а я тебе говорю ложись на краю
чтобы наконец-то пришёл волчок
видел как быстро исчез июль?
а сентябрь и того быстрей утечёт

пусть волчок прогрызёт под тобой дыру
чтоб свалить достаточно пять минут
а то ноешь мне вечно «вот я умру
и там будет забвение как и тут»

не лежи ничком уходи с волчком
у тебя давно ведь душа торчком
задыхаешься в склепе из одеял
и ботинки три года не надевал

говорю не думай ложись на край
почему тебе кажется что он злой?
да ему вообще не хочется в твой сарай
ты уже хуже камня, ты ровный слой

а волчок бежит и в зубах мясцо
и ему не хочется видеть твое лицо
поручусь за тебя, постучит в окно
только обещай улизнуть и без всяких но

на краю нужно обязательно ночью лечь
слышишь скрежет? это волчок небось
ну прощай
надеюсь что не до встреч
но ты дай мне знать
если удалось.

(с) Ананасова

я поднимаю свой бокал
за всё, что видел в черной бездне.
тугая боль, июль, вокзал.
я стану самой грустной песней.

менять маршруты, города,
чтоб ничего уже не вспомнить.
я темнота.
я пустота.
я мрак безлюдных серых комнат.

уже писал об этом, но
я повторюсь ещё.
ещё раз
я затянусь, смотря в окно,
и вспомню плач,
касанья,
голос.

я вспомню всё, о чем писал,
и снова всё это забуду.
тугая боль.
июль.
вокзал.
перерождение.
маршруты.

банальный простенький сюжет.
я стал героем своей книги.
тугая боль. июль.

клише.

сожги написанное.
выкинь.

(с) илья метаморфоза

тиха в ночи деревня.
туман ложится, на заросшем поле.
и полумесяц в небе, одинокий
висит и внемнел пустоту.

людей здесь нет.
коров - давно прогнали по домам.
и лишь туман ложится,
на земную гладь.
здесь тихо так, что слышно сердца бой.
и шёпот трав под ветром осторожным.
скрипит вдали уставшая калитка
и ночь плетёт серебряные нитки
вокруг домов, деревьев и тоски.
дружок залаял под оконцем

и кажется до самого рассвета
никто не потревожит больше тишину во мне.
лишь тени сосен вековых, и елей голубых.
и кажется что в этот час
земля устала от волнений.
и Бог склонившись,
тихо нас хранит в объятиях мгновений.

нам стало тошно, от городской тоски.
поедем мы с тобою
в те края, где шепот трав и леса
где тени елей вековых
тоску нам будут навивать.
туда, где ночь тиха и звездна.
и полумесяц в небе длинном.
и где туман ползёт по родненькой земле.

(с) Илья Колесников

 вот, сынок, смотри в отражение. это твой враг.
в двадцать пять нельзя быть страдальцем.
всё приходит с опытом.
я буду гладить бездомных собак,
пока одна из них в зубах не унесет мои пальцы.

ты спросишь
какой в этом смысл? - а смысла нет.
застрявшим в пустоте не нужно искать ориентиры.
ты смотришь в небо. смотришь на звёзды. там сотни планет,
и каждая из них считает себя центром мира.

бензин и спички. но ведь не ты строил мост.
не о тебе писали поэты. ты - песчинка в пустыне культуры.
думаешь, ты один, кому не безразлична судьба упавших звёзд?
кто хоронит каждый окурок, брошенный мимо урны?

но когда не можешь вытерпеть и минуты,
зачем думать о вечном?
здесь столько боли, что твоя - кровоподтёк на раздробленной роже.
после самобичевания и онанизма жизнь не становится легче.
а думать о самоубийстве, кажется, слишком пошло.

человек может пить.
может вставлять своей секретарше.
всё просто. деменция не требует огромных усилий.
единственное, что поймёшь, когда станешь старше.
пальцы нужны для того, чтобы их откусили.

(с) Marshak

 когда у хлеба пропадает вкус
а любая вода становится вязкой
это значит
что скоро к тебе вернусь
получается снова властвуй

это значит

что швырнул о стену бокал официант с подносом
и сидят все в вине замолчавшие разом гости
реки вспять не текут, а медленно замирают
самые страшные преступления заминают

все бубнят «гляди-ка эффект Манделы»
проворачивая глаза на 180 в глазницах
только я одна и знаю что дальше делать —
приползти к тебе снова
чтобы с тобою слиться

чтобы злиться
нежиться
и засветиться красным

пастыри и блудницы

не разделяй и властвуй

из раздолбанной тачки долбит кальянный рэпчик
дождь так хлещет, как будто лично ко мне предъявы
ничего-ничего, потерпим и станет легче
а ещё потерпим
и может быть станем правы

шоколад будет сладким, а мясо — пряным
горьким будет шампанское, а вода холодной
скажешь «ну ты и егоза»;

я проснусь этим утром внезапно и очень рано

наплету тебе что угодно

и смоюсь
«куда глаза».

(с) Ананасова.

ров абсурда однажды иссушится.
но не выправить вмятин от молота —
как забыть, черт возьми, годы ужаса?
кто вернет нам
　прошедшую молодость?

(c) шесть демонов мэйю

море кажется безграничным, огибающим шар земной…

все поступки его логичны, ум пытливый и прикладной.
крепко сбитый, одетый просто, не гуляка, не домосед,
он на завтрак готовит тосты и вареники – на обед.

море злилось, вливалось в небо, гнулись пальмы на островке…

он развозит песок и щебень на потертом грузовике.
день по плану. на ужин пицца. дел вечерняя череда.
…и она ему снова снится, обнаженная, как вода.

море было почти горячим, пахло фруктами и вином.

он касался ее незряче, плыл за ней и нырял на дно.
и над ним проплывали рыбы, фантастичные, как душа.
он вжимался в ее изгибы и совсем не хотел дышать.

море прятало их в пещерах – там, где краски приглушены…

он услышал и вдруг поверил: «море – это не только сны.
море – это твой шанс и выход. море сможет тебе помочь…»
он проснулся. темно и тихо. встал, оделся и вышел в ночь.

…море стало таким далеким, чтобы снова его вернуть:
он следит за пустой дорогой и старается не уснуть.

(c) Анастасия Эйвазова

говорят, будто каждый второй обречён,
выживут те, чьи сердца из стали —
всю мою жизнь люди ждали плохих времён,
переживали, и снова ждали.

мол, останутся серость, пепел, кирпич, цемент,
скверные новости, горе, тоска, напасти,
но всю свою жизнь я учился ценить момент —
только поэтому не был несчастен.

(c) максим дубровский

и отхлынул покой, и из пены морской возродились осколки упавшей луны,
и в ночи разгорелся костёр колдовской, и забились над бездной сердца-валуны.
сколько смысла осталось за тайным окном? сколько мыслей остыло, как утренний чай?
пустота раскурочена сном о родном: не смотрела в глаза, не касалась плеча,

но смеялась, светилась, слегка смущена, и вплеталась надежда ажурным витком,
и росла, и со дна поднималась луна. но шептала она: «никогда ни о ком
не подумаю, стану росой на заре, растворюсь, и никто не увидит мой сон».
но упрямый костёр продолжает гореть, и она забывает, как ужас весом,

и она наступает на жаркий песок, и янтарно сверкает потерянный след.
и загадано завтра — летит лепесток, и приходит пора ни о чём не жалеть
и свечой колыхаться на тёплом ветру, и на скалы взбираться за новой звездой.
*
прикасаться к душе — колдовскому костру —
и начнёт зарождаться дорога
домой.

(c) звёзднопыльные страницы

тянемся к свету, равняемся на восток, хрупкое лето, лети, лети, лепесток, сны без ответа, оранжевая луна. эта планета в подсолнухи влюблена.

круглые тени, как циркулем провели, шёпот растений о тайне сырой земли, тёплые камни, согреты колосья ржи... солнце, куда мне, куда тебя приложить, чтоб не болела внутри меня темнота? пусть будет белым не тот, не туда, не та.

если мы знаки, то я нарисую «+», пусть на бумаге, но всё-таки я свечусь, — солнечное сплетение между строк. не приземляйся, лети, лети, лепесток...

так и уходим. неслышно. по одному.
светлой мелодией перекрывая тьму.

(с) анна сеничева

ни денег, ни вина…
Г. Адамович

— пойдемте, друг, вдоль улицы пустой,
где фонари висят, как мандарины,
и снег лежит, январский снег простой,
и навсегда закрыты магазины.
рекламный блеск, витрины, трубы, рвы.
— так грустно, друг, так жутко, так буквально.
— а вы? чего от жизни ждёте вы?
— печаль, мой друг, прекрасное — печально.
всё так, и мы идём вдоль чёрных стен.
— скажите мне, что будет завтра с нами?
и безобразный вечный манекен
глядит нам вслед красивыми глазами.
— что знает он? что этот мир жесток?
— что страшен? что мертвы в витринах розы?
— что счастье есть, но вам его, мой Бог, —
холодные — увы — затмили слёзы.

(с) Борис Рыжий

при ближайшем рассмотрении мне вообще становится ясно, что те перемены, которые как будто наступают с ходом времени, по сути никакие не перемены: меняется только мой взгляд на вещи.

(с) Ф. Кафка

наброски в карандаше:
мой единственный друг отшельник
и любовник-шельма

обведу фломастером
чтобы вышло как будто фотка
идиоту мало нужно для счастья
или это я идиотка

так выпали кости — один, два, два
что-то еще там понахимичили
и получилась я, садовая голова
с торчащими из пластилина спичками

ты вышел лучше, типа «герой в плаще»
типа выше этих мещанский вещей
типа герой-кощей, воплощение смерти,
но только для Василисы

а твоя в чём смерть покажи мне список

я старательно осваиваю акварель
глупо помыкаемся — и апрель
какой-то отель, вытертый коврик, стойка
ради этого ждали столько?

краски меня не слушаются и текут
глупая бумага рвётся, терпенье не помогло
научи дурака молиться, покажи дураку
потому что именно так и надо — отбить весь лоб

закрашу всё это наверное

в рисовании я слаба
буду лепить кувшины или пристроюсь в хор

а ещё лучше — выучусь
играть в слова

только подходящие для скраббла
а не стихов.

(с) Ананасова.

давай по городу пройдем
ночному, пьяные немножко.
как хорошо гулять вдвоем.
проспект засыпан белой крошкой.
…чтоб не замерзнуть до зари,
ты ручкой носик разотри.
стой, ничего не говори.
я пессимист в седьмом колене:
сейчас погасят фонари —
и врассыпную наши тени,
как чертенята, стук-постук
нет-нет, как маленькие дети.
смотри, как много их вокруг,
да мы с тобой одни на свете.

(c) Борис Рыжий

 возвращаясь домой, разбирая дорожную кладь, обретая привычную статику старой квартиры, твоё время рисует параболы, чертит пунктиры, и чужое лицо отражает озёрная гладь. и чужие слова начинают шептать камыши, уподобившись древним богам, театральным суфлерам. невеликая доблесть — окутать загадочным флëром амплитуду движений покуда безвидной души.

наступивший сегодняшний день повторяет вчера, воздавая хвалу твоему бытовому геройству. изогнулся фонарь, обречённый по градоустройству в окружении серых домов проводить вечера. твое время прекрасно умеет ходить колесом, скромный ужин, фарфоровый чайник, железная турка.

закрываешь глаза, превращаешься в сон демиурга, и тогда наконец вспоминаешь, что ты невесом. вроде сдался, обрюзг, вроде силы почти на нуле. оказалось — крылат, оказалось — ошибка в расчётах, ибо в бездну расчеты — к погрешностям сроду влечёт их.
и летишь, словно птица, — смотреть, как внизу, на земле замарашка теряет хрустальный смешной башмачок, убегает в рассвет. фея крестит её троекратно. чертыхаются бледные призраки в тусклой парадной. и от солнца, упавшего в руку, опять горячо.

(с) Резная Свирель

 в июне лето закашляло пухом и пылью
прилипла штанина к вспотевшим ногам
соловьи молчаливо заправили крылья
я заправил ладони в прилипший карман

пошагал по узору на каменной плитке,
вымеряя свой шаг по ближайшим цветам
на секунду вкус жизни стал ярким и питким,
на секунду мне десять и я снова там

где привычно-игривое, нежное скерцо,
чуть свежее и громче поют соловьи
где ручей став артерией вечного сердца,
разгоняет пульсацию в венах земли

где поля знойно‑жёлтые — жарятся жаром,
острым жалом отвергнутых солнцем лучей
где нагретая рожь — дышит маревом алым,
чтоб остыв, погрузиться в июньскую чернь

где под утро роса лижет руки крапивы,
ветер дует в отверстия ситцевых штор
где деревья щекочут изогнутый шифер,

в окне солнечный диск с себя сняв капюшон

согревает раскрытые ноги мальчишки,
освещая царапины, ссадины, шрам
зашипели на кухне оладушки с вишней,
громко давится паром стальной самовар

в металлической миске Ба моет малину,
наливает на завтрак стакан молока
открываю глаза от сигнала машины
закрываю глаза и обратно — туда

(с) Adam Gasiev

мир меркнет. или это меркну я?
так светел день, что заглушает краски...
так полнит воздух яблок аромат,
что затмевает бархатцы и астры...

чтобы стволы увидеть, травы да цветы,
легонько проведу по ним рукою.
шершавая кора... а дальше ты:
меня не видишь — ты ко мне спиною.

ладонями глаза тебе закрыв,
я выдохну губами в ухо: «кто я?»
ты рассмеешься, руки расцепив,
и бережно прижмешься к ним щекою.

«сентябрь», — с улыбкой тихо скажешь мне.
«сентябрь...» — прошелестит по парку ветер,
и сразу вдруг умолкнет летний день,
смягчится свет, и дождь обнимет плечи...

©Ольга Дресвянникова
#шкатулка_со_стихами

 собирают рощи урожай
теплой пыли, звона колокольцев.
меж баньянов заблудился май,
синий мальчик, что сиял как солнце,

он живет как неписанный всем закон,
выходи танцевать, будь же окрыленной.
он сажает тебя на огромный трон,
и вселенский хаос глядит влюбленно.

этот вор по прозвищу «всех темней»
забирается в каждый второй амбар.
для него любая из матерей —
это просто повод украсть нектар.

масло прячут выше, под потолок,
но ему неважен любой замок.
быть живым - значит верить, ты не один,
когда больно станет в твоей груди.

старый змей устроится у корней,
сбросит кожу в заросли базилика.
Кришна выйдет к Ямуне среди ветвей,
выходи со мной поиграть, накликай,

нам грозу погуще, чтоб мир промок.
чтоб на флейте снова играл как встарь.
и выводит медленный монолог,
превращая выдох в густой янтарь.

исправлять реальность — дурной талант,
наблюдать — способности не нужны.
на плечах держит небо седой атлант,
и ночами видит цветные сны.

по тропе вприпрыжку бегут телята,
гопи смотрят вслед им из-за угла.
если ночь становится горьковата —
это значит, флейта их позвала.

иногда меняет цвета река:
перламутр, сапфировый, молоко.
там, где раньше плавились облака,
теперь дышится сладостно и легко.

мы хранители тайн, мы пришли с небес.
натворим хорошего здесь, сейчас.
просто слушай. тише. как этот лес
снова манит души и манит нас.

собирают рощи густой покой,
золотую патоку тишины.
умирать не хочется. будь со мной.
оставайся здесь до конца весны.

Екатерина Нильская.
2026
https://stihi.ru/avtor/madhavi
https://vk.ru/id870300171

тяжестью будни душат из года в год,
но до сих пор не думаю возразить:
если есть мир под рёбрами — пусть живёт,
если есть голос, пусть он тогда звучит.

в тёмное небо просится россыпь звёзд,
там, где земля, должны прорастать цветы,
если есть образ, пусть обживает холст,
дикие строки пусть расцветут в стихи.

(c) максим дубровский