Извне внутрь, изнутри вовне

Иногда люди хотят изменить свое внутреннее состояние посредством внешних изменений – от новой прически, операции до «помещения» себя в системы шаблонов, тестов, категорий. Правда, «косметические» решения не ведут к глубинным изменениям. Желание узнать себя естественно, но можно ли это сделать без опыта узнавания другим, без отношений… Поэтому психотерапевтические отношения. В рассказе человека о себе, о своем страдании сосуществует множество слоев. В каждом слое свои аккорды.

У психотерапии есть внешние условия процесса и внутреннее содержание сеанса. У всех есть внешняя реальность, есть внутренняя; есть тело и психика.

В этих парах нет линейности, одно взаимосвязано с другим, взаимопроницаемо. Рождаясь, каждый ребенок осваивает сначала тело. Телесный язык становится первым. Но одновременно на фоне телесности открывается и мир отношений. Для каждого этот мир субъективен. Отсюда и появляются эти «слои»: исторический, невербальный, внешний, фантазируемый, символический и т.д. У каждого расставлены свои акценты, поэтому в психотерапии мы не можем применять ко всем один трафарет лечения. В индивидуальной психоаналитической психотерапии техника изобретается, рождается заново во взаимодействии двух.

Целостность, ясность появляются тогда, когда есть место и хаосу в предложенных для него рамках. Развитие происходит не вперед или назад, а в одновременности непрерывного переплетения. Здесь движение является процессом, а не финальной точкой. Тогда человек может ощутить, что его история – не линейный сюжет, а полифония, где даже тишина между словами становится частью исцеляющего языка.

Работа художницы Victoria Manganiello из серии «Woven paintings»

Комментарий к работе:

The woven structure is a powerful representation of strength and weakness. I create my own canvases to produce paintings that illustrate the possibilities of working in multiple dimensions by adding depth and texture to the spatial aspects of the piece and the dimension of time.

"Сплетенная структура — мощное представление силы и слабости. Я создаю свои собственные полотна для создания картин, которые иллюстрируют возможности работы в нескольких измерениях, добавляя глубину и текстуру пространственным аспектам произведения и измерению времени".

О важности игры, воображения, фантазий

Если символическое мышление не развито, то гораздо тяжелее переживать происходящее вовне. Все ранит чрезмерно, потому что недостаточно пространства между внешней границей и внутренней. В таком случае развитие этого мышления, создание пространства может занимать значимую часть психоаналитической психотерапии.

* «Надо остерегаться переизбытка ясности и здравого смысла: это превращает жизнь в ощипанную птицу, лишая ее самых прекрасных перьев».

«Воздушные змеи» Ромен Гари

* «Воображение играет важнейшую роль в обеспечении качества нашей жизни. Оно позволяет нам сбегать от повседневной рутины, фантазируя о путешествиях, еде, сексе, влюбленности, либо о том, как последнее слово осталось за нами – в общем, обо всем том, что делает нашу жизнь интересной. Воображение позволяет нам увидеть новые возможности – это незаменимый трамплин для исполнения наших желаний. Оно разжигает нашу изобретательность, избавляет от скуки, облегчает боль, усиливает наслаждение и обогащает наши отношения с самыми близкими. Когда люди постоянно и неконтролируемо возвращаются к своему прошлому, вспоминая момент, когда они в последний раз испытывали яркие, живые эмоции, были чем-то по-настоящему увлечены, то они страдают от неспособности проявлять воображение, от потери гибкости мышления. Без воображения нет никакой надежды, никаких шансов представить светлое будущее, человеку некуда податься, не к чему стремиться».

«Тело помнит всё» Бессел Ван дер Колк

* «Д. Винникотт показал, насколько иллюзия важна для здорового развития психики. Принятие разочарования предполагает, что пребывание во власти иллюзий – необходимый этап нашего развития. Если этот период отсутствует, слишком раннее столкновение с реальностью пагубно действует на процесс развития».

«Направляющие идеи современного психоанализа» А. Грин

Симпатия

Слово происходит от греческого συμπάθεια (sumpatheia), σύν (sýn), означающего вместе, и от πάθος (pathos) - страдание, чувство (от πάσχω - pascho, «быть затронутым, страдать»). Первоначально оно означало «сострадание» или «соболезнование» — значение, сохранившееся, например, в английском языке.

Значит ли это, что нам симпатичен тот, с кем мы можем вместе страдать, чьи чувства резонируют с нашими, или тот, кто понимает нашу боль? Возможно, симпатия — это естественная близость, возникающая там, где переживания одного находят отзвук в другом.

В музыке симпатия – это состояние двух струн или, в более общем случае, двух звуковых тел, второе из которых начинает резонировать, когда первое издает звук. «Между струнами одного и того же звука существует симпатия. Это несомненно, поскольку они действуют друг на друга; ведь именно это и означает слово», - Николя Малебранш.

Подобно струнам, люди чувствуют симпатию не из волевого решения, а непроизвольно. Симпатия возникает как спонтанный отклик души. В эпоху культа осознанности эта мысль может вызывать сопротивление: есть стремление владеть собой, быть осознанными до мозга костей, натренировать осознанность, чтобы больше не сталкиваться с разочарованиями, грустью, неудачами. Тогда как во многом на наши чувства, выборы, построение отношений влияет бессознательное. Его хочется исключить из уравнения, но что тогда остается от жизни?

Умение чувствовать — это всегда диалог с неочевидным, возможность улавливать нюансы и полутона. Удовольствие от жизни и отношений рождается там, где есть место неопределенности, недосказанности, незнанию. В психотерапии мы приглашаем говорить, а не действовать, но порой самое важное проявляется не в словах, а в паузах, взглядах, в том, что появляется между двумя, но необязательно озвучено. Возможно, именно в готовности принять и выдержать эту «музыку бессознательного» — дрожь струн, непредсказуемые созвучия или их тишину — и кроется секрет подлинной близости.

«Танец» Анри Матисс

«Я полагаю, в жизни можно провести точную границу между молодостью и старостью. Молодость кончается вместе с эгоизмом, старость начинается с жизни для других. Я вот что имею в виду: молодые люди получают от жизни много наслаждений и много страданий, потому что живут только для себя. Им важно каждое желание, каждая фантазия; каждая радость пьется до дна, но и каждое страдание тоже, а кое-кто, увидев, что его желания неисполнимы, сразу отвергает и самую жизнь. Это свойственно молодости. Однако для большинства людей наступает время, когда все меняется, когда они живут больше для других, отнюдь не из добродетели, а совершенно естественно. Большинству это дает семья. Когда у человека есть дети, он меньше думает о себе и о своих желаниях. Другие отрешаются от эгоизма во имя службы, политики, во имя искусства и науки. Молодости хочется играть, старости - работать. Никто не женится ради того, чтобы иметь детей, однако, когда у человека появятся дети, они заставят его измениться, и под конец он увидит, что ведь все совершалось только для них. Это связано с тем, что молодежь хоть и охотно говорит о смерти, но все же никогда о ней не думает. У стариков все наоборот.
Молодые надеются жить вечно и могут поэтому во всех своих желаниях и замыслах иметь в виду только себя. Старики уже заметили, что где-то есть предел и что все, что человек приобретает или делает для одного себя, в конце концов проваливается в дыру и оказывается напрасным. Поэтому ему нужно другое — вечность и вера в то, что он работает не только на червей. Для того у него и есть жена, и ребенок, и дело, и служба, и отечество - чтобы он знал, ради кого он ежедневно ломается и надрывается. И тут твой друг совершенно прав: человек более доволен, когда он живет для других, чем когда для одного себя. Только незачем старикам пыжиться и выдавать это за героизм, ничего такого нет. К тому же из самых пылких юнцов получаются наилучшие старики, а вовсе не из тех, кто и в школе уже подделывался под дедушек».

Герман Гессе «Гертруда». Слова отца к сыну.

Рамышление вслед. Гессе показывает нам полюсы юности и зрелости. Так ли однозначна граница?
Вряд ли из этого можно вывести обобщающую формулу. Но мы точно задумываемся, когда сталкиваемся с обратным: не по возрасту "взрослым" ребенком или инфантильным взрослым... (Тут вспоминается история Бенджамина Баттона, чья жизнь буквально шла вспять)

Человек тогда может стать зрелым, когда чувствует, что ему достаточно (и сначала это внутренняя наполненность, а не внешний достаток), чтобы смочь отдавать, а не только брать. Это созвучно идее Винникотта о «достаточно хорошей матери»: лишь ощутив безопасную опору внутри, человек перестаёт цепляться за мир как за источник насыщения. Впрочем, способность отдавать не исключает естественного желания получать.

Цитата открывает нам и путь для размышлений о сложности современности, когда среда приглашает ко вседоступности, всемогуществу, безлимитности. Тело может не стареть, морщины можно стереть, яйцеклетки заморозить и т.д. Где это окажется ловушкой, а где использованием во благо зависит от истории каждого отдельного человека. Время же остаётся неумолимым, напоминая о реальности и быстротечности момента. Одних это подталкивает к взрослению, другим так страшно лишиться фантазийной "вечности", что отрицаются все утраты и изменения. В таком случае невозможно и получить настоящее удовольствие от собственной жизни, ведь лишь признав хрупкость мгновения, мы учимся чувствовать его вкус.

Психотерапия, как и жизнь, во многом связана с гореванием, что идет рука об руку с присвоением, признанием и способностью к удовольствию. Переставая бежать от собственных ограничений, человек обретает свободу.

…«нормальность» не
является аналитическим понятием и не могла бы им быть.

Для аналитика говорить о нормальности все равно, что говорить об обратной
стороне Луны. Конечно, мы можем ее вообразить, послать ракету, сделать
снимки, даже заключить в рамки теории, чтобы объяснить происхождение, —
но куда это нас приведет? Это не наша территория и едва ли наша планета».

Джойс МакДугалл «Речь в защиту некоторой анормальности»

«…сновидение никогда не занимается вещами, которые недостойны занимать нас также и днём, и мелочи, не трогающие нас днём, также не способны последовать за нами в сон».

З. Фрейд «О сновидении» (1901)

То, что иногда кажется незначимым, может стать ниточкой, ведущей к открытию полотна. В сон не попадает неважное. Порой абсурдный или тривиальный элемент сна скрывает глубокое переживание, страх или желание, которые недоступны сознанию днем.

О сопротивлении исцелению. В жизни и терапии

«Выживать легко. Трудно понять, как жить», -

сказала однажды Аннабелла своему психоаналитику Джойс МакДугалл.

Это парадокс, но многие действительно чувствуют себя живыми лишь тогда, когда не живут, а выживают. Когда есть эта острота, эта борьба, это внутреннее напряжение. И кажется, именно оно удерживает на плаву.
Это может проявляться по-разному. Кто-то постоянно балансирует на грани финансовой нестабильности, живет «впритык», будто бы не имея права на изобилие. Кто-то оказывается в отношениях, где невозможно расслабиться, где покой - редкость и тревожная пустота. Кто-то обустраивает свою профессиональную жизнь так, чтобы всегда оставаться в режиме острых дедлайнов и «пожаротушения». И даже просто хроническая тревога может стать тем спутником, с которым безопаснее, чем без него.

И тогда идея борьбы, выживания становится ценнее идеи спокойной, не экстренной жизни.

Почему так? Например, потому что у жизни есть конец - смерть. У выживания - нет конца, нет финала. Оно воспроизводимо, бесконечно и циклично. Как птица Феникс, возрождающаяся после гибели. И тогда идея выживания может стать способом избегать мысли о собственной смертности - ведь если все время немного умирать, можно не умереть однажды и всерьез.

Есть и другое популярное опасение: если я допущу улучшение - я перестану быть собой. Я стану кем-то другим. Успех, прогресс, изменения - даже в терапии (особенно в терапии) - могут восприниматься как угроза идентичности. И в этом смысле страдание - не только боль, но и способ остаться собой в знакомом «я».
Выздоравливать - значит взрослеть, обретать независимость, большую свободу. А взрослеть - это не только обретать, но еще и терять. Оставлять позади, расставаться с тем, что было рядом всю жизнь, чему сохранял верность несмотря на боль. Особенно это касается, конечно, не внешних осознаваемых атрибутов привычной трудной жизни, а внутренних и бессознательных.

Наконец, для многих людей сама мысль, что им может помочь терапия пугающе нова. В нее сложно поверить, ведь вера в эту мысль требует сотрудничества с терапевтом, допущения хоть немного другого опыта. Это не всем и не всегда дается легко. Как пишет Лиментани:

«Некоторые пациенты в душе верят, что их собственное лекарство, позволившее им выжить, предпочтительнее всего, что могу предложить я».

Конечно, лекарство здесь стоит читать в кавычках.
И это очень горькое бессознательное торжество, в котором провозглашается не жизнь, а верность болезненному циклу, верность выживанию, верность могущественной птице Феникс, которая сильнее всякой смерти.

Может быть настоящая перемена начинается не с желания полнокровной жизни, а с честного признания, как порой страшит эта жизнь, как страшит исцеление. И как страшно, когда помогает терапия.

«Болоньини: В конце концов, выносить мысль о том, что объекта рядом нет, думать о нем, вспоминать его — не самая очевидная внутренняя установка в современном образе жизни.

Когда-то люди отправляли друг другу письма по почте, зная, что письмо дойдет до любимого человека только через несколько дней и нужно приготовиться к ожиданию.
Сейчас, при наличии мобильных телефонов, это уже не так, всё происходит мгновенно. Кроме того, современное общество предоставляет нам массу возможностей для создания антиобъектов или альтернативных объектов, временно заменяющих основной и тем самым избавляющих от страданий, связанных с его отсутствием; таким образом, возникают ситуации, которые я называю «катамаранными» или «тримаранными» (парусники с двумя или тремя корпусами), в которых человек находится одной ногой здесь, другой там, распределяя внимание и балансируя между несколькими отношениями одновременно, только чтобы не страдать.

Николи: Можно сказать, что избегание боли является главной чертой нашего общества».

«Фрейд и меняющийся мир. Психоанализ современности и его проблемы» Стефано Болоньини, Лука Николи

Сегодняшнее страдание нередко вторит старым ранам:

«Более того, кажется, что разочарование, которое я испытываю здесь и сейчас, каким бы жестоким оно ни было, входит в резонанс, вступает в связь с травмами, траур по которым, как я понимаю, я так и не сумела завершить. Предпосылки своего теперешнего крушения я могу найти в потере, смерти кого-то или чего-то, что я некогда любила, или же в трауре по ним. Исчезновение этого необходимого существа по-прежнему лишает меня наиболее ценной части меня самой: я живу как рана или лишение, дабы в какой-то момент открыть, что моя боль — лишь отсрочка ненависти или желания заполучить власть над теми, что покинули меня. Моя депрессия показывает, что я не умею терять: быть может, я не смогла найти для потери достойной замены? Отсюда следует, что всякая потеря влечет потерю моего существа — и самого Бытия. Депрессивный человек оказывается сумрачным радикальным атеистом».

Юлия Кристева, «Черное солнце. Депрессия и меланхолия»

«Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех и обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, - знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной... Да встаньте же, сядьте, прошу вас очень, ведь все это тоже ложные жесты…»

Ф.М.Достоевский «Братья Карамазовы»

Сложность с правдой и ложью в том, что иногда как без лжи трудно сохранить жизнь, так и без правды невозможно чувствовать себя живым. Ведь ложь возникает там, где невыносима правда. И для каждой психики это будут свои места, закоулки, тупики. Обычно, ложь (в широком смысле, нечестность с собой) прикрывается универсальностью, общностью. Фрейд писал: «Массы никогда не знали жажды истины. Они требуют иллюзий, без которых они не могут жить». Поэтому правда она всегда субъективна, одинока, она не может быть универсальной истиной.

Достоевский точен в своем наблюдении: ложь себе — тонкая, почти неотличимая тропинка, ведущая от легкой неискренности к утрате подлинности. Тем не менее, она встроена в защитные конструкции, охраняет хрупкую постройку. Ложь себе — как попытка изобразить жизнь, не проживая её. Цена такой защиты велика. Человек, обманывающий себя, оказывается в замкнутом круге: чтобы не распасться — создает «приятные» обиды, из которых можно вылепить историю, поиграть ролями собственных страданий. И чем больше заигрывание с собственной драмой, тем менее различимы становятся подлинные чувства. Привычка «обижаться до удовольствия» — это не столько про инфантильность, сколько про отчаянную попытку оживить внутренний мир.

Правда о себе — несовершенна. Она может быть болезненна и ошеломляюща, как слишком яркий свет, как неожиданная пауза. Аналитическое пространство не предназначено для «вскрывания» правды, ведь такой взлом может привести к краху, — гораздо важнее создать среду для созревания честности, рождения и выдерживания правды в присутствии другого. Иногда требуется время, чтобы обрести смелость приблизиться к правде и позволить себе быть увиденным с ней. Такая правда не рождается в виде выводов или окончательных смыслов, она проживается и проявляется как часть субъектности. Мы ищем и прячемся от правды, но только в самом процессе ее поиска — в тревоге и надежде, несовершенстве — обретаем себя вновь.

А вот Достоевский указывает на самую болезненную причину ложности: нехватку опыта быть принятым просто так, «за милейшего человека». Без этого взгляда — того, что одновременно обозначает и наполняет само бытие, — человек словно вынужден маскироваться, играть, прятаться — чтобы не чувствовать стыда за существование:

«Не стыдиться столь самого себя, потому что от сего лишь все и выходит», - вы меня замечанием этим как бы насквозь прочкнули и внутри прочли. Именно мне все так и кажется, когда я к людям вхожу, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, так вот «давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь ваших мнений, потому что все вы до единого подлее меня!» Вот потому я и шут, от стыда шут, старец великий, от стыда. От мнительности одной и буяню. Ведь если б я только был уверен, когда вхожу, что все меня за милейшего и умнейшего человека сейчас же примут, - господи! какой бы я тогда был добрый человек!

Ф.М.Достоевский «Братья Карамазовы»

В продолжение темы — несколько цитат из книги Бессела ван дер Колка «Тело помнит всё»:

• «Чтобы знать, кем мы являемся – чтобы существовать как личность, – нам нужно знать (ну или хотя бы чувствовать, что мы знаем), что является и что было «реальным». Потеря этой способности – один из признаков того, что психоаналитик Уильям Нидерланд назвал «убийством души». Чтобы выжить, зачастую приходится отказывать себе в осознании происходящего, отрицать его, однако в результате человек теряет всякую связь с самим собой, со своими чувствами и перестает понимать, чему и кому он может доверять».

• «В детстве мы изначально находимся в центре своей собственной вселенной, интерпретируя все происходящее с эгоцентричной точки зрения. Когда наши родители или бабушка с дедушкой говорят нам, что мы самые милые, самые чудесные создания на земле, мы не ставим их слова под сомнение – должно быть, именно так и есть. И в глубине души, что бы мы еще ни узнали про себя, мы сохраним ощущение того, что мы просто прелесть. Как результат, когда судьба впоследствии сводит нас с кем-то, кто плохо с нами обходится, мы испытываем ярость. Это кажется неправильным, нам это незнакомо, непривычно. Когда же с ребенком жестоко обращаются либо пренебрегают им, у него формируется совсем иная внутренняя карта. На его самосознании остается отпечаток презрения и унижения, и мы, скорее, не сделаем первый шаг, думая, что «у него (или у нее) есть мой номер», и не станем протестовать, когда с нами будут плохо обращаться».

«Первая беременность, рывок от дочернего состояния к материнскому, — время эмоционального и психологического переворота. Однако, несмотря на эмоциональный кризис, который она провоцирует, это нормальная фаза развития и драгоценное время для эмоциональной подготовки к материнству. Во время беременности, особенно первой, оживают конфликты предыдущих этапов развития, и молодая женщина вынуждена разрешать их внутренне и внешне новым путем. Мы можем, таким образом, рассматривать первую беременность как кризисную точку в долгом поиске женской идентичности, как точку, из которой невозможен возврат.

Беременность – важный этап решения задачи отделения от матери и индивидуализации, задачи, которую женщина решает всю свою жизнь (Пайнз, 1982)».

Динора Пайнз «Бессознательное использование своего тела женщиной»

«Родители, принимая существование деструктивных импульсов ребенка и показывая, что они могут защитить себя от его агрессивности, могут уменьшить его страх относительно результатов его враждебных желаний. Вследствие этого внутренний объект переживается как менее уязвимый, а Самость — как менее деструктивная».

Мелани Кляйн «Чувство одиночества»

Продолжаем вдохновляться классикой. Из разговора Ивана и Алеши:

– Слишком понимаю, Иван: нутром и чревом хочется любить - прекрасно ты это сказал, и рад я ужасно за то, что тебе так жить хочется, - воскликнул Алеша. - Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить. Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?

– Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я и смысл пойму.

Ф.М. Достоевский «Братья Карамазовы»

«Есть состояние пронзительной, томительной ясности, отрешенности и ностальгической, острейшей, тоскливой или сладко-тоскливой ясности. В мысли (в том, что я называю мыслью и чего мы пока не знаем) даже беду можно воспринять на звенящей, пронзительной и, как ни странно, радостной ноте. Но что может быть радостным в беде?
Только то, что ты мыслишь, то есть сознание твоего сознания. Смешно думать, что, когда тебе больно, можно радоваться именно от этого, - радоваться можно лишь тому, что в этой боли выступило с пронзительной ясностью. Ты смотришь, опустив руки, и тем не менее никто не может отнять у тебя того, что ты видишь (если видишь). Это состояние может испытывать каждый. Но, во-первых, его трудно объяснить, а во-вторых, оно растворено в других состояниях».

Мераб Константинович Мамардашвили, «Беседы о мышлении»