Балет "Нуреев" сняли с репертуара Большого театра. Как сообщил гендиректор ГАБТ Владимир Урин, спектакль подпадает под действие закона, запрещающего пропаганду нетрадиционных ценностей.

Новость практически из прошлого:
Примерно про 20-30е годы: "Правда, один раз мы все же попали в балет на гастроли Мариинки. Поскольку все старые спектакли все еще были запрещены, а новые только создавались, театры прибегали к немыслимым ухищрениям. Так, балет, который мы смотрели, именовался "Сон красноармейца Иванова". Красноармеец Иванов стоит на посту. Потом его сменяют. Он танцует в казарму, снимает шинель и сапоги — и засыпает. Ему снится сон... что бы вы думали? Конечно, "Лебединое озеро". В финале красноармеец Иванов просыпается, надевает шинель и сапоги и танцует на пост. Занавес."

Открыл для себя индийского министра иностранных дел.
До сих пор нахожусь под впечатлением.
Краткий вывод - индийцы - ничего не забывают. И добро - так же хорошо помнят как и зло. Хотя прошло уже 70 лет.
А ещё - они так же как и я - дико ненавидят высокомерное отношение к себе.
Видео к ознакомлению:
1. https://www.youtube.com/watch?v=mEzI6VmDqVk
2. https://www.youtube.com/watch?v=s6yp7yNpAEA

Макс Ильинов про Ноордзея еще написал в своем канале. Я его читаю, кажется, уже столько, сколько пользуюсь телеграмом. Редкий случай. Вот и вы читайте, не откладывайте — https://t.me/neurotypish

В сущности, для меня нет разницы между преподаванием и архивными изысканиями: в первом случае я обращаюсь к своим будущим коллегам, а во втором — к сотоварищам из прошлого.

— Геррит Ноордзей «Штрих. Теория письма». Издатель Д. Аронов, Москва 2013

Геррит Ноордзей недооценён и толком не отрефлексирован (?) как опытный анархо-практик. «Образование — это всё, что принимает ребенка всерьез в его игре. Все остальное, педагогическое оно или нет, — это не образование, а террор». [Gerrit Noordzij, “Letterletter. An inconsistent collection of tentative theories that do not claim any other authority than that of common sense”]

Позиция радикальная, но она существовала не только на словах, Геррит преподавал в школе (конечно же, в местной деревенской), исправлял дислексию через письмо, и знал много о том, что действительно работает, а что нет. В его текстах идёт постоянная борьба за освобождение знания. То тут, то там гроздями рассыпан опыт прямого взаимодействия с существующим положением дел, которое его категорически не устраивало. Но кроме последовательного отрицания авторитарной педагогики, в них есть и его отчаяние. И его внутреннее сопротивление этому отчаянию, хотя бы с помощью занятия позиции там, где больше ничего, кажется, уже не осталось.

В заметке «Образование как судьба» [Education as fate] он описывает непробиваемую стену образовательных институций, которые в Нидерландах (по крайней мере того времени) зачастую работали как российские суды, просто игнорируя прямые свидетельства и повторяя как мантру то, что уже принято раньше. Реформа невозможна, вариантов нет, все прогнозы пессимистичны, образование как институция обречена, но можно оставаться на стороне свободы. Как учительница в «Ученике» Серебренникова, которая прибивает обувь к полу — «Я никуда отсюда не уйду, потому что я здесь на своём месте» — Ноордзей занимает сторону, единственно возможную для себя:

«Проблема образования не может быть решена до тех пор, пока она отрицается. Общественным наукам не хватает ясных правил игры, это преимущество только естественных наук. Не существует процедуры для нужной реформы. В этих примитивных джунглях „авторитеты“ сосредоточены на подавлении новых точек зрения. Но за пределами кампуса студенты педагогических факультетов начали думать по-новому. Есть студенты-психологи, которые вновь открывают для себя пространственный характер восприятия. Есть неврологи, которые понимают абсолютную локализацию функций мозга как устаревшую. Есть студенты-дизайнеры, которые отказываются подчиняться тенденциям рекламы и „стилизации“. Есть издатели школьных учебников, пытающиеся уйти от педагогических банальностей. Это творческие силы нового общества. Для меня нет выбора: я хочу быть на их стороне.»

«Шрифт, прототип всех машин, обеспечил первостепенность визуального и, наконец, предрешил судьбу племенного человека. Новые медиа с линейным, однообразным, повторяемым шрифтом, воспроизводили информацию в неограниченных количествах и невероятных доселе скоростях, давая таким образом, полное доминирование человеческому зрению над другими чувствами. В качестве серьезного расширения человека, это трансформировало и изменило всю его окружающую среду, психическую и социальную, став напрямую ответственным за такие разнообразные явления как национализм, Реформация, появление конвейера, с его отпрыском — Индустриальной революцией, появление всей концепции детерминизма, Картезианских и Ньютоновских концепций вселенной, перспективы в искусстве, нарративной хронологии в литературе и интроспекции внутреннего направления в психологии, усилившей тенденции к индивидуализму и специализации, возникшей за 2000 лет до фонетического алфавита. Раскол между мыслью и действием стал институцианализирован, а фрагментированный человек, отделенный алфавитом, был расчленен на мелкие кусочки»

Маклюэн

Во время ВМВ Нидерланды были оккупированы Третьим Рейхом, и за пять лет войны пережили все, что только можно вообразить. Холокост, террор, принудительные работы, голод, немецкие и союзнические бомбардировки, карательные эсэсовские акции и т.п.

Начиная с 1960-х, голландские историки стали активно этим периодом заниматься. Тогда же начал выходить opus magnum главного специалиста по теме, Луиса де Йонга – "Королевство Нидерландов во Второй мировой войне", 15 томов, до сих пор считается фундаментальным и авторитетным исследованием.
Итак, вроде бы пока все просто: маленькая и очень пострадавшая страна изучает свой травматичный исторический опыт.

Но эта медаль очень легко переворачивается.

В августе 1945 в Джакарте была провоглашена независимость Индонезии.
Индонезия была стародавней голландской колонией; и отпускать ее, конечно, никто не собирался.
Началась война – долгая и ожесточенная.
В 1949 Нидерланды все-таки свои войска из Индонезии вывели, но не по доброй воле, а под колоссальным международным прессингом: США, например, пригрозились помощь по плану Маршалла обрезать.

Так вот. Де Йонг, воспринимавшийся как главный национальный историк, решил про Индонезийскую войну написать. Очень скоро он обнаружил – благо, ветеранов было полным-полно, письменных источников тоже – что поведение голландских войск в Индонезии ничем не отличалось от поведения немецких войск в Нидерландах. Соженные деревни, бессудные казни, в т.ч. и пленных, пытки, весь джентельменский набор.
Как положено нормальному историку, де Йонг назвал эти художества так, как они и должны называться: "военные преступления".

А потом его черновик утек каким-то образом в прессу, и в Нидерландах случилась форменная общественная истерика. Во-первых, никакие это не военные преступления, а просто, ну, "чрезмерное насилие". Во-вторых, как де Йонг посмел очернять голландских солдат. В-третьих, это вообще неправда, а кто попал, тот сам виноват. В-четвертых, это и не война была вовсе, а надо было порядок в Индонезии навести.
Скандал случился такой, что историки на долгие годы от этой темы отползли.

И только в конце ХХ в. общественная дискуссия стала меняться: тогда, уже со стороны Индонезии, несколько женщин подали в суд на правительство Нидерландов (у них во время войны убили мужей). Историки опять взялись за источники, за рассекреченные архивы, а там – сами понимаете.
Кроме того, к концу ХХ в. уже было понятно, что картинка ровно так же выглядела и в Индокитае, и в Алжире, и в Кении. С чего бы голландцам отличаться от других колониальных империй?
В общем, официальные извинения Нидерланды принесли, правда, уже в ХХI веке.

Эта нехитрая, но узнаваемая история хороша сразу в нескольких смыслах.

Во-первых, она о том, как легко, в один миг, происходит превращение из жертвы в агрессора. Одни и те же люди страдали от нацистского террора в Европе, а через пару лет сами устроили такой же террор в Индонезии.
Роль жертвы – это не то, что присуще имманентно.

Во-вторых, логика "это другое, потому что это про наших", срабатывает даже с явлениями, которые и выглядят одинаково, и совершались примерно в одно и то же время. (У "наших" чрезмерное насилие, а "военные преступления" – это у ужасных плохих нацистов)

В-третьих, если после ВМВ насилия в Европе и стало поменьше, то в колониях совершенно нет – и у нынешнего Глобального Юга очень свой взгляд и на "Европу", и на "цивилизацию".
И особенно на ВМВ – в той же Индонезии на рассказ о чудовищных страданиях голландцев под нацистской пятой только бровь поднимут.

Деятели устроили протест, получили два и семь и три года.


https://www.bbc.com/news/uk-england-essex-65263650

Во-первых, это красиво.

Карта основных железных дорог в Европе. Можно разлиичить границы Российской империи (не так явственно, как на карте польских жележных дорог), но можно.

Прошло сто лет, но границы разделов видны и сегодня. Где густо - там была Германия. Где пусто - там Россия и Австрия. А Катовице - по-прежнему железнодорожное сердце Польши.