О сопротивлении исцелению. В жизни и терапии

«Выживать легко. Трудно понять, как жить», -

сказала однажды Аннабелла своему психоаналитику Джойс МакДугалл.

Это парадокс, но многие действительно чувствуют себя живыми лишь тогда, когда не живут, а выживают. Когда есть эта острота, эта борьба, это внутреннее напряжение. И кажется, именно оно удерживает на плаву.
Это может проявляться по-разному. Кто-то постоянно балансирует на грани финансовой нестабильности, живет «впритык», будто бы не имея права на изобилие. Кто-то оказывается в отношениях, где невозможно расслабиться, где покой - редкость и тревожная пустота. Кто-то обустраивает свою профессиональную жизнь так, чтобы всегда оставаться в режиме острых дедлайнов и «пожаротушения». И даже просто хроническая тревога может стать тем спутником, с которым безопаснее, чем без него.

И тогда идея борьбы, выживания становится ценнее идеи спокойной, не экстренной жизни.

Почему так? Например, потому что у жизни есть конец - смерть. У выживания - нет конца, нет финала. Оно воспроизводимо, бесконечно и циклично. Как птица Феникс, возрождающаяся после гибели. И тогда идея выживания может стать способом избегать мысли о собственной смертности - ведь если все время немного умирать, можно не умереть однажды и всерьез.

Есть и другое популярное опасение: если я допущу улучшение - я перестану быть собой. Я стану кем-то другим. Успех, прогресс, изменения - даже в терапии (особенно в терапии) - могут восприниматься как угроза идентичности. И в этом смысле страдание - не только боль, но и способ остаться собой в знакомом «я».
Выздоравливать - значит взрослеть, обретать независимость, большую свободу. А взрослеть - это не только обретать, но еще и терять. Оставлять позади, расставаться с тем, что было рядом всю жизнь, чему сохранял верность несмотря на боль. Особенно это касается, конечно, не внешних осознаваемых атрибутов привычной трудной жизни, а внутренних и бессознательных.

Наконец, для многих людей сама мысль, что им может помочь терапия пугающе нова. В нее сложно поверить, ведь вера в эту мысль требует сотрудничества с терапевтом, допущения хоть немного другого опыта. Это не всем и не всегда дается легко. Как пишет Лиментани:

«Некоторые пациенты в душе верят, что их собственное лекарство, позволившее им выжить, предпочтительнее всего, что могу предложить я».

Конечно, лекарство здесь стоит читать в кавычках.
И это очень горькое бессознательное торжество, в котором провозглашается не жизнь, а верность болезненному циклу, верность выживанию, верность могущественной птице Феникс, которая сильнее всякой смерти.

Может быть настоящая перемена начинается не с желания полнокровной жизни, а с честного признания, как порой страшит эта жизнь, как страшит исцеление. И как страшно, когда помогает терапия.

«Болоньини: В конце концов, выносить мысль о том, что объекта рядом нет, думать о нем, вспоминать его — не самая очевидная внутренняя установка в современном образе жизни.

Когда-то люди отправляли друг другу письма по почте, зная, что письмо дойдет до любимого человека только через несколько дней и нужно приготовиться к ожиданию.
Сейчас, при наличии мобильных телефонов, это уже не так, всё происходит мгновенно. Кроме того, современное общество предоставляет нам массу возможностей для создания антиобъектов или альтернативных объектов, временно заменяющих основной и тем самым избавляющих от страданий, связанных с его отсутствием; таким образом, возникают ситуации, которые я называю «катамаранными» или «тримаранными» (парусники с двумя или тремя корпусами), в которых человек находится одной ногой здесь, другой там, распределяя внимание и балансируя между несколькими отношениями одновременно, только чтобы не страдать.

Николи: Можно сказать, что избегание боли является главной чертой нашего общества».

«Фрейд и меняющийся мир. Психоанализ современности и его проблемы» Стефано Болоньини, Лука Николи

Сегодняшнее страдание нередко вторит старым ранам:

«Более того, кажется, что разочарование, которое я испытываю здесь и сейчас, каким бы жестоким оно ни было, входит в резонанс, вступает в связь с травмами, траур по которым, как я понимаю, я так и не сумела завершить. Предпосылки своего теперешнего крушения я могу найти в потере, смерти кого-то или чего-то, что я некогда любила, или же в трауре по ним. Исчезновение этого необходимого существа по-прежнему лишает меня наиболее ценной части меня самой: я живу как рана или лишение, дабы в какой-то момент открыть, что моя боль — лишь отсрочка ненависти или желания заполучить власть над теми, что покинули меня. Моя депрессия показывает, что я не умею терять: быть может, я не смогла найти для потери достойной замены? Отсюда следует, что всякая потеря влечет потерю моего существа — и самого Бытия. Депрессивный человек оказывается сумрачным радикальным атеистом».

Юлия Кристева, «Черное солнце. Депрессия и меланхолия»

«Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех и обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, - знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной... Да встаньте же, сядьте, прошу вас очень, ведь все это тоже ложные жесты…»

Ф.М.Достоевский «Братья Карамазовы»

Сложность с правдой и ложью в том, что иногда как без лжи трудно сохранить жизнь, так и без правды невозможно чувствовать себя живым. Ведь ложь возникает там, где невыносима правда. И для каждой психики это будут свои места, закоулки, тупики. Обычно, ложь (в широком смысле, нечестность с собой) прикрывается универсальностью, общностью. Фрейд писал: «Массы никогда не знали жажды истины. Они требуют иллюзий, без которых они не могут жить». Поэтому правда она всегда субъективна, одинока, она не может быть универсальной истиной.

Достоевский точен в своем наблюдении: ложь себе — тонкая, почти неотличимая тропинка, ведущая от легкой неискренности к утрате подлинности. Тем не менее, она встроена в защитные конструкции, охраняет хрупкую постройку. Ложь себе — как попытка изобразить жизнь, не проживая её. Цена такой защиты велика. Человек, обманывающий себя, оказывается в замкнутом круге: чтобы не распасться — создает «приятные» обиды, из которых можно вылепить историю, поиграть ролями собственных страданий. И чем больше заигрывание с собственной драмой, тем менее различимы становятся подлинные чувства. Привычка «обижаться до удовольствия» — это не столько про инфантильность, сколько про отчаянную попытку оживить внутренний мир.

Правда о себе — несовершенна. Она может быть болезненна и ошеломляюща, как слишком яркий свет, как неожиданная пауза. Аналитическое пространство не предназначено для «вскрывания» правды, ведь такой взлом может привести к краху, — гораздо важнее создать среду для созревания честности, рождения и выдерживания правды в присутствии другого. Иногда требуется время, чтобы обрести смелость приблизиться к правде и позволить себе быть увиденным с ней. Такая правда не рождается в виде выводов или окончательных смыслов, она проживается и проявляется как часть субъектности. Мы ищем и прячемся от правды, но только в самом процессе ее поиска — в тревоге и надежде, несовершенстве — обретаем себя вновь.

А вот Достоевский указывает на самую болезненную причину ложности: нехватку опыта быть принятым просто так, «за милейшего человека». Без этого взгляда — того, что одновременно обозначает и наполняет само бытие, — человек словно вынужден маскироваться, играть, прятаться — чтобы не чувствовать стыда за существование:

«Не стыдиться столь самого себя, потому что от сего лишь все и выходит», - вы меня замечанием этим как бы насквозь прочкнули и внутри прочли. Именно мне все так и кажется, когда я к людям вхожу, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, так вот «давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь ваших мнений, потому что все вы до единого подлее меня!» Вот потому я и шут, от стыда шут, старец великий, от стыда. От мнительности одной и буяню. Ведь если б я только был уверен, когда вхожу, что все меня за милейшего и умнейшего человека сейчас же примут, - господи! какой бы я тогда был добрый человек!

Ф.М.Достоевский «Братья Карамазовы»

В продолжение темы — несколько цитат из книги Бессела ван дер Колка «Тело помнит всё»:

• «Чтобы знать, кем мы являемся – чтобы существовать как личность, – нам нужно знать (ну или хотя бы чувствовать, что мы знаем), что является и что было «реальным». Потеря этой способности – один из признаков того, что психоаналитик Уильям Нидерланд назвал «убийством души». Чтобы выжить, зачастую приходится отказывать себе в осознании происходящего, отрицать его, однако в результате человек теряет всякую связь с самим собой, со своими чувствами и перестает понимать, чему и кому он может доверять».

• «В детстве мы изначально находимся в центре своей собственной вселенной, интерпретируя все происходящее с эгоцентричной точки зрения. Когда наши родители или бабушка с дедушкой говорят нам, что мы самые милые, самые чудесные создания на земле, мы не ставим их слова под сомнение – должно быть, именно так и есть. И в глубине души, что бы мы еще ни узнали про себя, мы сохраним ощущение того, что мы просто прелесть. Как результат, когда судьба впоследствии сводит нас с кем-то, кто плохо с нами обходится, мы испытываем ярость. Это кажется неправильным, нам это незнакомо, непривычно. Когда же с ребенком жестоко обращаются либо пренебрегают им, у него формируется совсем иная внутренняя карта. На его самосознании остается отпечаток презрения и унижения, и мы, скорее, не сделаем первый шаг, думая, что «у него (или у нее) есть мой номер», и не станем протестовать, когда с нами будут плохо обращаться».

«Первая беременность, рывок от дочернего состояния к материнскому, — время эмоционального и психологического переворота. Однако, несмотря на эмоциональный кризис, который она провоцирует, это нормальная фаза развития и драгоценное время для эмоциональной подготовки к материнству. Во время беременности, особенно первой, оживают конфликты предыдущих этапов развития, и молодая женщина вынуждена разрешать их внутренне и внешне новым путем. Мы можем, таким образом, рассматривать первую беременность как кризисную точку в долгом поиске женской идентичности, как точку, из которой невозможен возврат.

Беременность – важный этап решения задачи отделения от матери и индивидуализации, задачи, которую женщина решает всю свою жизнь (Пайнз, 1982)».

Динора Пайнз «Бессознательное использование своего тела женщиной»

«Родители, принимая существование деструктивных импульсов ребенка и показывая, что они могут защитить себя от его агрессивности, могут уменьшить его страх относительно результатов его враждебных желаний. Вследствие этого внутренний объект переживается как менее уязвимый, а Самость — как менее деструктивная».

Мелани Кляйн «Чувство одиночества»

Продолжаем вдохновляться классикой. Из разговора Ивана и Алеши:

– Слишком понимаю, Иван: нутром и чревом хочется любить - прекрасно ты это сказал, и рад я ужасно за то, что тебе так жить хочется, - воскликнул Алеша. - Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить. Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?

– Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я и смысл пойму.

Ф.М. Достоевский «Братья Карамазовы»

«Есть состояние пронзительной, томительной ясности, отрешенности и ностальгической, острейшей, тоскливой или сладко-тоскливой ясности. В мысли (в том, что я называю мыслью и чего мы пока не знаем) даже беду можно воспринять на звенящей, пронзительной и, как ни странно, радостной ноте. Но что может быть радостным в беде?
Только то, что ты мыслишь, то есть сознание твоего сознания. Смешно думать, что, когда тебе больно, можно радоваться именно от этого, - радоваться можно лишь тому, что в этой боли выступило с пронзительной ясностью. Ты смотришь, опустив руки, и тем не менее никто не может отнять у тебя того, что ты видишь (если видишь). Это состояние может испытывать каждый. Но, во-первых, его трудно объяснить, а во-вторых, оно растворено в других состояниях».

Мераб Константинович Мамардашвили, «Беседы о мышлении»

«…Жестокая сторона жизни детей, их ревность, зависть или эксгибиционистское поведение едва замечались или вызывали лишь улыбку, так как такое поведение ребенка воздействовало на взрослых неожиданным образом, они скрывали свой шок за снисходительным смехом. Предполагалось, что дети еще ничего не знают о болезненных чувствах.

Психоаналитическое понимание позволяет относиться к ранним годам жизни как к закладке фундамента личностного развития, как к процессу укоренения молодого дерева. Ранние аспекты развития формируют корни, без которых живое дерево не может существовать. Глубокие отношения любви и заботы между ребенком и родителями позволяют развиваться крепким корням, которые обеспечивают чувство устойчивости и безопасности в «штормовые» периоды жизни. Недостаточная материнская забота и неблагоприятное окружение позволяют корням развиваться лишь поверхностно, что впоследствии, по всей видимости, дает недостаточную стабильность при кризисах развития».

Гертруда Дим-Вилле, «Первые годы жизни»

Можно многое сказать про значимость разочарования на пути к зрелости, про психический труд, который необходим для того, чтобы сдвинуть внутри то, что казалось несдвигаемым или создать то, чего там не было вовсе, про способность горевать, которая не замораживает, а наоборот, поддерживает в течение жизни, где у каждого полно больших и малых утрат, про время, которое соблазняет оставаться в одиночестве с многочисленными цифрровыми зеркалами.

Но сегодня хочется подчеркнуть важность способности очаровываться для взрослого. Она позволяет наполнять жизнь, не плыть по поверхности, а создавать. Очаровываться, чтобы влюбляться в других, чтобы погружаться в любимое дело, чтобы творить, чтобы инвестировать связи с людьми, чтобы интересоваться и желать.

С наступающим Новым годом, дорогие подписчики! Пусть внутри всегда будет место для очарования, желаний, любви и мечт ✨

По следам семинара о любви

«Любовь не требует ясности, она требует присутствия, не чистоты, а выдерживания, не исчерпывающего знания, а способности быть в том, что нас превосходит. И возможно, именно в этом ее поэтическое величие».

Психоаналитик Коротецкая Аурелия Ивановна

Добавлю цитаты известной французской пары мыслителей Юлии Кристевой и ее мужа Филиппа Соллерса из книги «Брак как произведение искусства»:

Ю.К.: «Я говорю о любви, которая включает в себя переход через невозможное — ни отрицание, ни принятие. Слово «тишина», по-моему, вполне применимо к области любовной алхимии. Погодите, сейчас я прочитаю вам на эту тему небольшой отрывок романа «Волшебные часы» («L'Horloge enchantée»), который я недавно закончила:
«Вы когда-нибудь ощущали абсолютную тишину, которая опускается на Землю перед закатом? Ее способно уловить без помех лишь ухо, внимательное к глубинному излучению, испускаемому людьми. Когда два человека слышат это излучение внутри себя, друг в друге и в окружающем мире, образуется то, что называют парой, в непостижимом значений этого слова. Никому другому туда нет входа. В этот момент мы стали подобием пары — он и я».

Вот так. Спасибо. А если эта тишина кажется невыносимой, если ее нельзя услышать — поскольку ее нужно не выносить, но слышать, сопровождать и даже видеть...
Именно — не бояться ее. Если эта гармония тишины отсутствует, ничего не происходит. Так что соединение одной тишины с другой — вот в чем заключается секрет композиции».

Ф.С.: «Любовные отношения между двумя людьми — это согласие между двумя детствами. Иначе ничего толком не выйдет».

Жаклин Шаффер о женском:

🌹 «Женственность вся на поверхности и призвана соблазнять, это приманка и маскарад, со всеми аксессуарами соблазна, что идет рука об руку с фаллическим и успокаивает мужской страх кастрации. Женское - оно внутри, невидимое и тревожащее, носитель всех опасных фантазий и страхов перед женским. Женственность - это тело, женское - это плоть».

🌹 «Страдание - это внутренний объект, зачастую обладающий большой ценностью, он возбуждает, и женские муки также могут стать наслаждением. Что вновь отсылает нас к женскому эротическому мазохизму.
«Ах, мне хотелось никогда не встречаться с Вами!» - пишет
«Португальская монахиня» (Роман в письмах от 1669 года); вслед она пишет: «Но лучше страдать любя, чем не знать вас».

🌹 «Почему «когда есть все для счастья», как в известной фразе, вдруг возникает чувство, что ничего больше не будет, что наслаждение жизнью ушло, смысл жизни пропал, что ход либидо замер, что невозможно больше верить в иллюзии, что будущее стало неинтересным?

И страх, и депрессивное состояние являются опытами, создающими человеческое существо, они связаны с интериоризацией и взрослением человека, попыткой справляться с конфликтами, разочарованием и потерями.

Депрессивное чувство (la grande tristezza - как писал Данте) рождается не каким-либо событием, а самим существованием.
Оно возникает при неизбежном столкновении человека с жизнью, с расставаниями, потерями, с переживанием нашего несовершенства, с присутствием несчастий, с неизбежностью смерти и старения, с бессмысленным опытом, с крахом границ. Оно имеет ценность «сигнала», указывая на возникновение невозможности справиться с этим опытом.
Такое переживание уровня экзистенциального кризиса может стать депрессивным провалом или же возможностью для перемен, как объектных, так и нарциссических.

Но может оказаться более выгодным, с точки зрения психической экономики, обратиться к сублиматорным способностям, для того, чтобы снизить переживания от потерь, будь то объектных или нарциссических, и наслаждаться ностальгией. Свободно отдаться тем ежедневным удовольствиям, что предоставляет жизнь, реинвестировать чувствительность и аутоэротизм; вдохновение, которое можно обратить в сторону природы, пейзажей, произведений искусства, а также в новые отношения, полные нежности, как в состояние бабушки, например, в литературную или артистическую деятельность.

Включение в психоаналитическую авантюру способно также реинвестировать новую объектную или нарциссическую инвестицию, ориентированную на утешение, принятие ограничений и отказ от иллюзий. Нарциссической выгодой станет в этом случае открытие психической работы, внутренней жизни, новая способность выдержать все то, что случится в существовании, и получать удовольствие от жизни».

Французский психоаналитик Жаклин Шаффер, статья «Риск потери. Страхи и депрессия по-женски» в переводе Коротецкой А.И.

Иллюстрация Т. В. Шишмаревой к рассказу А. П. Чехова «Учитель словесности»

Мем своего времени от Чехова в рассказе «Учитель словесности» (1889, 1894).

Принцип удовольствия; влюбленность главного героя Никитина:

«Самыми счастливыми днями у него были теперь воскресенья и праздники, когда он с утра до вечера оставался дома».

«То, что в ее словах было справедливо, казалось ему необыкновенным, изумительным; то же, что расходилось с его убеждениями, было, по его мнению, наивно и умилительно».

VS Принцип реальности

«Какой вздор! – успокаивал он себя.  – Ты – педагог, работаешь на благороднейшем поприще… Какого же тебе еще нужно другого мира? Что за чепуха!» Но тотчас же он с уверенностью говорил себе, что он вовсе не педагог, а чиновник, такой же бездарный и безличный…»

«Ему казалось, что все они были заняты только тем, что тщательно скрывали свое невежество и недовольство жизнью, и сам он, чтобы не выдать им своего беспокойства, приятно улыбался и говорил о пустяках».

«Он догадывался, что иллюзия иссякла и уже начиналась новая, нервная, сознательная жизнь, которая не в ладу с покоем и личным счастьем».

«Где я, боже мой?! Меня окружает пошлость и пошлость».

Зачем говорить о прошлом?

«Рассказы о прошлом во многом определяют для нас, «что же на самом деле произошло», поскольку в них отобраны лишь некоторые из множества пережитых событий.

А что происходит, если пережитое прошлое и рассказанное прошлое очень сильно расходятся или даже противоречат друг другу? В связи с этим нужно иметь в виду, что истории о прошлом, особенно «официальные», обычно создаются ребенком с «помощью» родителей. Это результат совместного творчества. Например, ребенок, подвергающийся физическим наказаниям, рассказывает историю, в которой он оправдывает своих родителей: «Они бьют меня потому, что очень заботятся обо мне». Эта история может удержать окружающих от конфликта с родителями наказываемого ребенка и, тем самым, спасти ребенка от новых побоев. Но опасность в том, что ребенок сам может поверить в эту историю, она может стать тем, что он считает правдой о самом себе. Девочка рассказывает, что ее мама — самая любящая и веселая из всех мам. Она все время с ней играет. В то же время ребенок ощущает, что мать слишком вовлечена в игру и играет больше для себя, чем для дочери, что во время совместной игры мама уходит в собственный мир. Создание «правдивой» истории для этой девочки может стать процессом болезненным и вызвать замешательство... Итак, создание таких историй может приводить к искаженному восприятию реальности и закреплять его, тем самым определяя последующие психические расстройства. Действительно, значительная часть работы психотерапевтов связана с «раскапыванием», извлечением на свет и точным описанием реально пережитой действительности человека, последующим сравнением ее с рассказанной и приведением их в достаточно гармоничное соответствие путем изменения одной или обеих. Обычно изменяются рассказанные истории.

При нормальном развитии создание историй выполняет важную функцию: поддерживает постоянный процесс самоопределения, поиска ответов на вопросы — кто я, какой я? Когда ребенок рассказывает о том, что случилось в детском саду, или что он ел на завтрак, или как он ходил с мамой в магазин, или как поссорился с сестрой, он не только определяет прошлое — он создает свою идентичность. Создавать и рассказывать истории — это все равно что участвовать в семинаре по самопознанию, где можно проводить эксперименты по «становлению самим собой». Это принципиально важно, поскольку так же постоянно и непрерывно, как растет и развивается ребенок, изменяется его идентичность. Маленькому человеку надо экспериментировать сразу с несколькими версиями себя — от общественных до самых личных».

Стерн Д.Н «Дневник младенца»

В кабинете очень заметно, когда то, что говорится, является правдой для человека, а что стало историей для защиты от конфликтов, внутренних и внешних. Психотерапия восстанавливает субъективную правду, открывая пространство для переживания прошлого и полноты жизни в настоящем.

«Все они одинаковые», «ты всегда так делаешь», «никому нельзя верить», «мне постоянно не везет»…

Если можно дать совет, как разрушить личное, субъективное, творческое, содержательное, то нужно просто все обобщать.

Обобщение защищает от случайности, столкновения с утратой «знания». Получается, чтобы снизить тревогу, чтобы упростить психическую работу, можно сказать: «Мне все ясно».

Платой становится жизнь. Живое, противоречивое, странное, другое. Вместо вопросов есть ложные ответы, вместо интереса к себе или другому – схема, вместо конкретного момента – размытое «всегда».

Обобщая, можно снизить риск уязвимости от пребывания внутри ситуации, чувств, переживания, но одновременно повышается риск растерять желания, соединенность с телесным и психическим. То есть встречи не происходит. Ни с собой, ни с другим.

А честность, интерес – они в деталях. Чем большее деталей и маленьких моментов, тем полнокровнее жизнь.

Гераклит говорил, что «никакой человек не может дважды войти в ту же самую реку, река будет не той, и он будет не тем человеком»

Конечно, без обобщений жизнь сложнее: другой непредсказуем,
отношения не просчитаны, приходится выдерживать паузу, не зная заранее, чем она закончится.

Но, может, зрелость начинается именно здесь? В способности оставаться в контакте, быть открытым, когда определённости недостаточно.

💡 «Для меня наиболее фундаментальный психоаналитический принцип заключается в том, что аналитик относится к своему пациенту — и ко всем, кого затрагивает жизнь этого пациента, — гуманно, сохраняя уважение к человеческому достоинству. Этот принцип является Полярной звездой психоанализа; это точка отсчета, относительно которой определяется всё остальное».

💡 «Я считаю, что психоанализ не может существовать в условиях, когда аналитик допускает проявления крайней негуманности со стороны пациента, например, оставление малолетних детей без присмотра на долгое время или истязание и убийство животных. При таких обстоятельствах аналитик должен не перестать быть психоаналитиком, а стать психоаналитиком, делающим что-то другое (Winnicott, 1962)».

💡 «Гуманность в аналитическом сеттинге не является синонимом уменьшения психологической боли пациента (если только боль не достигает невыносимых масштабов или продолжительности); психологическая боль необходима для аналитического процесса. Боль указывает путь и определяет последовательность психологической работы, которую необходимо проделать. Попытки пациента прийти к психологическим изменениям неизбежно сопровождаются страхом и болью, поскольку они означают отказ от тех способов самозащиты, которые в младенчестве и детстве играли важнейшую роль для сохранения его рассудка (и, следовательно, для выживания). Эти способы бытия, которые пациент ощущал и продолжает бессознательно ощущать необходимыми для его рассудка/выживания, в то же время серьезно ограничивают то, как он может проживать свою текущую жизнь. Часто пациент бессознательно, амбивалентно обращается к аналитику именно с этой дилеммой — несовместимостью безопасности и развития».

💡 «Помогая пациенту встретиться с правдой его эмоционального опыта, аналитик уважительно относится к тем способам, которые пациент (начиная с младенчества) находит для защиты своего рассудка. Ритм и темп усилий пациента, стремящегося взглянуть в глаза правде своего эмоционального опыта, определяются самим пациентом.
Задачей аналитика в значительной мере является поддержание напряжения между потребностью пациента в безопасности и его потребностью в правде».

Томас Огден «Это искусство психоанализа: сновидеть неприснившиеся сны и прерванные крики»