Одна из любимых фотографий всех времён — из серии Bewegungsstudie (или Movement Study) Рудольфа Коппитца. Увидела ее пару лет назад, и с тех пор ещё ни один кадр не впечатлил сильнее.
Коппитц — один из самых известных австрийских фотографов, он снимал и работал в Вене в начале ХХ века. Принадлежал к группе «Фотосецессион», где вместе с другими авторами продвигал идею фотографии как искусства; отсюда этот полу-реалистичный эффект, нечто среднее между фотографией и картиной. Помимо того, что это просто очень красиво, в его работах многое зашифровано. В кураторских текстах можно прочитать о том, как его фотографии отражают время и место, в которых они были созданы: мистицизм, меланхолию, появление психоанализа, общие настроения в Вене 20-х годов.
Заметила, что во многих понравившихся кадрах, уже современных, ищу похожие мотивы. Иногда получаются интересные переклички.
Коппитц — один из самых известных австрийских фотографов, он снимал и работал в Вене в начале ХХ века. Принадлежал к группе «Фотосецессион», где вместе с другими авторами продвигал идею фотографии как искусства; отсюда этот полу-реалистичный эффект, нечто среднее между фотографией и картиной. Помимо того, что это просто очень красиво, в его работах многое зашифровано. В кураторских текстах можно прочитать о том, как его фотографии отражают время и место, в которых они были созданы: мистицизм, меланхолию, появление психоанализа, общие настроения в Вене 20-х годов.
Заметила, что во многих понравившихся кадрах, уже современных, ищу похожие мотивы. Иногда получаются интересные переклички.
❤9
За последние недели увидела сразу несколько интерьеров, созданных в Париже между серединой 20-х и началом 30-х годов (любимая эпоха!).
Чем они интересны: по ним можно проследить, с чего начинался французский модернизм, не сразу отказавшийся от элементов ар-деко. Это очень любопытное время пересечения стилей, когда строгость и функциональность сочеталась с роскошью в ее классическом понимании, а сам модернизм пока ещё был авангардным направлением для модной интеллигенции.
Первый кадр — самый показательный — квартира по проекту Пьера Шаро. Второй — кабинет Жанны Ланвен, придуманный Эженом Принтцем. Третий — спальня авторства Франсиса Журдена.
Чем они интересны: по ним можно проследить, с чего начинался французский модернизм, не сразу отказавшийся от элементов ар-деко. Это очень любопытное время пересечения стилей, когда строгость и функциональность сочеталась с роскошью в ее классическом понимании, а сам модернизм пока ещё был авангардным направлением для модной интеллигенции.
Первый кадр — самый показательный — квартира по проекту Пьера Шаро. Второй — кабинет Жанны Ланвен, придуманный Эженом Принтцем. Третий — спальня авторства Франсиса Журдена.
❤5
Кабинет Жанны сохранился в оригинальном виде и до сих пор используется как офис Lanvin.
❤5
Иногда я показываю здесь любимые фотографии — это портрет Ли Миллер, снятый Ман Рэем в 1932 году. Миллер тогда была его ассистенткой и подругой, много занималась фотографией и со временем выросла в автора, снимавшего для Vogue. Сначала — моделей, затем — военную хронику.
Каждый раз, когда меня цепляет определенная фотография, я пытаюсь разобраться, как это работает (красивых изображений много, и дело всегда в чем-то другом). Кажется, что есть базовое правило, которое делает картинку сильной, и не так важно, что это, архивное фото или съёмка для бренда. Правило можно сформулировать так: сказать чуть больше, чем показать.
Если рассматривать этот кадр, его усиливают время и контекст: он про развитие сюрреализма, поиски нового художественного языка, перемены в восприятии и роли женщины.
Каждый раз, когда меня цепляет определенная фотография, я пытаюсь разобраться, как это работает (красивых изображений много, и дело всегда в чем-то другом). Кажется, что есть базовое правило, которое делает картинку сильной, и не так важно, что это, архивное фото или съёмка для бренда. Правило можно сформулировать так: сказать чуть больше, чем показать.
Если рассматривать этот кадр, его усиливают время и контекст: он про развитие сюрреализма, поиски нового художественного языка, перемены в восприятии и роли женщины.
❤9
Увидела сегодня этот кадр и не смогла пройти мимо — пропала на час в поисках автора и деталей.
Это рекламная кампания бренда косметики Elizabeth Arden 1931 года, невероятная в своей смелости и интонации. Пыталась разгадать, откуда появился этот образ, — обнаружила, что сама Арден училась на медсестру и одно время работала в больнице, отсюда эта странная, совсем не типичная для того времени эстетика, особенно для рекламы.
Снимал Адольф де Мейер — человек, во многом благодаря которому в Vogue появились фотографии, а не только иллюстрации. В начале ХХ века он был очень востребован и снимал портреты в импрессионистском духе: с легким размытием, фокусом только в центре кадра и мягким светом, установленным за героем.
Это рекламная кампания бренда косметики Elizabeth Arden 1931 года, невероятная в своей смелости и интонации. Пыталась разгадать, откуда появился этот образ, — обнаружила, что сама Арден училась на медсестру и одно время работала в больнице, отсюда эта странная, совсем не типичная для того времени эстетика, особенно для рекламы.
Снимал Адольф де Мейер — человек, во многом благодаря которому в Vogue появились фотографии, а не только иллюстрации. В начале ХХ века он был очень востребован и снимал портреты в импрессионистском духе: с легким размытием, фокусом только в центре кадра и мягким светом, установленным за героем.
❤6
Вчера сходила на выставку Дягилева в Новой Третьяковке и вышла оттуда через несколько часов — в восхищении и с сотней новых кадров в фотопленке.
Большая удача выставки в том, что это не хронология работы над спектаклями, а история о том, как они создавались, от первоначального замысла до декораций и образов артистов. Экспозиция выстроена так, что в каждом зале ты узнаешь, как появилось то или иное решение. Подсматриваешь за творческим процессом и тем, как Дягилев и его соавторы конструировали свои миры.
На фото — костюм по эскизу Анри Матисса. Это образ для постановки «Песнь Соловья», в ее основе сказка Андерсена про китайского императора и его птицу. Чтобы создать этот костюм, Матисс изучал собрание китайских предметов в музее Виктории и Альберта. Уходя от нарочитой стилизации, он предложил свое видение — с лаконичным рисунком, пастельными оттенками и игрой фактур (художник сам подбирал ткани). Фотография не передает всей красоты, в жизни шелк переливается опаловым.
Таких экспонатов там десятки — костюм для «Весны священной», эскизы Натальи Гончаровой, очень современные образы для балетов «Шехеразада» и «Русские сказки». Выставка, на самом деле, намного шире темы балета. Она и о культурных кодах, и о том, из чего состоит визуальный язык дягилевских постановок. Я особенно советую ее всем, кто работает с изображениями и созданием нарратива.
Большая удача выставки в том, что это не хронология работы над спектаклями, а история о том, как они создавались, от первоначального замысла до декораций и образов артистов. Экспозиция выстроена так, что в каждом зале ты узнаешь, как появилось то или иное решение. Подсматриваешь за творческим процессом и тем, как Дягилев и его соавторы конструировали свои миры.
На фото — костюм по эскизу Анри Матисса. Это образ для постановки «Песнь Соловья», в ее основе сказка Андерсена про китайского императора и его птицу. Чтобы создать этот костюм, Матисс изучал собрание китайских предметов в музее Виктории и Альберта. Уходя от нарочитой стилизации, он предложил свое видение — с лаконичным рисунком, пастельными оттенками и игрой фактур (художник сам подбирал ткани). Фотография не передает всей красоты, в жизни шелк переливается опаловым.
Таких экспонатов там десятки — костюм для «Весны священной», эскизы Натальи Гончаровой, очень современные образы для балетов «Шехеразада» и «Русские сказки». Выставка, на самом деле, намного шире темы балета. Она и о культурных кодах, и о том, из чего состоит визуальный язык дягилевских постановок. Я особенно советую ее всем, кто работает с изображениями и созданием нарратива.
❤6