рельсы, открывая кавычки,
бегут по лунной бороздке.
на соседних сидениях электрички
смеются подростки,

и мне кажется, что надо мной.
мне всегда кажется, что если смеются, то надо мной,
над моей нелепостью,
над моей неоформленностью,
над воспаленностию больной.

и я все говорю, а никто мне не собеседник,
кроме теней в отражении лужи,
перегноя листьев последних
перед тем, как ударит стужа,

а мне хочется всего-то да (поговорить),
пока я еще-то здесь.
поезд по кровоточивой идет борозде,
углубившейся до костей

мертвых советских воинов
и мертвых русских князей.
нынче на Руси неспокойно,
не читай новостей.

и я во своей нелепости
во всей своей воспаленности,
пытаюсь по этой земле нести
не какие-то устремленности,

а только жажду родства.

и горит горячо моя голова.

и согнулись, теряя листву, дерева,
о которых плачет плакун-трава,
и спит в придонном иле плотва,
и печень ее мертва.

(с) Анна Долгарева

да, я кое-что знаю про одержимость
про туман в голове и холодные капельки над губой
с чем я только в этом безумии не сдружилась
и оно всё хвалит меня за преданность и за живость
за искру, с которой несу себя на убой

все умеют смешное «быть», ты рискни казаться
вот в чём правда почти невозможно остановиться
я хочу немного — кусать, касаться
а не выть от тоски как сотня сигнализаций
прогибаясь под тяжестью хлипенькой половицей

но я кое-что знаю про зубы в крошку
про ладони и ступни холодные как ледышки;
что я только ни делала понарошку:
улыбалась, читала стихи, расставалась с прошлым
но в своём помешательстве существую без передышки

как же долго была я рухлядь, пустая ёмкость
но теперь твоего двойника собрала себе по крупице
мы с ним долго болтаем, целуемся и смеёмся

до глубокой ночи

но знаешь мне всё
не спится.

(с) Ананасова

а потом оказалось, что дело не в новых ботинках, не в чужих городах, что горят миллионами пятен, не в разученных фразах, что скажешь всегда без запинки, и не в мягкой улыбке, чтоб каждому мил и понятен.

оказалось, что любят не должность, которой гордишься, не охапку дипломов с рисунком серьезной печати, любят тех, с кем не чувствуешь камень, как будто ты лишний, с кем легко и в горах, или просто валяясь в кровати.

оказалось, что любят свободных и чуточку колких, чтобы принципы были, и смелость держаться за солнце, непродажных как небо, что в ночь рассыпает осколки, и таких, кто негромко, но все же в беде отзовется.

оказалось, что любят не только святых или добрых, или приторно сладких, в которых ни капли полыни. любят тех, кто согреет и пустит в ненастье под ребра, несмотря на метель в остывающем сердце-камине.

(c) Дикон Шерола / Deacon

 ...на полях распахнутой тетради -
лунным светом быстрые пометки:
"спорил на уроках". Бога ради,
как ещё учиться в тела клетке -
как терпеть всё то, что происходит
в мире - и ближайшем окруженье?..
слабые живут не по природе,
их удел - игра на пораженье.
...ох уж эта призрачная искра -
где она, когда её не видно?..
духом на Земле окрепнуть быстро
дюже сложно - это и обидно.
не перескочить через ступени,
в небеса ведущие с любовью:
для души десяток поколений -
это так, разминка малой кровью.
главное - опомниться ко сроку
и успеть ко всем судьбы дедлайнам:
к каждому пройдённому уроку
сердцу плюшкой - маленькая тайна,
чтобы опыт набранный копился -
и из жизни в жизнь душа мудрела...
ты ж не просто так сюда явился?..
только воплотиться - лишь полдела,
основной же труд на вертикали
ждёт тебя упрямо - и сурово.
коль взойдёшь - твой дух из звёздной стали
отольёт в себе живое Слово.
...как испить до дна познанья чашу
с новым кругом дольнего рожденья?..
бесконечно чудо жизни нашей -
и бесценно в Духе пробужденье.

(с) в ладонях северного ветра

я победил железные капканы,
глубокий след коварных ножевых:
у мертвецов не зарастают раны,
а шрамы — привилегия живых.

(с) максим дубровский

 а лето проходило и прошло. и не было особенной печали, и поезда по-прежнему встречали. и цокотухи бились о стекло над пирамидой яблочных долей, устроенной с хозяйственным азартом. умом не соответствуя стандартам, решил жениться царский дуралей. сел на диету, мышцы подкачал (камней каких-то привезли карелы). взял самонаводящиеся стрелы плюс вышитый драконами колчан. и меч — на крайний случай, кладенец. и паспорт — на конкретный крайний случай. любой дурак с рождения везучий. отправился шершелить наконец.
придворные порвали клавесин — не подвернулось под руку баяна.
местами вплавь, местами осиянно, добрался аж до гримпинских трясин. да если честно, сам не понял, как. упал, отжался — дальше всё в тумане. наверно, колдовали басурмане. возможно, чародействовал баскак. упрямства дуракам не занимать. спасибо, добрый господи, за шило.

на кочке обнаружился страшила. дурак смекнул: отец же, вашу мать. в межвидовой естественной тоске. в накидке из ворсованного драпа. ответствует потенциальный папа на ситуационном языке: почто, царевич, крутишься ужом? корона жмёт, портные дали маху? скажу, царевич, как монарх монарху, — отстань уже, угомонись ужо. вот ящерки — хоть всех перецелуй. вот рыбы. нежелательные (вроде). для дочери, царевич, ты негоден. ступай назад, расслабься, съешь валуй.

домой-то не вернулся — стыд и срам. куда домой — не солоно хлебамши. рыдали пикси. хохотали бáнши, не запрещая частным секторам воображать чертоги пустоты. занятие пустое, ведь на деле, пока ты жив, пока ты в этом теле, радей за тех, кому потребен ты.

а царский сын, великий остолоп, четыре дня лежал в кишечном гриппе, по осени примкнул к весёлым хиппи. кормил слонов, смотрел на антилоп, ловил сачком космических медуз.
теперь застрял в тропических широтах. мечтает иногда о рижских шпротах, из трубочки потягивая джус. читает книги. беспокойно спит. пренебрегая мелким адюльтером, читает панегирики гетерам, с бандюгами, конечно, жарит спирт. в дожди (оно понятно, почему — по вышеобозначенной причине), нет-нет — и загрустится дурачине. нет-нет — и закручинится ему, когда фонарь мигает, одинок, когда лежит звезда на дне бочонка, когда вдали грохочет коробчонка, когда фосфоресцирует щенок.

когда вздыхает гримпенская гать: одна весьма влиятельная жаба желает идиотского масштаба. царевичей, увы, не предлагать.

(с) Резная Свирель

боялись ведь, что хиленькая гать
решили хохориться и солгать теперь нога уходит плавно в топь
и с этого момента мы никто

а вся цена у нашей пламенной брехни —
иголки хвойные, их с рукавов стряхни доска с червями, разве это мост? трещит, как будто разломали кость
и мы утонем, нет — нас засосёт
глотай кисельный воздух
это всё молиться можно громко, как привык потом смотри движения травы

туда-сюда, осока-озорница
а нам уже пора остепениться надеюсь нас назначат в караул следить, чтоб ветер
без заминок
дул.

(с) ананасова

 а теперь послушай, не возражай. у меня рассказы любых сортов.
собирают улицы урожай восхищенных взглядов, открытых ртов. быть живыми — это уже закон. умирать не хочется, хоть умри. на Фонтанке, кстати, один дракон зажигает певчие фонари, раздаёт янтарные леденцы в Рождество, и, кажется, на Пурим. если мы — вершители и творцы, то возьмëм, чего-нибудь натворим. Ибо вроде ведаем. дайте срок (выходной, опору, билет в музей). старый бог устроится на порог — просушить ботинки, отмыть князей, осознав, что, в принципе, суперстар. сам себе покой, сам себе приют. быть живыми — это держать удар, но гораздо лучше, когда не бьют.

веселей на сердце, теплей в груди, безмятежна гладь, вдохновенна тишь. высоко сиди, далеко гляди, вдруг опять хорошего углядишь. исправлять реальность — большой талант, наблюдать — способности не нужны. у витрины лета застыл атлант. Петроградской ветреной стороны. по Дворцовой рысью бежит вервольф: и козлы, и Шапочки до звезды. а луной русалки играют в гольф, только вместо клюшек у них — хвосты. происходит, в общем, полнейший сюр у границ небес, на черте дробей.
если в полдень пушки палят вовсю — каждый ангел стреляный воробей. иногда меняет цвета река: изумруд, фиалковый, бирюза. и сверкают ночью на чужака никогда не гаснущие глаза.

(с) Резная Свирель

а я тебе говорю ложись на краю
чтобы наконец-то пришёл волчок
видел как быстро исчез июль?
а сентябрь и того быстрей утечёт

пусть волчок прогрызёт под тобой дыру
чтоб свалить достаточно пять минут
а то ноешь мне вечно «вот я умру
и там будет забвение как и тут»

не лежи ничком уходи с волчком
у тебя давно ведь душа торчком
задыхаешься в склепе из одеял
и ботинки три года не надевал

говорю не думай ложись на край
почему тебе кажется что он злой?
да ему вообще не хочется в твой сарай
ты уже хуже камня, ты ровный слой

а волчок бежит и в зубах мясцо
и ему не хочется видеть твое лицо
поручусь за тебя, постучит в окно
только обещай улизнуть и без всяких но

на краю нужно обязательно ночью лечь
слышишь скрежет? это волчок небось
ну прощай
надеюсь что не до встреч
но ты дай мне знать
если удалось.

(с) Ананасова

я поднимаю свой бокал
за всё, что видел в черной бездне.
тугая боль, июль, вокзал.
я стану самой грустной песней.

менять маршруты, города,
чтоб ничего уже не вспомнить.
я темнота.
я пустота.
я мрак безлюдных серых комнат.

уже писал об этом, но
я повторюсь ещё.
ещё раз
я затянусь, смотря в окно,
и вспомню плач,
касанья,
голос.

я вспомню всё, о чем писал,
и снова всё это забуду.
тугая боль.
июль.
вокзал.
перерождение.
маршруты.

банальный простенький сюжет.
я стал героем своей книги.
тугая боль. июль.

клише.

сожги написанное.
выкинь.

(с) илья метаморфоза

тиха в ночи деревня.
туман ложится, на заросшем поле.
и полумесяц в небе, одинокий
висит и внемнел пустоту.

людей здесь нет.
коров - давно прогнали по домам.
и лишь туман ложится,
на земную гладь.
здесь тихо так, что слышно сердца бой.
и шёпот трав под ветром осторожным.
скрипит вдали уставшая калитка
и ночь плетёт серебряные нитки
вокруг домов, деревьев и тоски.
дружок залаял под оконцем

и кажется до самого рассвета
никто не потревожит больше тишину во мне.
лишь тени сосен вековых, и елей голубых.
и кажется что в этот час
земля устала от волнений.
и Бог склонившись,
тихо нас хранит в объятиях мгновений.

нам стало тошно, от городской тоски.
поедем мы с тобою
в те края, где шепот трав и леса
где тени елей вековых
тоску нам будут навивать.
туда, где ночь тиха и звездна.
и полумесяц в небе длинном.
и где туман ползёт по родненькой земле.

(с) Илья Колесников

 вот, сынок, смотри в отражение. это твой враг.
в двадцать пять нельзя быть страдальцем.
всё приходит с опытом.
я буду гладить бездомных собак,
пока одна из них в зубах не унесет мои пальцы.

ты спросишь
какой в этом смысл? - а смысла нет.
застрявшим в пустоте не нужно искать ориентиры.
ты смотришь в небо. смотришь на звёзды. там сотни планет,
и каждая из них считает себя центром мира.

бензин и спички. но ведь не ты строил мост.
не о тебе писали поэты. ты - песчинка в пустыне культуры.
думаешь, ты один, кому не безразлична судьба упавших звёзд?
кто хоронит каждый окурок, брошенный мимо урны?

но когда не можешь вытерпеть и минуты,
зачем думать о вечном?
здесь столько боли, что твоя - кровоподтёк на раздробленной роже.
после самобичевания и онанизма жизнь не становится легче.
а думать о самоубийстве, кажется, слишком пошло.

человек может пить.
может вставлять своей секретарше.
всё просто. деменция не требует огромных усилий.
единственное, что поймёшь, когда станешь старше.
пальцы нужны для того, чтобы их откусили.

(с) Marshak

 когда у хлеба пропадает вкус
а любая вода становится вязкой
это значит
что скоро к тебе вернусь
получается снова властвуй

это значит

что швырнул о стену бокал официант с подносом
и сидят все в вине замолчавшие разом гости
реки вспять не текут, а медленно замирают
самые страшные преступления заминают

все бубнят «гляди-ка эффект Манделы»
проворачивая глаза на 180 в глазницах
только я одна и знаю что дальше делать —
приползти к тебе снова
чтобы с тобою слиться

чтобы злиться
нежиться
и засветиться красным

пастыри и блудницы

не разделяй и властвуй

из раздолбанной тачки долбит кальянный рэпчик
дождь так хлещет, как будто лично ко мне предъявы
ничего-ничего, потерпим и станет легче
а ещё потерпим
и может быть станем правы

шоколад будет сладким, а мясо — пряным
горьким будет шампанское, а вода холодной
скажешь «ну ты и егоза»;

я проснусь этим утром внезапно и очень рано

наплету тебе что угодно

и смоюсь
«куда глаза».

(с) Ананасова.

ров абсурда однажды иссушится.
но не выправить вмятин от молота —
как забыть, черт возьми, годы ужаса?
кто вернет нам
　прошедшую молодость?

(c) шесть демонов мэйю

море кажется безграничным, огибающим шар земной…

все поступки его логичны, ум пытливый и прикладной.
крепко сбитый, одетый просто, не гуляка, не домосед,
он на завтрак готовит тосты и вареники – на обед.

море злилось, вливалось в небо, гнулись пальмы на островке…

он развозит песок и щебень на потертом грузовике.
день по плану. на ужин пицца. дел вечерняя череда.
…и она ему снова снится, обнаженная, как вода.

море было почти горячим, пахло фруктами и вином.

он касался ее незряче, плыл за ней и нырял на дно.
и над ним проплывали рыбы, фантастичные, как душа.
он вжимался в ее изгибы и совсем не хотел дышать.

море прятало их в пещерах – там, где краски приглушены…

он услышал и вдруг поверил: «море – это не только сны.
море – это твой шанс и выход. море сможет тебе помочь…»
он проснулся. темно и тихо. встал, оделся и вышел в ночь.

…море стало таким далеким, чтобы снова его вернуть:
он следит за пустой дорогой и старается не уснуть.

(c) Анастасия Эйвазова

говорят, будто каждый второй обречён,
выживут те, чьи сердца из стали —
всю мою жизнь люди ждали плохих времён,
переживали, и снова ждали.

мол, останутся серость, пепел, кирпич, цемент,
скверные новости, горе, тоска, напасти,
но всю свою жизнь я учился ценить момент —
только поэтому не был несчастен.

(c) максим дубровский

и отхлынул покой, и из пены морской возродились осколки упавшей луны,
и в ночи разгорелся костёр колдовской, и забились над бездной сердца-валуны.
сколько смысла осталось за тайным окном? сколько мыслей остыло, как утренний чай?
пустота раскурочена сном о родном: не смотрела в глаза, не касалась плеча,

но смеялась, светилась, слегка смущена, и вплеталась надежда ажурным витком,
и росла, и со дна поднималась луна. но шептала она: «никогда ни о ком
не подумаю, стану росой на заре, растворюсь, и никто не увидит мой сон».
но упрямый костёр продолжает гореть, и она забывает, как ужас весом,

и она наступает на жаркий песок, и янтарно сверкает потерянный след.
и загадано завтра — летит лепесток, и приходит пора ни о чём не жалеть
и свечой колыхаться на тёплом ветру, и на скалы взбираться за новой звездой.
*
прикасаться к душе — колдовскому костру —
и начнёт зарождаться дорога
домой.

(c) звёзднопыльные страницы