мы однажды снова встретимся
у осеннего костра:
отвоюем, перебесимся —
будет поздняя пора.

в тёмной чаще поздней осенью
замелькает робкий свет,
ветви, тронутые проседью,
сложим в хрупкий амулет.

в мёрзлый лес с пустыми гнёздами,
в небо, серое как сталь,
мы отпустим искры звёздами,
и уйдём за ними вдаль.

мы однажды снова встретимся
меж глухих, заросших троп:
оттоскуем, отогреемся,
обойдём провал и топь.

отзимуем, перекрестимся —
будет поздняя пора,
но однажды всё же встретимся
у ноябрьского костра.

(с) максим дубровский

 ещё не осень, но уже не лето. в руках дождя — серебряная флейта настроена в тональности минор. треск маршей предъявляет ноту блюзам, благоухает яблоком, арбузом и звери проверяют крепость нор. кленовый лис, орешниковый заяц. смотри на них, покуда показались, покуда ветер раскрутил волчок. в листве дробится солнце на фрагменты. у времени такие аргументы, что ты почти бессилен, дурачок.

ничто не скрыто, ничего не ново. в костюме от немодного портного заходит в город старый чародей. глаза его сияют, как софиты. за ним спешит отчаянная свита и ангелов, и магов, и чертей, поскольку невозможно по-другому. стерильный рай и опустевший омут — не лучшее пространство для утех (за старшего в аду оставим лича).
что люди — люди справятся отлично, гоняя "этих", презирая "тех". всё так, не получается иначе. у чародея сложная задача — топить покров сердечных ледников, ловить ветра, плясать на парапете, смеяться так, как научили дети — беззлобно, заразительно, легко и, если даже бить, то бить баклуши. усталый чародей бредёт по лужам, за сгорбленной спиной шумит тростник, как будто здесь не город. по бульвару спешит волшебник к ведьме — пить отвары, искать ответы на страницах книг, в который раз не находить, конечно. у ведьмы, впрочем, рядовая внешность, хотя, возможно, древний камуфляж. у ведьмы кот, худой и одноглазый. ему известны все на свете лазы, он водит кошек на песчаный пляж петь разные диковинные песни: бог высоко, но ты его наместник, нет лап у бога, кроме наших лап.

уже не лето, но ещё не осень. у ведьмы домовой амбициозен, порой болит колено, слух ослаб. и чародей несёт ему гостинцы: варенье, дудку, балахон из ситца, кунжутное печенье, мармелад и пуговицы — кучу, больше сотни. бездомный ангел курит в подворотне, стабильно удивляясь, что крылат. ничто не вечно, каждому по вере. щепотка изменений в ноосфере опять же никому не навредит, приумножая чудо многократно. и хлопает тугая дверь парадной. колдунья ждёт: скорей давай, бандит, мне как-то, понимаешь, не до смеха. тут целый мир уже с катушек съехал, не говоря о разных городах. огромный мир нуждается в пригляде. я прочитала на зеркальной глади — проблема только в крышах. не в годах.

и вот они спешат на крышу мира. ни совести у них, ни конвоира. берут с собой подзорную трубу. берут кота. кот, в принципе, не лишний. и домового, и компот из вишни, растущей у дракона на горбу. садятся, размышляют, наблюдают: мы старые, планета молодая. естественно, планете жить и жить, встречать рассветы, удивлять китами, хранить любезных троллей под мостами, ведь безобидны, что твои ужи.

вполне себе оправданно и мудро. смотри, какое наступает утро для города, для неба, для земли. пока мы дышим, царствуем, владеем, на крыше мира ведьма с чародеем следят, чтоб крыши больше не текли.

(с) Резная Свирель

онемевшей ладонью
ты убираешь за ухо
со щеки
непослушную тонкую прядь.
пусть они затолкают весь мир
в ненасытное брюхо.
знаю точно, весну
им у нас не отнять.

вижу черные тучи.
вижу блеск заплаканных глаз.
я тебе улыбаюсь,
но предательски губы дрожат.
и не важно,
кто первым погибнет из нас.
где останемся мы,
на какой стороне баррикад.

ветер плачет,
касаясь наших уставших плеч.
президенты пускают слезу
скупой куртизанки.
ты взяла мою руку.
нам остаётся лечь
на асфальт,
по которому скоро проедут танки.

(с) Marshak

берег. шум листвы. два силуэта.
илистый, заросший старый пруд.
моросью проходит мимо лето.
двое в тишине чего-то ждут.

каплями стекает в землю время.
прорастает памятью трава.
мы бываем с теми и не с теми,
ищем не дорогу, а привал.

стелется молчание меж листьев
зыбкого венка сплетённых душ.
ветер беспощаден и неистов –
блудное дитя январских стуж.

пальцы заползают под одежду,
ищут в тëплых впадинах приют.
двое друг на друга смотрят нежно.
берег. шум листвы. заросший пруд.

(c) Валерия Пандора

рельсы, открывая кавычки,
бегут по лунной бороздке.
на соседних сидениях электрички
смеются подростки,

и мне кажется, что надо мной.
мне всегда кажется, что если смеются, то надо мной,
над моей нелепостью,
над моей неоформленностью,
над воспаленностию больной.

и я все говорю, а никто мне не собеседник,
кроме теней в отражении лужи,
перегноя листьев последних
перед тем, как ударит стужа,

а мне хочется всего-то да (поговорить),
пока я еще-то здесь.
поезд по кровоточивой идет борозде,
углубившейся до костей

мертвых советских воинов
и мертвых русских князей.
нынче на Руси неспокойно,
не читай новостей.

и я во своей нелепости
во всей своей воспаленности,
пытаюсь по этой земле нести
не какие-то устремленности,

а только жажду родства.

и горит горячо моя голова.

и согнулись, теряя листву, дерева,
о которых плачет плакун-трава,
и спит в придонном иле плотва,
и печень ее мертва.

(с) Анна Долгарева

да, я кое-что знаю про одержимость
про туман в голове и холодные капельки над губой
с чем я только в этом безумии не сдружилась
и оно всё хвалит меня за преданность и за живость
за искру, с которой несу себя на убой

все умеют смешное «быть», ты рискни казаться
вот в чём правда почти невозможно остановиться
я хочу немного — кусать, касаться
а не выть от тоски как сотня сигнализаций
прогибаясь под тяжестью хлипенькой половицей

но я кое-что знаю про зубы в крошку
про ладони и ступни холодные как ледышки;
что я только ни делала понарошку:
улыбалась, читала стихи, расставалась с прошлым
но в своём помешательстве существую без передышки

как же долго была я рухлядь, пустая ёмкость
но теперь твоего двойника собрала себе по крупице
мы с ним долго болтаем, целуемся и смеёмся

до глубокой ночи

но знаешь мне всё
не спится.

(с) Ананасова

а потом оказалось, что дело не в новых ботинках, не в чужих городах, что горят миллионами пятен, не в разученных фразах, что скажешь всегда без запинки, и не в мягкой улыбке, чтоб каждому мил и понятен.

оказалось, что любят не должность, которой гордишься, не охапку дипломов с рисунком серьезной печати, любят тех, с кем не чувствуешь камень, как будто ты лишний, с кем легко и в горах, или просто валяясь в кровати.

оказалось, что любят свободных и чуточку колких, чтобы принципы были, и смелость держаться за солнце, непродажных как небо, что в ночь рассыпает осколки, и таких, кто негромко, но все же в беде отзовется.

оказалось, что любят не только святых или добрых, или приторно сладких, в которых ни капли полыни. любят тех, кто согреет и пустит в ненастье под ребра, несмотря на метель в остывающем сердце-камине.

(c) Дикон Шерола / Deacon

 ...на полях распахнутой тетради -
лунным светом быстрые пометки:
"спорил на уроках". Бога ради,
как ещё учиться в тела клетке -
как терпеть всё то, что происходит
в мире - и ближайшем окруженье?..
слабые живут не по природе,
их удел - игра на пораженье.
...ох уж эта призрачная искра -
где она, когда её не видно?..
духом на Земле окрепнуть быстро
дюже сложно - это и обидно.
не перескочить через ступени,
в небеса ведущие с любовью:
для души десяток поколений -
это так, разминка малой кровью.
главное - опомниться ко сроку
и успеть ко всем судьбы дедлайнам:
к каждому пройдённому уроку
сердцу плюшкой - маленькая тайна,
чтобы опыт набранный копился -
и из жизни в жизнь душа мудрела...
ты ж не просто так сюда явился?..
только воплотиться - лишь полдела,
основной же труд на вертикали
ждёт тебя упрямо - и сурово.
коль взойдёшь - твой дух из звёздной стали
отольёт в себе живое Слово.
...как испить до дна познанья чашу
с новым кругом дольнего рожденья?..
бесконечно чудо жизни нашей -
и бесценно в Духе пробужденье.

(с) в ладонях северного ветра

я победил железные капканы,
глубокий след коварных ножевых:
у мертвецов не зарастают раны,
а шрамы — привилегия живых.

(с) максим дубровский

 а лето проходило и прошло. и не было особенной печали, и поезда по-прежнему встречали. и цокотухи бились о стекло над пирамидой яблочных долей, устроенной с хозяйственным азартом. умом не соответствуя стандартам, решил жениться царский дуралей. сел на диету, мышцы подкачал (камней каких-то привезли карелы). взял самонаводящиеся стрелы плюс вышитый драконами колчан. и меч — на крайний случай, кладенец. и паспорт — на конкретный крайний случай. любой дурак с рождения везучий. отправился шершелить наконец.
придворные порвали клавесин — не подвернулось под руку баяна.
местами вплавь, местами осиянно, добрался аж до гримпинских трясин. да если честно, сам не понял, как. упал, отжался — дальше всё в тумане. наверно, колдовали басурмане. возможно, чародействовал баскак. упрямства дуракам не занимать. спасибо, добрый господи, за шило.

на кочке обнаружился страшила. дурак смекнул: отец же, вашу мать. в межвидовой естественной тоске. в накидке из ворсованного драпа. ответствует потенциальный папа на ситуационном языке: почто, царевич, крутишься ужом? корона жмёт, портные дали маху? скажу, царевич, как монарх монарху, — отстань уже, угомонись ужо. вот ящерки — хоть всех перецелуй. вот рыбы. нежелательные (вроде). для дочери, царевич, ты негоден. ступай назад, расслабься, съешь валуй.

домой-то не вернулся — стыд и срам. куда домой — не солоно хлебамши. рыдали пикси. хохотали бáнши, не запрещая частным секторам воображать чертоги пустоты. занятие пустое, ведь на деле, пока ты жив, пока ты в этом теле, радей за тех, кому потребен ты.

а царский сын, великий остолоп, четыре дня лежал в кишечном гриппе, по осени примкнул к весёлым хиппи. кормил слонов, смотрел на антилоп, ловил сачком космических медуз.
теперь застрял в тропических широтах. мечтает иногда о рижских шпротах, из трубочки потягивая джус. читает книги. беспокойно спит. пренебрегая мелким адюльтером, читает панегирики гетерам, с бандюгами, конечно, жарит спирт. в дожди (оно понятно, почему — по вышеобозначенной причине), нет-нет — и загрустится дурачине. нет-нет — и закручинится ему, когда фонарь мигает, одинок, когда лежит звезда на дне бочонка, когда вдали грохочет коробчонка, когда фосфоресцирует щенок.

когда вздыхает гримпенская гать: одна весьма влиятельная жаба желает идиотского масштаба. царевичей, увы, не предлагать.

(с) Резная Свирель

боялись ведь, что хиленькая гать
решили хохориться и солгать теперь нога уходит плавно в топь
и с этого момента мы никто

а вся цена у нашей пламенной брехни —
иголки хвойные, их с рукавов стряхни доска с червями, разве это мост? трещит, как будто разломали кость
и мы утонем, нет — нас засосёт
глотай кисельный воздух
это всё молиться можно громко, как привык потом смотри движения травы

туда-сюда, осока-озорница
а нам уже пора остепениться надеюсь нас назначат в караул следить, чтоб ветер
без заминок
дул.

(с) ананасова

 а теперь послушай, не возражай. у меня рассказы любых сортов.
собирают улицы урожай восхищенных взглядов, открытых ртов. быть живыми — это уже закон. умирать не хочется, хоть умри. на Фонтанке, кстати, один дракон зажигает певчие фонари, раздаёт янтарные леденцы в Рождество, и, кажется, на Пурим. если мы — вершители и творцы, то возьмëм, чего-нибудь натворим. Ибо вроде ведаем. дайте срок (выходной, опору, билет в музей). старый бог устроится на порог — просушить ботинки, отмыть князей, осознав, что, в принципе, суперстар. сам себе покой, сам себе приют. быть живыми — это держать удар, но гораздо лучше, когда не бьют.

веселей на сердце, теплей в груди, безмятежна гладь, вдохновенна тишь. высоко сиди, далеко гляди, вдруг опять хорошего углядишь. исправлять реальность — большой талант, наблюдать — способности не нужны. у витрины лета застыл атлант. Петроградской ветреной стороны. по Дворцовой рысью бежит вервольф: и козлы, и Шапочки до звезды. а луной русалки играют в гольф, только вместо клюшек у них — хвосты. происходит, в общем, полнейший сюр у границ небес, на черте дробей.
если в полдень пушки палят вовсю — каждый ангел стреляный воробей. иногда меняет цвета река: изумруд, фиалковый, бирюза. и сверкают ночью на чужака никогда не гаснущие глаза.

(с) Резная Свирель

а я тебе говорю ложись на краю
чтобы наконец-то пришёл волчок
видел как быстро исчез июль?
а сентябрь и того быстрей утечёт

пусть волчок прогрызёт под тобой дыру
чтоб свалить достаточно пять минут
а то ноешь мне вечно «вот я умру
и там будет забвение как и тут»

не лежи ничком уходи с волчком
у тебя давно ведь душа торчком
задыхаешься в склепе из одеял
и ботинки три года не надевал

говорю не думай ложись на край
почему тебе кажется что он злой?
да ему вообще не хочется в твой сарай
ты уже хуже камня, ты ровный слой

а волчок бежит и в зубах мясцо
и ему не хочется видеть твое лицо
поручусь за тебя, постучит в окно
только обещай улизнуть и без всяких но

на краю нужно обязательно ночью лечь
слышишь скрежет? это волчок небось
ну прощай
надеюсь что не до встреч
но ты дай мне знать
если удалось.

(с) Ананасова

я поднимаю свой бокал
за всё, что видел в черной бездне.
тугая боль, июль, вокзал.
я стану самой грустной песней.

менять маршруты, города,
чтоб ничего уже не вспомнить.
я темнота.
я пустота.
я мрак безлюдных серых комнат.

уже писал об этом, но
я повторюсь ещё.
ещё раз
я затянусь, смотря в окно,
и вспомню плач,
касанья,
голос.

я вспомню всё, о чем писал,
и снова всё это забуду.
тугая боль.
июль.
вокзал.
перерождение.
маршруты.

банальный простенький сюжет.
я стал героем своей книги.
тугая боль. июль.

клише.

сожги написанное.
выкинь.

(с) илья метаморфоза

тиха в ночи деревня.
туман ложится, на заросшем поле.
и полумесяц в небе, одинокий
висит и внемнел пустоту.

людей здесь нет.
коров - давно прогнали по домам.
и лишь туман ложится,
на земную гладь.
здесь тихо так, что слышно сердца бой.
и шёпот трав под ветром осторожным.
скрипит вдали уставшая калитка
и ночь плетёт серебряные нитки
вокруг домов, деревьев и тоски.
дружок залаял под оконцем

и кажется до самого рассвета
никто не потревожит больше тишину во мне.
лишь тени сосен вековых, и елей голубых.
и кажется что в этот час
земля устала от волнений.
и Бог склонившись,
тихо нас хранит в объятиях мгновений.

нам стало тошно, от городской тоски.
поедем мы с тобою
в те края, где шепот трав и леса
где тени елей вековых
тоску нам будут навивать.
туда, где ночь тиха и звездна.
и полумесяц в небе длинном.
и где туман ползёт по родненькой земле.

(с) Илья Колесников