густой туман – небесная вода, и солнце пожирает города, и тёрном зарастает горизонт. и я смотрю короткий страшный сон, где плачет Митра, свергнутый с небес, но смерть не обретает полный вес – висит ущербным серпом над ниво́й. и ходит день, ещё пока живой, но ночь от ночи тьма теперь сильней, и всё печальней крики журавлей, и наползает холод из низин. когда ты воин – в поле ты один, и меч твой ржав, и панцирь твой щербат.

над горизонтом вызрела луна и занимает полный небосвод. и кисло вяжет вересковый мёд, в который обращается вино за поминальным траурным столом. и зы́бка марь, горчит курганный дым, и ты был здесь, но ныне уж забыл, испив туман и воду перейдя. я вижу сон, и в нём не вижу дня, над полем сумрак, дымчатая мгла, и где-то есть та самая игла, в которой смерть, но смерть пока слаба – и, стало быть, не кончена страда́, и ты живой, и день покуда есть. но тёрн уже пророс в живую степь – и я смотрю, как гаснет горизонт, и Митра спит, и вечен
сон
его.

(с) Citariru

птица кричит над разбитым гнездом, ищет увечное детище;
машет старик Карачун помелом, путь заметая к убежищу;
разом схлестнулись лихие ветра в точке на лбу моем каменном;
где-то вдали люди слышат: "ура!" — но я молчу неприкаянно.

птица, склонившись, застыла навек: птенчик пропал в хватке ворога;
мой Карачун говорит: "скоро снег. мощного свалит и хворого...
слышишь, как ветер шумит вдалеке? кутаться будут, невечные,
а мы пойдём мимо них налегке, в блесь обрядясь подвенечную,

и на чело тебе боги утра сыщут венок в древнем погребе...
крикнешь птенцу, мол, давай же, пора, и он слетит на плечо тебе".

эхо, несясь, вторит бледным церквам, липкое — хрусткое — чёрствое...
птица упала к дрожащим ногам, мёртвая — мёртвая — мёртвая.

(с) caritia aeternitas.

 и вот теперь ты больше не герой. тебе такая ноша не по силам. и сладкий чай, и пироги с кизилом, и мёртвые встают в отдельный строй, напоминая, для чего ты жив, и чем ты хуже городской дворняги. враждуют буквы, конфликтуют знаки, заранее исход предположив. опасливо взирают из-за штор приверженцы домашнего ареста. но знаешь, есть особенное место. я сам его придумал только что. начальниками млечного пути там звёзды выдаются в виде премий. в гостинице остановилось время (хоть ненадолго дух перевести). там продают картины из песка в чудесном магазине "сны марии".

а где-то дальше, на периферии земли, воды, последнего броска, на станции "большие курмыши" халупа, гордо выгибая стены, считается вполне достопочтенной. и в ней живет золотоглазый ши. гуляют хомяки — отцы семей, неистов комариный полководец. в периметре двора большой колодец. в колодце древний умудрённый змей. бывает, что в закатную луну, когда в колодце заниматься нечем, змей выползает — поболтать о вечном, кустам продемонстрировать длину.

ши вносит на веранду самовар, халву, орехи, пряники в глазури. в растянутой футболке "штат миссури", в штанах а-ля "не вывез боливар", ши выглядит как скромный феодал клубники, баклажанов и редиса. за сотни лет умом не повредился, за тысячи — позиции не сдал, хотя и выпил не один галлон прекрасного вина. и змей вздыхает: дождя бы. вон, трава совсем сухая. ты помнишь рай? ты помнишь авалон?
июлево-бестрепетная рожь у горизонта оттеняет пропасть (а помнишь, как мы удивили проппа? а чака берри слушал? он хорош). чердак лелеет шепот сквозняка, сад различает шепот остального. (а может, снова к людям? может, снова. когда-нибудь потом наверняка).

и вот теперь ты больше не один. не переписан мир на чистовую, но это место, правда, существует. блюзмены там выходят из картин. ни грамма не заботясь о деньгах, дают концерты, ужинают плотно. и в "сны марии" привезли полотна блуждающих в сансаровых кругах. босые дети носятся ордой, свет расставляет нужные акценты.

ты абсолютно прав, на сто процентов, считая сказки полной ерундой. тебе хватает бытовых забот и без моих словесных бутафорий. но ши уже стоит на светофоре, а змей уже улёгся на капот. поверил — улыбнись и помаши, пока вдвоем по федеральной трассе они пылят на старом тарантасе со станции "большие курмыши".

(с) Резная Свирель

почему грустит мамуля
слёзки вытру ей ладошкой
лисы с зайцами уснули
небо в звёздах будто в крошках

расскажу ей про барашков
так на облако похожих
маме может просто страшно
мне бывает страшно тоже

бах! большое что-то грохнет
виу-виу где-то воет!
что такое? это плохо?
кто ответит что такое?

не боятся динозавры!
мне сказал так воспитатель
а ещё чтоб ел свой завтрак
и не прыгал по кровати

мама, съешь мою конфету!
не грусти, держи конструктор
побежали в прятки с ветром
и возьми меня за ру́ку

а от слёзок вот салфетка
поскорее вытри щёчки

побежали в прятки с ветром

мы его догоним
точно

(с) Ананасова.

«её красота была пугающей, поэтому ею восхищались издалека, но никто и никогда не приближался к ней.»

чтобы жить, нужно дружить с котами и собаками.
быть по-человечьи застенчивым и робким.
но мысли, как посуда, оставленная в раковине,
копятся в черепной коробке.

идешь по улице и слышишь, как они гремят.
в а цветном наряде, будто шут русоголовый.
в кармане пачка чешется – стянуть бы две подряд,
но в легких – недосказанное слово.

пора бы высказаться, силишься – не можешь.
ведь слова нет, пока оно не сказано никем.
рукой щипаешь руку – кость да кожа,
но тело – безучастный манекен.

ночь небо жрет под скрежет колыбели,
страх темноты пинает фонари.
от слов невысказанных трескается череп
и в кости громко давит изнутри

(с) Marshak

 кружит голову воскресенье. каждый раз, как в последний путь. я на острове невезений, но когда-нибудь да проснусь. если выживу, то оставлю пачек пять никаких стихов. с незаточенной дикой саблей выживается нелегко.

если к старости не повешусь и не сгину в глухих тенях, я вам всё расскажу про нежность, лишь бы выслушал кто меня. лишь бы мой не отнялся голос, а надежда — не гиблый сюр.

я отхаркиваю влюблённость. и отхаркивать буду всю.

не поймите меня превратно, поколение скорых клятв. я из пепла рождаюсь в марте — без весны мне никак нельзя.

пару лёгких, как два Грааля, я наполню совсем другим. тем, что вышло за грань реалий и навряд ли вернётся к ним. тем, что выжжено, словно поле, и обронено, будто миг.

кто впускает любовь в ладони, непременно сжимает их.

рефлекторно. железной хваткой до последнего давит пульс, превращая в ничто заплатки. за укусом — ещё укус. и с надменной своей высотки рассмеётся тоскливо так.

но кто зеленью чистой соткан, не танцует из уст в уста, а вальсирует в рамках пары, не забыв ни одной из нот. лишь надежда совсем пропала — мир подавится новизной.

я хочу, чтоб лоза сквозь ниши прорастала в глубины стен. только вряд ли меня услышат с ветром делящие постель.

сутки вьются по шее лентой, отдавая приказ простой — закопать на четыре метра всё, что я называл весной.

(c) Донор

вот и мы в непрерывном потоке
манящих огней —
бесконечности, в сжатые сроки,
открытых путей.

вот и мы в тёплой россыпи окон
знакомых дворов —
идентичности, сшитые в кокон
несказанных слов.

(c) максим дубровский

 номинально быть родными, улыбаться через раз,
если спросят - "вы любили?", - прятать суть в песчинках фраз.
если сам себя допросишь об осмысленности лет -
перетянешь нервов тросы, не желая знать ответ.

не желая встать с коленей, даже если сбиты в кровь.
посмотри, как вечно бремя - для того, кто не готов
продышаться полной грудью вне удушливости сна :
жизнь хранит в себе минуты, о которых лишь весна

знает в точках и константах, в нежном крике, сцепке рук.
нам несносно видеть фактом - ожидание разлук
с чем-то ветхим и отжившим, наносным и "на фасад".
здесь, быть может, кто-то лишний; кто-то явно виноват

в глухоте скупых маршрутов, в суете безликих дней,
в бесконечных парашютах - чтобы ложь крепить сильней
и пытаться, как и прежде, - вечерами делать вид
сквозь помаду на одежде, - что душою не убит.

что совсем не меланхолит лихорадка пустоты.
нас не учат правде в школе - правде учат лишь холсты
перепачканные грязью "не своих" и "не о том" :
кто-то тормоз давит сразу, кто-то раны трёт потом.

кто-то хочет разменяться в фальше блеска и красот -
чтобы только не касаться вглубь грудины, а не в плоть.
потому как под грудиной - сильно давит и вопит
громогласное "любили" в очертании обид;

в одиночестве совместном, в тишине сквозных ночей,
в удручённости приветствий от знакомых и друзей,
в протяженности допроса через поступь долгих лет.
посмотри, как рвутся тросы : чтобы ты узнал ответ.

(с) Лиля Борн | Выжившая

Говорят, на этой лодке ты переплывёшь Сансару,
Так садись и плыви, тебя лодочник ждет уже.
А вокруг океан - но не бойся волны удара!
Ты спасен и спасенье пребудет в твоей душе!

У него пара вёсел - а у тебя лишь вера.
Он действительно весел - характер, пожалуй, скверный.
Разве можно среди океанского темного шторма,
Говорить, мир - соткан из имени, тела, и формы.

Говорить, мир - иллюзия. Что же за глупые шутки?
Не шути со мной, лодочник. Я же боюсь океана.
Посмотрю - он бескрайний и сразу лишаюсь рассудка.
Посмотри, как окутаны стороны света туманом.

Как не видно ни зги, и как страх пробирается глубже...
Как кишит акулами страшный седой океан!
И как тонут в нем самые светлые чистые души,
Так утонем и мы. Начинается злой ураган.

Помоги же мне, лодочник. Почему же ты выбросил вёсла?
Они пали за борт, унесла их большая волна.
Так теряются самые яркие сладкие грёзы,
И уходят слова, и в уме царит лишь тишина.

Помоги же мне, лодочник. Я вижу, что в лодке дыра!
Мы утонем, мой друг! В пасть акулы большой попадём...
Почему говоришь мне, что это всё только игра?
Мы и правда погибнем. Под этим жестоким дождём.

Как жестока Сансара - на лодке не переплыть,
Попытаешься вплавь - так акулы пронзают зубами!
Как же нам, милый лодочник, бурю страшную ту пережить?
Помоги нам. Скажи нам. Что ты где-то здесь рядом с нами.

Заполняется лодка водой. И мы тонем в испуге.
Я тебе доверял, но ошибся - ошибся навек!
Эту боль не понять, когда видишь в своем лучшем друге..
Ты обманщика видишь, способного нас предать всех!

Лодочник лишь смеется. "Не бойся огромной воды!"
И толкает меня в океана огромную пасть...
По воде он идёт, не оставляя следы.
Ну а мне в этой бездне и вправду осталось пропасть!

Только среди отчаянья, в миг этой гибели злой,
Примирившись с судьбой, я ко дну иду только с молитвой.
И в душе мне тепло, хотя был океан ледяной,
И я был проигравшим - победителем вышел из битвы!

Да, я капля, забывшая, что океан - её дом.
Да, я просто волна, позабывшая сладость свободы!
Тьму иллюзий разбить можно только с огромным трудом,
Но зато как прекрасно познать глубину своей дивной природы!

Поднимаюсь волной - мое имя, и тело, и форма.
Прыгаю в океан - и сливаюсь с ним, став бестелесным.
Поднимаюсь волной посреди океанского шторма,
А потом меня снова ласкает глубокая бездна.

Океан Сансары был страшен мне в прошлом. Сейчас...
Я уже не боюсь. Обзавелся хвостом, плавниками.
Ну а если ты думаешь, что я пою не про нас,
Тогда знай - это небо ты вновь не удержишь руками.

Как бы ты ни хотел, но на голову небо падёт!
Что тогда будешь делать, склонившись под тяжестью этой?
Потому что некрепко прибил к небесам небосвод,
Тот, в чьём имени скрыта надежда, любовь, и победа...

Говорят, на этой лодке ты переплывешь Сансару,
Так садись и плыви, тебя лодочник ждет давно.
А вокруг океан - но то лишь океан нектара!
Ты попробуй на вкус.. превосходное будет вино.

Кто ты, лодочник? И откуда ты знаешь секреты?

 Почему не боишься бескрайние эти просторы?
Кто достиг поражения и отыскал в нем победу...
Шьёт на ткани реальности лучшие в мире узоры.

Екатерина Нильская
https://vk.ru/id870300171
https://stihi.ru/avtor/madhavi

наклей красный носик, надень рыжий парик,
выйди из пещеры и прокричи со дна:
«людям, чтоб полюбить животных, нужен цирк
людям, чтоб полюбить людей, нужна война»

люди тебя услышат – строки схоронят в бумаге.
люди поймут буквально, кинут привет на дно:
тигра посадят в клетку, деток оденут в хаки
вот и нашелся повод плакать и пить вино

(с) Marshak

это лето ломает меня, проверяет на прочность,
плавит словно железо в до́менной жаркой печи,
раскалённым потоком пускает по венам и строкам,
разливает нещадно ковшами по формам литым.

охлаждает, опять нагревает, колотит кувалдой —
разлетаются в стороны искры последних надежд.
я то гасну навеки, то вдруг разгораюсь обратно —
продолжаю нести Богом данный когда-то мне крест.

это лето твердит и твердит мне: «Ты можешь, я знаю!»
и швыряет жестоко на скалы несбывшихся грёз,
а потом аккуратно кусочки мои собирает —
плавит в домне, льёт в форму и на наковальню несёт...

©Ольга Дресвянникова
#шкатулка_со_стихами

трудяга, вахтовик, невыездной,
на северах — полжизни, полздоровья.
и горестная складка на межбровье.
тюремный запах старой проходной
жрёт силы из последнего резерва.

прижмуренные окна АБК.
ему и так живётся абы как,
а тут еще жена мотает нервы.

тайга вокруг завода. там река,
там плотский пряный дух грибной поляны.
напившись бесполезной валерьяны,
он смотрит из окна грузовика
с тоской на лес. так хочется туда —
на тихую-претихую охоту,
но мельницы, заждавшись Дон Кихота,
уже грохочут, и зовёт страда.

смирись, мужик, ты тоже поживёшь
когда-нибудь. пока смотри в окно.
зачем-то ж это Богом нам дано —
и выцветшей луны потёртый грош,
и глуховатый шум путепровода.

и время нас, отбросивши суму,
кидает не спеша, по одному
в кипящую подсоленную воду.

(с) Бродячий Мур: Тёмные песни Катрин Эм

кто ручится сказать: всё взаправду было?
пробивался огонь из-под ржавых плит?
меня вечер морочит, сентябрь почти горит,
и соседка восторженно говорит:
"все когда-нибудь станем землёй да пылью".

только я не пойму, почему не держит
мой бумажный кораблик речная гладь.
всё со дна достаю его — он опять
порывается глиной холодной стать.
никогда он не будет таким, как прежде.

у меня на руках умирает время.
неумело пытаюсь его вернуть —
оно дробью свинцовой стреляет в грудь.
"здесь один, здесь один только верный путь" —
верещит. из земли прорастает семя.

"ты храни его, — слышу знакомый голос, —
пусть во тьме оно будет твоим светом".
каждый год замерзает большое лето.
я напомню себе: всё взаправду спето.
и отправлюсь дальше дурачить Хронос.

(с) Maria's Mirror | литература

мне лет семь. я бегу по тропинке, жуя
с наслаждением корку хлеба.
в ручки бабочка села, глядит на меня...
я её отпускаю в небо.

мне лет восемь. расчëска сломалась в густых
волосах, пока их чесала.
каждый день изучаю на даче кусты,
ненавижу изюм и сало.

мне двенадцать. мы с бабушкой в лес по грибы.
запах хвои и мха лесного...
вдоль дорог зреют ягоды диких рябин.
с понедельника в школу. снова.

восемнадцать. в квартире ужасный погром.
отмечали толпой с размахом.
моё сердце разбито одним дураком,
но найдëтся получше всяко.

двадцать два. в день рожденья никто не пришёл,
а мой папа недавно умер.
на вопросы: «Как ты?» – говорю: «хорошо.
всё в порядке. я в норме. супер».

двадцать восемь. на завтрак хрустящий батон,
а на тумбочке – новый гребень.
только бабочка снова не сядет в ладонь.
и нет
никакого
неба.

(с) Валерия Пандора

 похоже, промысел таков, что не подвластен пересуду. дома на звёздную посуду глядят сквозь прищур чердаков. ах, эти чёрные глаза, напоминающие море. оставь, наяда, я в миноре. скорее, снова, чем из-за. пока блаженствует пророк, предавшись брассу или кролю, и нагруститься можно вволю, и насмеяться можно впрок: то перебой, то перебор, то сенька мнится мономахом. грустить положено с размахом. смеяться лучше над собой.

похоже, замысел хитëр (и замышляющий в ударе). тень возлежит на тротуаре. хозяин — поздний визитëр — терзает бедный домофон к неудовольствию соседей, их жён, родителей, наследий. доисторический плафон украшен жадной мошкарой. поев яичницы с беконом, во сне беседует с драконом нечëтной степени герой. висит на здании труда реклама частного извоза. рука небесного завхоза включает солнце, и тогда гремит вокзальное "ту-ту".
опять — а всё-таки впервые — рассвет румянит мостовые, и ставит кофе на плиту чужой реальности пастух. и перспектива в панораме. и над привычными дворами медовый августовский дух.

(с) Резная Свирель

 прошлое - это прекрасно, моя Мари,
только с собой его, милая, не бери.
лучше оставь его в бабушкином сундуке,
или у мамы в шкатулке, но в рюкзаке,
что ты несешь за плечами, его не храни,
слишком тяжелый камень, моя Мари.

прошлое - это как детство, скажи прощай,
изредка воскресеньями навещай.
но никогда в глаза ему не гляди,
прошлое - это зараза, моя Мари.
белый осколок чашки, причуда, пыль,
и на земле лежащий сухой ковыль.

это товар без возврата, пробитый чек,
смуглый мальчишка с родинкой на плече,
что целовал под саваном темноты,
первый бокал мартини, табачный дым.
всё, что когда-то выгорело костром:
истина, безмятежность, невинность, дом.

ты не святая, зачем тебе этот крест? -
сотни отпущенных рук, опустевших мест.
всё, что не прижилось и не проросло,
даже вот это ангельское крыло.
выбрось его с рождественской мишурой,
смело шагай под звёздами, громко пой.

прошлое - это так больно, моя Мари,
всё, что нельзя исправить и изменить.
каждое грубое слово, кривой совет,
тот утонувший в море цветной браслет.
слёзы на выпускном и последний вальс.

что-то хорошее тоже, но в том и фарс:
это есть якорь, что тянет тебя ко дну,
в прошлый четверг, в растаявшую весну.
если не сможешь и не шагнешь вперед,
то, что давно истлело, тебя сожрёт.

брось его в пламя, гляди, как оно горит,
полку освободи для другой любви.
прошлое - это прекрасно, моя Мари,
только с собой ни за что его не бери.

(с) Джио Россо

мы брошены в мир ужасающе хрупких вещей,
но, знаешь, и здесь суждено прорастать среди пепла:
меня миновало уж столько красивых смертей,
что было бы глупо отдаться нелепой.

(c) максим дубровский

зажмурю глаза —
зелёные пятна,

и мне снова восемь,

и мало что сам мог,
и мир непонятный,
и вызова просит.

и пятна мелькали с пузатых экранов —
так делалась сказка

о городах дальних,
о странных порядках,
о звуках
и красках.

и думалось —
вот он,
изученный,
весь мир,
из песен и фильмов,

а сталось —
измученный, безынтересный.

панели,
стропила,
билборды,
кареты,
венки,
круглосутки,
сирены,
вокзалы.

нас бросили в нём,
но не дали маршрута
и цели
не дали.

разумная ложь,
как стены от боли, —

и нас к ним
припёрли.

куда ни пойдёшь —
повсюду забои.

першение в горле.

посмотришь на солнце —
зелёные пятна,
как вспышки истерик.

а как мы поверили в это нескладное?

как теперь верить?

(с) ванR пишет

 в России очень долгая зима
холодная природная тюрьма.

здесь солнце запечатано в мороз,
а граждане вошли в анабиоз.

затылком ощущается та тень,
что шаг за шагом поглощает день.

здесь сказка об Иване-дураке
и вера, что ответ в стальной руке.

и царь, и вождь – две стороны лица:
народом правит архетип отца.

здесь родина погрома и тоски,
и больше жизни ценят колоски.

здесь в каждом поколении война,
и ширится гранитная вина.

не воля, не свобода, а судьба.
и музыка, сводящая с ума.

...но, впрочем, как бы ни было оно,
мне всё равно, уже мне всё равно.

ногами бьёт всесильный идиот,
покуда не провалится под лёд.

исхода нет, всё повторится вновь:
и царь, и вождь, и штык, и крик, и кровь.

и в этих предначертанных кругах
мы всю страну испепеляем в прах.

Россия в нас, и сколько ни беги,
её земля у каждого в груди.

не выбраться, не позабыть, навек
у нас в душе холодный русский снег.

петля ли, рельсы, может, лезвиё –
я чувствую, что это всё моё.

и если б не боялся высоты
давно бы дотянулся до звезды.

...но, может быть, Россия просто миф,
предсмертный бред, что видит дикий скиф,
упавший в поле посреди зимы,
пустых небес и леденящей тьмы.

(c) Леопольд Баттерс Стотч.