Это даже не технологическими "окнами" можно назвать, а провалами целыми, потому что бензовоз приходит в 4 утра, люди, конечно, выстраиваются в очередь ещё с вечера. Идёт продажа до часу дня, и она снова закрывается. И люди снова выстраиваются в очередь, ожидают открытия. И это безо всяких бензовозов. То есть она снова в какой-то момент включается, производит отпуск топлива и выключается. По нашим предположениям, они просто равномерно расходуют запас топлива. То есть им привезли 60 тонн, к примеру. И они вынуждены продавать, скажем, в течение 5 дней. А если у них не будет таких перерывов, то они продадут это буквально за 1 день. При этом топливо у них в цистернах под землёй точно имеется.

Все приложения показывают, что на конкретной АЗС, на которую я заехал, бензин есть. А реально везде стоят нули на ценниках, на всех пистолетах висят шильдики "выключен", "не работает" и так далее. И дальше делается очень простое упражнение. Запускается вот эта цифровая заправка, снимается пистолет, вставляется в бак, и пока персонал не сообразит, что поправка пошла там по камерам, можно литра 3 получить. Просто вручную выключают колонку, прибегает персонал, начинает размахивать руками, кричать. О чём это говорит? Это говорит о том, что шильдики висят не потому, что там нет бензина, а потому, что так решил владелец АЗС.

Я думаю, здесь совпало сразу несколько обстоятельств. Изначально широкую огласку дело получило из-за несоразмерно сурового наказания, назначенного по совокупности приговоров. К тому же сама РПЦ после письма с покаяниями запросила смягчение приговора. А тот факт, что именно прокуратура выступила с кассационным представлением, в котором просила смягчить наказание, я думаю, свидетельствует о том, что прокурорам поступил, скажем так, "сигнал", что дело зашло слишком далеко, чем это было необходимо для достижения показательно-воспитательного эффекта.

Итак, представим: на дворе 2050 год. Урсула фон дер Ляйен, которой вопреки всему удалось в седьмой раз занять пост главы Еврокомиссии, выходит к журналистам. Все тут же замолкают. — Спустя 28 лет России так и не удалось захватить Украину, — говорит она. Несмотря на то, что ей уже 92 года, голос главы Еврокомиссии неожиданно бодр. — Поэтому мы представляем 137-ой пакет санкций. В зале пауза и тишина, один из репортеров зевает. Санкции, по словам фон дер Ляйен, включают новые суда теневого флота — в дополнение к четырем тысячам других. Также запрещается экспорт тех немногих товаров, которые Россия получает из Европы — преимущественно рюмок из Германии. Еще — въезд на территорию ЕС для российских бойцов боев без правил и дрессировщиков медведей. Очередные ограничения на импорт: на этот раз российского пива, борща и большинства видов сыра (за исключением российской моцареллы, которую, как ни странно, теперь обожают французы). Урсула при этом продолжает: «Наши санкции наносят ощутимый удар и глубоко подрывают возможности России. Рано или поздно Россия будет вынуждена сесть за стол переговоров благодаря нашим санкциям». После этих слов она уходит. Как обычно, вопросы не предусмотрены, но запрет тут лишний. После 136 пакетов санкций ни один журналист уже даже не пытается задавать вопросы. Занавес. Этот гипотетический сценарий, к сожалению, лишь немногим абсурднее того, что происходит в Европе на самом деле. И это логика, ведущая в тупик. Одними только санкциями Брюссель не сможет заставить Россию сесть за стол переговоров. Экономическую удавку можно затягивать все туже, но русский медведь от этого не задохнется. После почти четырех с половиной лет конфликта и многочисленных ошибочных прогнозов о скором экономическом крахе России (достаточно вспомнить заявление фон дер Ляйен в 22 году о том, что российская финансовая система находится на ИВЛ) это должно быть очевидно. Более того, это следовало понимать с самого начала. Конечно, назвать состояние российской экономики благополучным нельзя. Но в некоторых отношениях она выглядит даже более устойчивой, чем прежде. Потому необходимо, чтобы Брюссель признал очевидное: именно успехи Украины на поле боя, а не экономическое давление, в конечном итоге определят, когда Россия вступит в переговоры и захочет ли это вообще делать.