вот и мы в непрерывном потоке
манящих огней —
бесконечности, в сжатые сроки,
открытых путей.

вот и мы в тёплой россыпи окон
знакомых дворов —
идентичности, сшитые в кокон
несказанных слов.

(c) максим дубровский

 номинально быть родными, улыбаться через раз,
если спросят - "вы любили?", - прятать суть в песчинках фраз.
если сам себя допросишь об осмысленности лет -
перетянешь нервов тросы, не желая знать ответ.

не желая встать с коленей, даже если сбиты в кровь.
посмотри, как вечно бремя - для того, кто не готов
продышаться полной грудью вне удушливости сна :
жизнь хранит в себе минуты, о которых лишь весна

знает в точках и константах, в нежном крике, сцепке рук.
нам несносно видеть фактом - ожидание разлук
с чем-то ветхим и отжившим, наносным и "на фасад".
здесь, быть может, кто-то лишний; кто-то явно виноват

в глухоте скупых маршрутов, в суете безликих дней,
в бесконечных парашютах - чтобы ложь крепить сильней
и пытаться, как и прежде, - вечерами делать вид
сквозь помаду на одежде, - что душою не убит.

что совсем не меланхолит лихорадка пустоты.
нас не учат правде в школе - правде учат лишь холсты
перепачканные грязью "не своих" и "не о том" :
кто-то тормоз давит сразу, кто-то раны трёт потом.

кто-то хочет разменяться в фальше блеска и красот -
чтобы только не касаться вглубь грудины, а не в плоть.
потому как под грудиной - сильно давит и вопит
громогласное "любили" в очертании обид;

в одиночестве совместном, в тишине сквозных ночей,
в удручённости приветствий от знакомых и друзей,
в протяженности допроса через поступь долгих лет.
посмотри, как рвутся тросы : чтобы ты узнал ответ.

(с) Лиля Борн | Выжившая

Говорят, на этой лодке ты переплывёшь Сансару,
Так садись и плыви, тебя лодочник ждет уже.
А вокруг океан - но не бойся волны удара!
Ты спасен и спасенье пребудет в твоей душе!

У него пара вёсел - а у тебя лишь вера.
Он действительно весел - характер, пожалуй, скверный.
Разве можно среди океанского темного шторма,
Говорить, мир - соткан из имени, тела, и формы.

Говорить, мир - иллюзия. Что же за глупые шутки?
Не шути со мной, лодочник. Я же боюсь океана.
Посмотрю - он бескрайний и сразу лишаюсь рассудка.
Посмотри, как окутаны стороны света туманом.

Как не видно ни зги, и как страх пробирается глубже...
Как кишит акулами страшный седой океан!
И как тонут в нем самые светлые чистые души,
Так утонем и мы. Начинается злой ураган.

Помоги же мне, лодочник. Почему же ты выбросил вёсла?
Они пали за борт, унесла их большая волна.
Так теряются самые яркие сладкие грёзы,
И уходят слова, и в уме царит лишь тишина.

Помоги же мне, лодочник. Я вижу, что в лодке дыра!
Мы утонем, мой друг! В пасть акулы большой попадём...
Почему говоришь мне, что это всё только игра?
Мы и правда погибнем. Под этим жестоким дождём.

Как жестока Сансара - на лодке не переплыть,
Попытаешься вплавь - так акулы пронзают зубами!
Как же нам, милый лодочник, бурю страшную ту пережить?
Помоги нам. Скажи нам. Что ты где-то здесь рядом с нами.

Заполняется лодка водой. И мы тонем в испуге.
Я тебе доверял, но ошибся - ошибся навек!
Эту боль не понять, когда видишь в своем лучшем друге..
Ты обманщика видишь, способного нас предать всех!

Лодочник лишь смеется. "Не бойся огромной воды!"
И толкает меня в океана огромную пасть...
По воде он идёт, не оставляя следы.
Ну а мне в этой бездне и вправду осталось пропасть!

Только среди отчаянья, в миг этой гибели злой,
Примирившись с судьбой, я ко дну иду только с молитвой.
И в душе мне тепло, хотя был океан ледяной,
И я был проигравшим - победителем вышел из битвы!

Да, я капля, забывшая, что океан - её дом.
Да, я просто волна, позабывшая сладость свободы!
Тьму иллюзий разбить можно только с огромным трудом,
Но зато как прекрасно познать глубину своей дивной природы!

Поднимаюсь волной - мое имя, и тело, и форма.
Прыгаю в океан - и сливаюсь с ним, став бестелесным.
Поднимаюсь волной посреди океанского шторма,
А потом меня снова ласкает глубокая бездна.

Океан Сансары был страшен мне в прошлом. Сейчас...
Я уже не боюсь. Обзавелся хвостом, плавниками.
Ну а если ты думаешь, что я пою не про нас,
Тогда знай - это небо ты вновь не удержишь руками.

Как бы ты ни хотел, но на голову небо падёт!
Что тогда будешь делать, склонившись под тяжестью этой?
Потому что некрепко прибил к небесам небосвод,
Тот, в чьём имени скрыта надежда, любовь, и победа...

Говорят, на этой лодке ты переплывешь Сансару,
Так садись и плыви, тебя лодочник ждет давно.
А вокруг океан - но то лишь океан нектара!
Ты попробуй на вкус.. превосходное будет вино.

Кто ты, лодочник? И откуда ты знаешь секреты?

 Почему не боишься бескрайние эти просторы?
Кто достиг поражения и отыскал в нем победу...
Шьёт на ткани реальности лучшие в мире узоры.

Екатерина Нильская
https://vk.ru/id870300171
https://stihi.ru/avtor/madhavi

наклей красный носик, надень рыжий парик,
выйди из пещеры и прокричи со дна:
«людям, чтоб полюбить животных, нужен цирк
людям, чтоб полюбить людей, нужна война»

люди тебя услышат – строки схоронят в бумаге.
люди поймут буквально, кинут привет на дно:
тигра посадят в клетку, деток оденут в хаки
вот и нашелся повод плакать и пить вино

(с) Marshak

это лето ломает меня, проверяет на прочность,
плавит словно железо в до́менной жаркой печи,
раскалённым потоком пускает по венам и строкам,
разливает нещадно ковшами по формам литым.

охлаждает, опять нагревает, колотит кувалдой —
разлетаются в стороны искры последних надежд.
я то гасну навеки, то вдруг разгораюсь обратно —
продолжаю нести Богом данный когда-то мне крест.

это лето твердит и твердит мне: «Ты можешь, я знаю!»
и швыряет жестоко на скалы несбывшихся грёз,
а потом аккуратно кусочки мои собирает —
плавит в домне, льёт в форму и на наковальню несёт...

©Ольга Дресвянникова
#шкатулка_со_стихами

трудяга, вахтовик, невыездной,
на северах — полжизни, полздоровья.
и горестная складка на межбровье.
тюремный запах старой проходной
жрёт силы из последнего резерва.

прижмуренные окна АБК.
ему и так живётся абы как,
а тут еще жена мотает нервы.

тайга вокруг завода. там река,
там плотский пряный дух грибной поляны.
напившись бесполезной валерьяны,
он смотрит из окна грузовика
с тоской на лес. так хочется туда —
на тихую-претихую охоту,
но мельницы, заждавшись Дон Кихота,
уже грохочут, и зовёт страда.

смирись, мужик, ты тоже поживёшь
когда-нибудь. пока смотри в окно.
зачем-то ж это Богом нам дано —
и выцветшей луны потёртый грош,
и глуховатый шум путепровода.

и время нас, отбросивши суму,
кидает не спеша, по одному
в кипящую подсоленную воду.

(с) Бродячий Мур: Тёмные песни Катрин Эм

кто ручится сказать: всё взаправду было?
пробивался огонь из-под ржавых плит?
меня вечер морочит, сентябрь почти горит,
и соседка восторженно говорит:
"все когда-нибудь станем землёй да пылью".

только я не пойму, почему не держит
мой бумажный кораблик речная гладь.
всё со дна достаю его — он опять
порывается глиной холодной стать.
никогда он не будет таким, как прежде.

у меня на руках умирает время.
неумело пытаюсь его вернуть —
оно дробью свинцовой стреляет в грудь.
"здесь один, здесь один только верный путь" —
верещит. из земли прорастает семя.

"ты храни его, — слышу знакомый голос, —
пусть во тьме оно будет твоим светом".
каждый год замерзает большое лето.
я напомню себе: всё взаправду спето.
и отправлюсь дальше дурачить Хронос.

(с) Maria's Mirror | литература

мне лет семь. я бегу по тропинке, жуя
с наслаждением корку хлеба.
в ручки бабочка села, глядит на меня...
я её отпускаю в небо.

мне лет восемь. расчëска сломалась в густых
волосах, пока их чесала.
каждый день изучаю на даче кусты,
ненавижу изюм и сало.

мне двенадцать. мы с бабушкой в лес по грибы.
запах хвои и мха лесного...
вдоль дорог зреют ягоды диких рябин.
с понедельника в школу. снова.

восемнадцать. в квартире ужасный погром.
отмечали толпой с размахом.
моё сердце разбито одним дураком,
но найдëтся получше всяко.

двадцать два. в день рожденья никто не пришёл,
а мой папа недавно умер.
на вопросы: «Как ты?» – говорю: «хорошо.
всё в порядке. я в норме. супер».

двадцать восемь. на завтрак хрустящий батон,
а на тумбочке – новый гребень.
только бабочка снова не сядет в ладонь.
и нет
никакого
неба.

(с) Валерия Пандора

 похоже, промысел таков, что не подвластен пересуду. дома на звёздную посуду глядят сквозь прищур чердаков. ах, эти чёрные глаза, напоминающие море. оставь, наяда, я в миноре. скорее, снова, чем из-за. пока блаженствует пророк, предавшись брассу или кролю, и нагруститься можно вволю, и насмеяться можно впрок: то перебой, то перебор, то сенька мнится мономахом. грустить положено с размахом. смеяться лучше над собой.

похоже, замысел хитëр (и замышляющий в ударе). тень возлежит на тротуаре. хозяин — поздний визитëр — терзает бедный домофон к неудовольствию соседей, их жён, родителей, наследий. доисторический плафон украшен жадной мошкарой. поев яичницы с беконом, во сне беседует с драконом нечëтной степени герой. висит на здании труда реклама частного извоза. рука небесного завхоза включает солнце, и тогда гремит вокзальное "ту-ту".
опять — а всё-таки впервые — рассвет румянит мостовые, и ставит кофе на плиту чужой реальности пастух. и перспектива в панораме. и над привычными дворами медовый августовский дух.

(с) Резная Свирель

 прошлое - это прекрасно, моя Мари,
только с собой его, милая, не бери.
лучше оставь его в бабушкином сундуке,
или у мамы в шкатулке, но в рюкзаке,
что ты несешь за плечами, его не храни,
слишком тяжелый камень, моя Мари.

прошлое - это как детство, скажи прощай,
изредка воскресеньями навещай.
но никогда в глаза ему не гляди,
прошлое - это зараза, моя Мари.
белый осколок чашки, причуда, пыль,
и на земле лежащий сухой ковыль.

это товар без возврата, пробитый чек,
смуглый мальчишка с родинкой на плече,
что целовал под саваном темноты,
первый бокал мартини, табачный дым.
всё, что когда-то выгорело костром:
истина, безмятежность, невинность, дом.

ты не святая, зачем тебе этот крест? -
сотни отпущенных рук, опустевших мест.
всё, что не прижилось и не проросло,
даже вот это ангельское крыло.
выбрось его с рождественской мишурой,
смело шагай под звёздами, громко пой.

прошлое - это так больно, моя Мари,
всё, что нельзя исправить и изменить.
каждое грубое слово, кривой совет,
тот утонувший в море цветной браслет.
слёзы на выпускном и последний вальс.

что-то хорошее тоже, но в том и фарс:
это есть якорь, что тянет тебя ко дну,
в прошлый четверг, в растаявшую весну.
если не сможешь и не шагнешь вперед,
то, что давно истлело, тебя сожрёт.

брось его в пламя, гляди, как оно горит,
полку освободи для другой любви.
прошлое - это прекрасно, моя Мари,
только с собой ни за что его не бери.

(с) Джио Россо

мы брошены в мир ужасающе хрупких вещей,
но, знаешь, и здесь суждено прорастать среди пепла:
меня миновало уж столько красивых смертей,
что было бы глупо отдаться нелепой.

(c) максим дубровский

зажмурю глаза —
зелёные пятна,

и мне снова восемь,

и мало что сам мог,
и мир непонятный,
и вызова просит.

и пятна мелькали с пузатых экранов —
так делалась сказка

о городах дальних,
о странных порядках,
о звуках
и красках.

и думалось —
вот он,
изученный,
весь мир,
из песен и фильмов,

а сталось —
измученный, безынтересный.

панели,
стропила,
билборды,
кареты,
венки,
круглосутки,
сирены,
вокзалы.

нас бросили в нём,
но не дали маршрута
и цели
не дали.

разумная ложь,
как стены от боли, —

и нас к ним
припёрли.

куда ни пойдёшь —
повсюду забои.

першение в горле.

посмотришь на солнце —
зелёные пятна,
как вспышки истерик.

а как мы поверили в это нескладное?

как теперь верить?

(с) ванR пишет

 в России очень долгая зима
холодная природная тюрьма.

здесь солнце запечатано в мороз,
а граждане вошли в анабиоз.

затылком ощущается та тень,
что шаг за шагом поглощает день.

здесь сказка об Иване-дураке
и вера, что ответ в стальной руке.

и царь, и вождь – две стороны лица:
народом правит архетип отца.

здесь родина погрома и тоски,
и больше жизни ценят колоски.

здесь в каждом поколении война,
и ширится гранитная вина.

не воля, не свобода, а судьба.
и музыка, сводящая с ума.

...но, впрочем, как бы ни было оно,
мне всё равно, уже мне всё равно.

ногами бьёт всесильный идиот,
покуда не провалится под лёд.

исхода нет, всё повторится вновь:
и царь, и вождь, и штык, и крик, и кровь.

и в этих предначертанных кругах
мы всю страну испепеляем в прах.

Россия в нас, и сколько ни беги,
её земля у каждого в груди.

не выбраться, не позабыть, навек
у нас в душе холодный русский снег.

петля ли, рельсы, может, лезвиё –
я чувствую, что это всё моё.

и если б не боялся высоты
давно бы дотянулся до звезды.

...но, может быть, Россия просто миф,
предсмертный бред, что видит дикий скиф,
упавший в поле посреди зимы,
пустых небес и леденящей тьмы.

(c) Леопольд Баттерс Стотч.

ты просишь чуда? ну, тогда смотри. ты видишь эту женщину с собакой? она нашла щенком ее внутри декабрьского мусорного бака. всё побросала, забрала домой. поила молоком под бой курантов. и был особым тех курантов бой, был праздничней всех прошлых многократно.
она ее снегуркой назвала. зимой звучит уместно, странно летом.
для чуда байка, говоришь, мала? ну, слушай дальше. но потом не сетуй.
на третьем этаже, смотри, окно. такое же, как все другие, вроде.
но только в нем давным-давно темно. в ту комнату как будто не заходят. там жил когда-то кто-то. и ушел. а комната темна и опустела.
и может, там всё было хорошо. и ничего такого, в самом деле. но вот, смотри, в окне зажегся свет. и музыка. и слышен звон посуды.
и вот в окне мелькает силуэт. и ожило окно. ведь правда чудо?
нашла тут тоже чудо - свет в окне. и лист на ветке тоже, скажешь, чудо?
а я отвечу: почему и нет? но только спорить я с тобой не буду. чудесен лист. собака. силуэт. чудесен вечер и чудесен август. чудесен в окнах негасимый свет. чудесны детство, молодость и старость. чудесен этот мир, со всех сторон. ведь наша жизнь и есть большое чудо.
не нужно волшебства и карт таро, чтоб просто видеть чудеса повсюду.

(с) Мальвина Матрасова

 мы – сиреневый цвет, да не папоротник.
мы с тобой – иван-чай,
мы с тобой иван-чай.
мы не прячемся в чаще под лапниками,
нас не надо со страхом искать по ночам.
мы – сиреневый цвет, мы – дарители снов,
покрываем холмы, покрываем холмы.
по обочинам улиц больших городов
распускаемся мы,
распускаемся мы.

к нам придут, к нам придут, прикоснутся к листам,
меж ладоней закрутят, вдохнут аромат.
соберут, унесут травянистую скань,
мы проникнем в дома,
мы проникнем в дома.

мы – сиреневый цвет да зелёная вязь,
мы по кухням лежим, потихоньку шурша,
засыпаем углы, меж щелей уместясь,
ваши пальцы утонут, наш лист вороша.
заполняются банки, коробки и жесть,
кипяток, забурлив, оживит сухоцвет:
растворяется в чашке осенняя взвесь,
зимний вечер наденет июльский вельвет.

мы с тобою обычны, как этот кипрей.
мы с тобой – иван-чай,
мы с тобой – иван-чай.
нас так много, что сколько ни рви – всё пышней
разрастаемся. розовый всполох встречай
вдоль железных дорог, виражей лыжных трасс,
вдоль заброшенных сёл и замшелых болот.
мы – терпки, мы – сирень, мы заполнили вас.
ваша жизнь зацветёт.
ваша жизнь зацветёт.

(с) Саша Нефертити

 Мы играли в игру в доверие: я и ты,
Мол, становишься ко мне спиной, и падаешь прямо в руки,
И сквозь наши тела тогда прорастут цветы,
И с тобой никогда не пребудем уже в разлуке.

Только сможешь ли ты упасть прямо в руки мне?
Доверяешь ли? Не боишься? Прошу, скажи.
Да, могу! Я упав туда по весне…
Провела бы в объятиях этих большую жизнь!

Да, могу! Я, не думая ни о чем,
Расслабленным телом рухну лишь в твои руки,
Если мне больно, ты будешь мне врачом,
Лишь ты лекарство от боли больной разлуки.

Если мне больно, то обними скорей.
Целую, люблю, и мыслю и существую!
Но сколько я плакала, сколько рыдала дней?
Когда ты в тот день в тот миг подхватил другую?

Когда ты сказал - ей поддержка, поверь, нужней!
А ты сама справишься, ты ведь бывала сильной.
Она тебя ласковей, и даже поверь нежней.
Я падаю в вечность. И говорю спасибо.

Спасибо за правду. Я доверять тебе
Больше не стану - этим ты будешь доволен.
Я пребываю с самою собой в борьбе,
Чтоб пережить отголоски ужасной боли.

Мы играли в игру в доверие: я и ты,
Стать к тебе спиной и тебе прямо в руки пасть.
Не спастись от твоей пугающей красоты.
Только ты имел надо мной неземную власть.

Предавать доверие - ты в этом просто гений.
Шептал, что я ради тебя, любимая, существую…
Но почему в моменты моих падений
Ты поддержал руками в тот день другую?

Я на пол упала - и мир мой навек распят.
Ты к полу меня прижимал в недалеком прошлом…
И целовал меня с головы до пят,
Как теперь делаешь с ней, верно, мой хороший?

Екатерина Нильская
https://stihi.ru/avtor/madhavi
https://vk.ru/id870300171

мы однажды снова встретимся
у осеннего костра:
отвоюем, перебесимся —
будет поздняя пора.

в тёмной чаще поздней осенью
замелькает робкий свет,
ветви, тронутые проседью,
сложим в хрупкий амулет.

в мёрзлый лес с пустыми гнёздами,
в небо, серое как сталь,
мы отпустим искры звёздами,
и уйдём за ними вдаль.

мы однажды снова встретимся
меж глухих, заросших троп:
оттоскуем, отогреемся,
обойдём провал и топь.

отзимуем, перекрестимся —
будет поздняя пора,
но однажды всё же встретимся
у ноябрьского костра.

(с) максим дубровский

 ещё не осень, но уже не лето. в руках дождя — серебряная флейта настроена в тональности минор. треск маршей предъявляет ноту блюзам, благоухает яблоком, арбузом и звери проверяют крепость нор. кленовый лис, орешниковый заяц. смотри на них, покуда показались, покуда ветер раскрутил волчок. в листве дробится солнце на фрагменты. у времени такие аргументы, что ты почти бессилен, дурачок.

ничто не скрыто, ничего не ново. в костюме от немодного портного заходит в город старый чародей. глаза его сияют, как софиты. за ним спешит отчаянная свита и ангелов, и магов, и чертей, поскольку невозможно по-другому. стерильный рай и опустевший омут — не лучшее пространство для утех (за старшего в аду оставим лича).
что люди — люди справятся отлично, гоняя "этих", презирая "тех". всё так, не получается иначе. у чародея сложная задача — топить покров сердечных ледников, ловить ветра, плясать на парапете, смеяться так, как научили дети — беззлобно, заразительно, легко и, если даже бить, то бить баклуши. усталый чародей бредёт по лужам, за сгорбленной спиной шумит тростник, как будто здесь не город. по бульвару спешит волшебник к ведьме — пить отвары, искать ответы на страницах книг, в который раз не находить, конечно. у ведьмы, впрочем, рядовая внешность, хотя, возможно, древний камуфляж. у ведьмы кот, худой и одноглазый. ему известны все на свете лазы, он водит кошек на песчаный пляж петь разные диковинные песни: бог высоко, но ты его наместник, нет лап у бога, кроме наших лап.

уже не лето, но ещё не осень. у ведьмы домовой амбициозен, порой болит колено, слух ослаб. и чародей несёт ему гостинцы: варенье, дудку, балахон из ситца, кунжутное печенье, мармелад и пуговицы — кучу, больше сотни. бездомный ангел курит в подворотне, стабильно удивляясь, что крылат. ничто не вечно, каждому по вере. щепотка изменений в ноосфере опять же никому не навредит, приумножая чудо многократно. и хлопает тугая дверь парадной. колдунья ждёт: скорей давай, бандит, мне как-то, понимаешь, не до смеха. тут целый мир уже с катушек съехал, не говоря о разных городах. огромный мир нуждается в пригляде. я прочитала на зеркальной глади — проблема только в крышах. не в годах.

и вот они спешат на крышу мира. ни совести у них, ни конвоира. берут с собой подзорную трубу. берут кота. кот, в принципе, не лишний. и домового, и компот из вишни, растущей у дракона на горбу. садятся, размышляют, наблюдают: мы старые, планета молодая. естественно, планете жить и жить, встречать рассветы, удивлять китами, хранить любезных троллей под мостами, ведь безобидны, что твои ужи.

вполне себе оправданно и мудро. смотри, какое наступает утро для города, для неба, для земли. пока мы дышим, царствуем, владеем, на крыше мира ведьма с чародеем следят, чтоб крыши больше не текли.

(с) Резная Свирель