This is Going to Hurt: 22 декабря 2005 года, четверг
Сегодня случился казус. В два часа ночи меня вызвали и попросили осмотреть пациентку гинекологии, которая была без сознания. Я сказал медсестре, что в два часа ночи большинство людей находятся без сознания, однако она все равно крайне настаивала на том, чтобы я немедленно явился. Состояние пациентки по ШКГ – 14/15, так что «без сознания» – это, скорее, преувеличение, однако она явно дезориентирована и у нее гипогликемия. Медсестра побрела искать глюкометр в другую палату. Я же, будучи уверен в своем диагнозе, решаю не ждать и прошу принести мне бутылку апельсинового сиропа, который мы держим в холодильнике как раз на такой случай. Пациентка выпивает ее, однако остается такой же вялой. Уже довольно поздно, чтобы играть в доктора Хауса, однако я заказываю ряд анализов и пытаюсь понять, в чем еще может быть дело, пока жду глюкометр. Их никогда нет под рукой, хотя они и нужны постоянно, а стоят не больше десятки в аптеке.
У меня была мысль купить себе свой личный глюкометр, однако мне не хотелось, чтобы это закончилось тем, что я буду возить в багажнике своей машины рентгеновский аппарат.
Собираясь выкинуть бутылку из-под апельсинового сиропа, помощник медсестры обратил внимание, что он без сахара – толку от него в данной ситуации было не больше, чем от подарочного купона на покупку книги. Я не знал, плакать мне или смеяться, однако все равно был слишком уставшим и для того, и для другого. После двух конфет «Ferrero Rocher», заимствованных с сестринского поста, пациентке становится гораздо лучше. Старшая медсестра извинилась за «ошибочный заказ» и пообещала, что на будущее они обязательно запасутся правильным сиропом.
Сегодня случился казус. В два часа ночи меня вызвали и попросили осмотреть пациентку гинекологии, которая была без сознания. Я сказал медсестре, что в два часа ночи большинство людей находятся без сознания, однако она все равно крайне настаивала на том, чтобы я немедленно явился. Состояние пациентки по ШКГ – 14/15, так что «без сознания» – это, скорее, преувеличение, однако она явно дезориентирована и у нее гипогликемия. Медсестра побрела искать глюкометр в другую палату. Я же, будучи уверен в своем диагнозе, решаю не ждать и прошу принести мне бутылку апельсинового сиропа, который мы держим в холодильнике как раз на такой случай. Пациентка выпивает ее, однако остается такой же вялой. Уже довольно поздно, чтобы играть в доктора Хауса, однако я заказываю ряд анализов и пытаюсь понять, в чем еще может быть дело, пока жду глюкометр. Их никогда нет под рукой, хотя они и нужны постоянно, а стоят не больше десятки в аптеке.
У меня была мысль купить себе свой личный глюкометр, однако мне не хотелось, чтобы это закончилось тем, что я буду возить в багажнике своей машины рентгеновский аппарат.
Собираясь выкинуть бутылку из-под апельсинового сиропа, помощник медсестры обратил внимание, что он без сахара – толку от него в данной ситуации было не больше, чем от подарочного купона на покупку книги. Я не знал, плакать мне или смеяться, однако все равно был слишком уставшим и для того, и для другого. После двух конфет «Ferrero Rocher», заимствованных с сестринского поста, пациентке становится гораздо лучше. Старшая медсестра извинилась за «ошибочный заказ» и пообещала, что на будущее они обязательно запасутся правильным сиропом.
This is Going to Hurt: 29 июня 2006 года, вторник
Нашу компьютерную систему обновили, и теперь (как это происходит 11 раз из 10, когда больница предпринимает попытку упростить нам жизнь) все стало гораздо хуже.
Выглядеть определенно все стало круче (и меньше походить на программу для MS-DOS), однако нововведения не исправили ни одну из многочисленных проблем нашего программного обеспечения, а попросту прилепили поверх него красивый интерфейс. Этот вычурный интерфейс расходует так много системных ресурсов наших доживающих свои дни компьютеров, что теперь пользоваться программой практически невозможно, так как все жутко тормозит. Это все равно что лечить рак кожи нанесением косметики, на которую у пациента сильнейшая аллергия.
Все анализы крови теперь находятся в выпадающем меню, и, чтобы заказать один из них, необходимо прокручивать вниз составленный в алфавитном порядке список всех анализов, которые когда-либо заказывали врачи в истории человечества.
Чтобы добраться до анализа на цианокобаламин (витамин B12), нужно 3 минуты 17 секунд. А если вместо того, чтобы вручную прокручивать список вниз, нажать на букву «Ц», то все зависает, и ничего не остается, кроме как перезапустить компьютер и чуть ли не повозиться с паяльником, чтобы все снова заработало.
В 90 % случаев мы заказываем одну и те же дюжину анализов, и тем не менее вместо того, чтобы вывести их поверх остального списка (даже на сайте ЕasyJet Великобритания идет перед Албанией и Азербайджаном), они разбросали их посреди миллиардов других анализов, которые на моей памяти никто никогда не заказывал. Кто бы мог подумать, что существует три разных анализа на селен в сыворотке крови?
Как результат, анализы на витамин В12 я заказываю лишь очень небольшому числу поступающих с анемией пациентов. Если у пациента легкая анемия, то я не стану тратить время, каждый раз по три минуты удерживая стрелку вниз на клавиатуре. Если же анемия тяжелая, то я не стану делать этого уже потому, что к тому времени, как я закончу, пациент будет уже мертвым.
Нашу компьютерную систему обновили, и теперь (как это происходит 11 раз из 10, когда больница предпринимает попытку упростить нам жизнь) все стало гораздо хуже.
Выглядеть определенно все стало круче (и меньше походить на программу для MS-DOS), однако нововведения не исправили ни одну из многочисленных проблем нашего программного обеспечения, а попросту прилепили поверх него красивый интерфейс. Этот вычурный интерфейс расходует так много системных ресурсов наших доживающих свои дни компьютеров, что теперь пользоваться программой практически невозможно, так как все жутко тормозит. Это все равно что лечить рак кожи нанесением косметики, на которую у пациента сильнейшая аллергия.
Все анализы крови теперь находятся в выпадающем меню, и, чтобы заказать один из них, необходимо прокручивать вниз составленный в алфавитном порядке список всех анализов, которые когда-либо заказывали врачи в истории человечества.
Чтобы добраться до анализа на цианокобаламин (витамин B12), нужно 3 минуты 17 секунд. А если вместо того, чтобы вручную прокручивать список вниз, нажать на букву «Ц», то все зависает, и ничего не остается, кроме как перезапустить компьютер и чуть ли не повозиться с паяльником, чтобы все снова заработало.
В 90 % случаев мы заказываем одну и те же дюжину анализов, и тем не менее вместо того, чтобы вывести их поверх остального списка (даже на сайте ЕasyJet Великобритания идет перед Албанией и Азербайджаном), они разбросали их посреди миллиардов других анализов, которые на моей памяти никто никогда не заказывал. Кто бы мог подумать, что существует три разных анализа на селен в сыворотке крови?
Как результат, анализы на витамин В12 я заказываю лишь очень небольшому числу поступающих с анемией пациентов. Если у пациента легкая анемия, то я не стану тратить время, каждый раз по три минуты удерживая стрелку вниз на клавиатуре. Если же анемия тяжелая, то я не стану делать этого уже потому, что к тому времени, как я закончу, пациент будет уже мертвым.
This is Going to Hurt: 21 июля 2006 года, пятница
Вызвали в гинекологию в пять утра, чтобы составить выписной эпикриз для пациентки, которая должна утром отправиться домой. Это должен был сделать в течение дня ее собственный старший интерн, и я не обязан заниматься этим вместо него. Однако если я не сделаю этого сегодня ночью, то пациентке придется задержаться в больнице еще на какое-то время. Итак, я сажусь и приступаю к делу. Это довольно машинальная работа, так что параллельно я начинаю составлять план мести этому старшему интерну. По дороге назад я замечаю, что в палате пациентки С.Р. горит свет, и я просовываю в дверь голову, чтобы удостовериться, все ли в порядке.
Несколько дней назад я принимал ее в отделении неотложной помощи и положил в больницу с массивным асцитом и подозрениями на образования в яичниках. С тех пор у меня были только ночные дежурства, и я не знал, что с ней стало дальше.
И вот теперь она рассказала мне, что они обнаружили. Она заливается слезами от осознания того, что ее скоро не станет. Ее сын окончит мединститут – ее не будет рядом. Ее дочь выйдет замуж – она не сможет помочь ей с планированием свадьбы или разбрасыванием конфетти. Она никогда не увидит своих внуков. Ее муж никогда не переживет ее смерти. «Он даже не знает, как пользоваться термостатом!» – смеется она, и я смеюсь вслед за ней. Я и правда не знаю, что сказать. Мне хочется соврать, сказать, что все будет хорошо, но мы оба знаем, что это не так. Я ее обнимаю. Раньше я никогда не обнимал своего пациента – на самом деле за всю жизнь я обнимал, наверное, человек пять, причем среди них только один из моих родителей, – но я попросту не знал, что еще мне сделать.
Мы обсудили насущные вопросы, рациональные беспокойства, иррациональные беспокойства, и по ее глазам мне стало понятно, что ей это помогает. До меня внезапно дошло, что я практически наверняка стал первым, кому она открыто все это рассказала, единственным человеком, с которым она была полностью честной. Это очень странная привилегия, честь, о которой я не просил.
Еще я осознал, что ни одно из ее многочисленных беспокойств не имеет отношения к ней – они все связаны с ее детьми, мужем, сестрами, друзьями. Может быть, это и определяет хорошего человека.
Пару месяцев назад у нас в гинекологии была пациентка, которой диагностировали во время беременности рак груди с метастазами и рекомендовали родить на 32-й неделе, чтобы начать лечение, однако она подождала до 37-й, чтобы свести риск для ребенка к минимуму. Она умерла где-то после двух недель, проведенных вместе с ребенком. Неизвестно, была ли бы хоть какая-то разница, начни она лечение на месяц раньше. Скорее всего, не было бы.
И вот теперь я сижу с женщиной, которая спрашивает у меня, стоит ли ей завещать развеять свой прах на островах Силли. Это ее любимое место, однако ей не хочется, чтобы у ее семьи после ее смерти оно вызывало исключительно грустные ассоциации. Чистая самоотверженность человека, полностью осознающего, каково будет ее семье, когда она их оставит.
У меня срабатывает пейджер – вышедший на утреннюю смену старший интерн просит ввести меня в курс дел. Я провел в этой палате два часа – дольше, чем когда-либо вместе с пациентом, не находящимся в этот момент под наркозом. По дороге домой я позвонил маме, чтобы сказать, что люблю ее.
Вызвали в гинекологию в пять утра, чтобы составить выписной эпикриз для пациентки, которая должна утром отправиться домой. Это должен был сделать в течение дня ее собственный старший интерн, и я не обязан заниматься этим вместо него. Однако если я не сделаю этого сегодня ночью, то пациентке придется задержаться в больнице еще на какое-то время. Итак, я сажусь и приступаю к делу. Это довольно машинальная работа, так что параллельно я начинаю составлять план мести этому старшему интерну. По дороге назад я замечаю, что в палате пациентки С.Р. горит свет, и я просовываю в дверь голову, чтобы удостовериться, все ли в порядке.
Несколько дней назад я принимал ее в отделении неотложной помощи и положил в больницу с массивным асцитом и подозрениями на образования в яичниках. С тех пор у меня были только ночные дежурства, и я не знал, что с ней стало дальше.
И вот теперь она рассказала мне, что они обнаружили. Она заливается слезами от осознания того, что ее скоро не станет. Ее сын окончит мединститут – ее не будет рядом. Ее дочь выйдет замуж – она не сможет помочь ей с планированием свадьбы или разбрасыванием конфетти. Она никогда не увидит своих внуков. Ее муж никогда не переживет ее смерти. «Он даже не знает, как пользоваться термостатом!» – смеется она, и я смеюсь вслед за ней. Я и правда не знаю, что сказать. Мне хочется соврать, сказать, что все будет хорошо, но мы оба знаем, что это не так. Я ее обнимаю. Раньше я никогда не обнимал своего пациента – на самом деле за всю жизнь я обнимал, наверное, человек пять, причем среди них только один из моих родителей, – но я попросту не знал, что еще мне сделать.
Мы обсудили насущные вопросы, рациональные беспокойства, иррациональные беспокойства, и по ее глазам мне стало понятно, что ей это помогает. До меня внезапно дошло, что я практически наверняка стал первым, кому она открыто все это рассказала, единственным человеком, с которым она была полностью честной. Это очень странная привилегия, честь, о которой я не просил.
Еще я осознал, что ни одно из ее многочисленных беспокойств не имеет отношения к ней – они все связаны с ее детьми, мужем, сестрами, друзьями. Может быть, это и определяет хорошего человека.
Пару месяцев назад у нас в гинекологии была пациентка, которой диагностировали во время беременности рак груди с метастазами и рекомендовали родить на 32-й неделе, чтобы начать лечение, однако она подождала до 37-й, чтобы свести риск для ребенка к минимуму. Она умерла где-то после двух недель, проведенных вместе с ребенком. Неизвестно, была ли бы хоть какая-то разница, начни она лечение на месяц раньше. Скорее всего, не было бы.
И вот теперь я сижу с женщиной, которая спрашивает у меня, стоит ли ей завещать развеять свой прах на островах Силли. Это ее любимое место, однако ей не хочется, чтобы у ее семьи после ее смерти оно вызывало исключительно грустные ассоциации. Чистая самоотверженность человека, полностью осознающего, каково будет ее семье, когда она их оставит.
У меня срабатывает пейджер – вышедший на утреннюю смену старший интерн просит ввести меня в курс дел. Я провел в этой палате два часа – дольше, чем когда-либо вместе с пациентом, не находящимся в этот момент под наркозом. По дороге домой я позвонил маме, чтобы сказать, что люблю ее.
This is Going to Hurt: 30 сентября 2006 года, суббота
Осматривал в приемном покое женщину, у которой уже вовсю были схватки. Я поинтересовался, насколько часто они происходят, и муж сказал, что 3–4 раза каждые 10 минут, а продолжительность каждой схватки – до минуты. Я объяснил, что мне нужно осмотреть ее, чтобы оценить, насколько раскрыта матка.
Муж сказал, что проверял матку перед выходом из дома – она была раскрыта на 6 сантиметров. Большинство будущих отцов не заглядывают матерям под подол, так что я поинтересовался, не медик ли он. Он ответил, что нет, он штукатур, однако знает, «что такое сантиметры, приятель». Я осмотрел пациентку и подтвердил его наблюдения, что автоматически делает его более компетентным, чем большинство моих коллег.
Осматривал в приемном покое женщину, у которой уже вовсю были схватки. Я поинтересовался, насколько часто они происходят, и муж сказал, что 3–4 раза каждые 10 минут, а продолжительность каждой схватки – до минуты. Я объяснил, что мне нужно осмотреть ее, чтобы оценить, насколько раскрыта матка.
Муж сказал, что проверял матку перед выходом из дома – она была раскрыта на 6 сантиметров. Большинство будущих отцов не заглядывают матерям под подол, так что я поинтересовался, не медик ли он. Он ответил, что нет, он штукатур, однако знает, «что такое сантиметры, приятель». Я осмотрел пациентку и подтвердил его наблюдения, что автоматически делает его более компетентным, чем большинство моих коллег.
This is Going to Hurt: 15 ноября 2006 года, среда
Начал подготовку к первому квалификационному экзамену на членство в Королевской коллегии акушеров и гинекологов. Учебник советует мне попробовать ответить на вопросы экзаменов прошлых лет: «Вы удивитесь, как многое вы уже знаете!» Я попробовал.
Март, 1997 год, экзамен 1, вопрос 1
Верно или нет? Хромаффинные клетки:
a) иннервируются преганглионарными волокнами симпатической нервной системы;
b) присутствуют в коре надпочечников;
c) появляются из нейроэктодермы;
d) способны осуществлять декарбоксилирование аминокислот;
e) присутствуют в чревном ганглии.
Помимо того, что я знал значения менее половины из этих слов (причем большинство из них были предлоги), я никак не мог взять в толк, какое все это имеет отношение к моей способности принимать роды. Но кто я такой, чтобы спорить, если мои безумные дьявольские повелители хотят, чтобы я все это знал?
Другой учебник ободряюще мне сообщает, что «вполне возможно подготовиться к первому экзамену всего за 6 месяцев, занимаясь всего 1–2 часа каждый вечер». Это одна из тех фраз, целью которой было обнадежить, однако на деле возымевшей прямо противоположный эффект, вроде «это всего лишь маленькая опухоль» или «большая часть пожара уже потушена».
Я не совсем понимаю, откуда возьмутся эти дополнительные пара часов в день – либо мне придется отказаться от своего несерьезного хобби под названием сон, либо начать жить в кладовой на работе, чтобы не тратить каждый день время на дорогу домой и обратно. К тому же экзамен у меня уже не через 6 месяцев, а через 4.
Начал подготовку к первому квалификационному экзамену на членство в Королевской коллегии акушеров и гинекологов. Учебник советует мне попробовать ответить на вопросы экзаменов прошлых лет: «Вы удивитесь, как многое вы уже знаете!» Я попробовал.
Март, 1997 год, экзамен 1, вопрос 1
Верно или нет? Хромаффинные клетки:
a) иннервируются преганглионарными волокнами симпатической нервной системы;
b) присутствуют в коре надпочечников;
c) появляются из нейроэктодермы;
d) способны осуществлять декарбоксилирование аминокислот;
e) присутствуют в чревном ганглии.
Помимо того, что я знал значения менее половины из этих слов (причем большинство из них были предлоги), я никак не мог взять в толк, какое все это имеет отношение к моей способности принимать роды. Но кто я такой, чтобы спорить, если мои безумные дьявольские повелители хотят, чтобы я все это знал?
Другой учебник ободряюще мне сообщает, что «вполне возможно подготовиться к первому экзамену всего за 6 месяцев, занимаясь всего 1–2 часа каждый вечер». Это одна из тех фраз, целью которой было обнадежить, однако на деле возымевшей прямо противоположный эффект, вроде «это всего лишь маленькая опухоль» или «большая часть пожара уже потушена».
Я не совсем понимаю, откуда возьмутся эти дополнительные пара часов в день – либо мне придется отказаться от своего несерьезного хобби под названием сон, либо начать жить в кладовой на работе, чтобы не тратить каждый день время на дорогу домой и обратно. К тому же экзамен у меня уже не через 6 месяцев, а через 4.
@coronamed pinned «Сегодня в России отмечается День медицинского работника. Мы не будем никого поздравлять, а будем весь день цитировать отличную книгу This is Going to Hurt - современную версию дневников обожаемого детьми Джеймса Херриота с изрядной щепотью несравненного…»
This is Going to Hurt: 28 февраля 2007 года, среда
Принимал пациентов в гинекологии и зашел в интернет, чтобы посмотреть официальные рекомендации по лечению. Отдел информационных технологий нашего траста заблокировал доступ на сайт Королевской коллегии акушеров и гинекологов, классифицировав его как порнографию.
Принимал пациентов в гинекологии и зашел в интернет, чтобы посмотреть официальные рекомендации по лечению. Отдел информационных технологий нашего траста заблокировал доступ на сайт Королевской коллегии акушеров и гинекологов, классифицировав его как порнографию.
This is Going to Hurt: 12 ноября 2007 года, понедельник
Весь хирургический персонал вызвали в Центр постдипломного обучения на лекцию по безопасности пациентов. На прошлой неделе одному пациенту вырезали совершенно здоровую левую почку, оставив ему лишь совершенно бесполезную правую.
Нам напомнили, что за последние три года было целых пятнадцать случаев, когда нейрохирурги сверлили своим пациентам череп не с той стороны. Пятнадцать раз они перепутали лево и право, держа дрель у чьей-то башки. Как по мне, так достаточное основание, чтобы убрать из обращения поговорку «Это тебе не операция на мозге».
Больница очень заинтересована в том, чтобы ошибки вроде той путаницы с почками больше не повторялись – хотя тому бедняге, чей прах, наверное, развеяли не на том пляже, уже ничем не поможешь.
Все кончилось утверждением нового правила, согласно которому у пациента, попадающего в операционную, должна быть нарисована на ноге с нужной стороны маркером большая стрелка. Я поднял руку и спросил, что делать, если у пациента уже есть татуировка с изображением стрелки не на той ноге. Аудитория засмеялась, а мой консультант назвал меня долбаным клоуном.
13 ноября 2007 года, вторник
Получил по электронной почте письмо от доктора Вэйна из Управления, в котором сообщалось, что в случае наличия у пациента на одной из ног татуировки со стрелкой следует заклеить ее хирургической лентой, а затем нарисовать маркером стрелку на нужной ноге. Это примечание теперь будет включено в официальный регламент, а мне была выражена благодарность за мой ценный вклад.
Весь хирургический персонал вызвали в Центр постдипломного обучения на лекцию по безопасности пациентов. На прошлой неделе одному пациенту вырезали совершенно здоровую левую почку, оставив ему лишь совершенно бесполезную правую.
Нам напомнили, что за последние три года было целых пятнадцать случаев, когда нейрохирурги сверлили своим пациентам череп не с той стороны. Пятнадцать раз они перепутали лево и право, держа дрель у чьей-то башки. Как по мне, так достаточное основание, чтобы убрать из обращения поговорку «Это тебе не операция на мозге».
Больница очень заинтересована в том, чтобы ошибки вроде той путаницы с почками больше не повторялись – хотя тому бедняге, чей прах, наверное, развеяли не на том пляже, уже ничем не поможешь.
Все кончилось утверждением нового правила, согласно которому у пациента, попадающего в операционную, должна быть нарисована на ноге с нужной стороны маркером большая стрелка. Я поднял руку и спросил, что делать, если у пациента уже есть татуировка с изображением стрелки не на той ноге. Аудитория засмеялась, а мой консультант назвал меня долбаным клоуном.
13 ноября 2007 года, вторник
Получил по электронной почте письмо от доктора Вэйна из Управления, в котором сообщалось, что в случае наличия у пациента на одной из ног татуировки со стрелкой следует заклеить ее хирургической лентой, а затем нарисовать маркером стрелку на нужной ноге. Это примечание теперь будет включено в официальный регламент, а мне была выражена благодарность за мой ценный вклад.
This is Going to Hurt: 17 марта 2008 года, понедельник
Собрание аудиторов на этой неделе, так что я сижу и перебираю медкарты своих пациентов после ночного дежурства, делая это скорее для видимости, подобно леди Чаттерлей после того, как парализовало ее мужа, сэра Клиффорда. Собрав данные оценок по шкале Апгар, я заметил любопытную закономерность и провел статистический анализ.
Введение
Ежегодно в нашем отделении рождается 2500 детей, из которых приблизительно 750 появляются на свет посредством кесарева сечения. Для каждого пациента врач от руки записывает отчет о проведенной операции, который получает статус официального документа.
Методология
Я лично изучил 382 отчета о кесаревых сечениях, проведенных в период с января по июнь 2007 года.
Результаты
В 109 случаях (28,5 процента) хирург, проводящий операцию, написал «кесерево» вместо «кесарево».
Заключение
Почти в трети случаев мои коллеги – идиоты, которые не могут запомнить название единственной долбаной операции, название которой им вообще нужно запоминать.
Собрание аудиторов на этой неделе, так что я сижу и перебираю медкарты своих пациентов после ночного дежурства, делая это скорее для видимости, подобно леди Чаттерлей после того, как парализовало ее мужа, сэра Клиффорда. Собрав данные оценок по шкале Апгар, я заметил любопытную закономерность и провел статистический анализ.
Введение
Ежегодно в нашем отделении рождается 2500 детей, из которых приблизительно 750 появляются на свет посредством кесарева сечения. Для каждого пациента врач от руки записывает отчет о проведенной операции, который получает статус официального документа.
Методология
Я лично изучил 382 отчета о кесаревых сечениях, проведенных в период с января по июнь 2007 года.
Результаты
В 109 случаях (28,5 процента) хирург, проводящий операцию, написал «кесерево» вместо «кесарево».
Заключение
Почти в трети случаев мои коллеги – идиоты, которые не могут запомнить название единственной долбаной операции, название которой им вообще нужно запоминать.
This is Going to Hurt: 20 июня 2008 года, пятница
Учу старшего интерна зашивать кожу с помощью скоб, которые, как я считаю, дают точно такой же результат с косметической точки зрения, что и обычные швы, в то время как времени на них уходит в 4 раза меньше.
Он прекрасно со всем справился, однако, когда я посчитал в конце скобы, их оказалось 10. Я объяснил ему, что четное число скоб – это к несчастью, и попросил поставить еще одну по центру разреза.
Я не суеверный – я без колебаний пройду под раскрытой стремянкой или буду жить в квартире, заставленной раскрытыми зонтами, – однако этому меня научили многие годы назад, и с тех пор я передаю эти знания младшим врачам. Наука, может, и выше всего сверхъестественного, но когда кто-то говорит тебе, что какая-то оперативная техника приносит несчастье, то лучше уж подстраховаться, чем потом сожалеть. Никто не захочет, чтобы его вызвали посреди ночи, потому что у пациента из живота полезли наружу кишки.
Полностью осведомленный о том, как избежать проблем с загробным миром, мой интерн берет в руки хирургический степлер, чтобы поставить последний талисман, – и случайно засаживает скобу глубоко мне в палец.
Учу старшего интерна зашивать кожу с помощью скоб, которые, как я считаю, дают точно такой же результат с косметической точки зрения, что и обычные швы, в то время как времени на них уходит в 4 раза меньше.
Он прекрасно со всем справился, однако, когда я посчитал в конце скобы, их оказалось 10. Я объяснил ему, что четное число скоб – это к несчастью, и попросил поставить еще одну по центру разреза.
Я не суеверный – я без колебаний пройду под раскрытой стремянкой или буду жить в квартире, заставленной раскрытыми зонтами, – однако этому меня научили многие годы назад, и с тех пор я передаю эти знания младшим врачам. Наука, может, и выше всего сверхъестественного, но когда кто-то говорит тебе, что какая-то оперативная техника приносит несчастье, то лучше уж подстраховаться, чем потом сожалеть. Никто не захочет, чтобы его вызвали посреди ночи, потому что у пациента из живота полезли наружу кишки.
Полностью осведомленный о том, как избежать проблем с загробным миром, мой интерн берет в руки хирургический степлер, чтобы поставить последний талисман, – и случайно засаживает скобу глубоко мне в палец.
This is Going to Hurt: 7 июля 2008 года, понедельник
Экстренный вызов в палату родильного отделения. Муж одной из пациенток дурачился с гимнастическим мячом, используемым для родов, упал и размозжил голову о пол.
Экстренный вызов в палату родильного отделения. Муж одной из пациенток дурачился с гимнастическим мячом, используемым для родов, упал и размозжил голову о пол.
This is Going to Hurt: 8 июля 2008 года, вторник
Словосочетание «эмоциональные качели» в отделении акушерства и гинекологии пользуется огромной популярностью, однако я никогда не видел, чтобы кто-то делал уверенное солнышко столь стремительно, как это случилось сегодня со мной.
Один старший интерн вызвал меня в отделение для беременных на ранних сроках, чтобы подтвердить выкидыш – он еще не провел полноценное УЗИ и хотел бы получить мнение кого-то ещё.
Я помнил себя самого в подобных ситуациях слишком отчетливо и поспешил прийти. Интерн не стал лишний раз обнадеживать пару: он ясно дал понять, что все выглядит плохо. Когда я зашел, они сидели грустные и молчаливые.
С УЗИ интерн справился не так хорошо, как с работой над ожиданиями пациентов. С тем же успехом он мог сканировать тыльную сторону своей ладони или пакетик чипсов. Мало того, что с ребенком все было в порядке - там оказался еще и второй ребенок, которого он не заметил. Не уверен, что мне когда-либо прежде доводилось сообщать хорошие новости.
Словосочетание «эмоциональные качели» в отделении акушерства и гинекологии пользуется огромной популярностью, однако я никогда не видел, чтобы кто-то делал уверенное солнышко столь стремительно, как это случилось сегодня со мной.
Один старший интерн вызвал меня в отделение для беременных на ранних сроках, чтобы подтвердить выкидыш – он еще не провел полноценное УЗИ и хотел бы получить мнение кого-то ещё.
Я помнил себя самого в подобных ситуациях слишком отчетливо и поспешил прийти. Интерн не стал лишний раз обнадеживать пару: он ясно дал понять, что все выглядит плохо. Когда я зашел, они сидели грустные и молчаливые.
С УЗИ интерн справился не так хорошо, как с работой над ожиданиями пациентов. С тем же успехом он мог сканировать тыльную сторону своей ладони или пакетик чипсов. Мало того, что с ребенком все было в порядке - там оказался еще и второй ребенок, которого он не заметил. Не уверен, что мне когда-либо прежде доводилось сообщать хорошие новости.
This is Going to Hurt:
Я всегда буду с величайшей гордостью говорить, что работал на Национальную службу здравоохранения Великобритании.
Она не похожа ни на одно другое наше национальное достояние: никто не отзывается с нежностью об Английском банке, никто не станет о вас худшего мнения, если вы решите подать в суд на аэропорт Кардиффа. Но НСЗ выполняет самую удивительную работу, которая приносит пользу каждому из нас. Персонал НСЗ помог каждому из нас появиться на свет, и в один прекрасный день они упакуют нас в мешок, перед этим сделав все возможное с медицинской точки зрения, чтобы этого избежать. От колыбели до могилы, как это обещал в 1948 году создатель НСЗ Эньюрин Бивен.
Они накладывали гипс, когда мы ломали руку на физкультуре, они проводили нашей бабушке химиотерапию, они лечили привезенный нами из Кавоса хламидиоз, они выписывали нам рецепт на ингалятор, и за все это волшебство с нас не просили в момент обслуживания ни пенни. Записавшись на прием, нам не нужно проверять свой банковский счет: НСЗ всегда готова прийти на помощь.
Оказавшись по другую сторону баррикад после стольких лет работы в НСЗ, уже как-то спокойней относишься к многочисленным тягостям этой работы – изнурительному графику, ужасной бюрократии, нехватке персонала, тому, что они по совершенно непонятной причине заблокировали доступ к Gmail на всех компьютерах в больнице (спасибо, ребята!). Я знал, что являюсь частью чего-то хорошего, важного, незаменимого, и поэтому ответственно выполнял свой долг.
Нам следует относиться к баснословным счетам за медицинские услуги в Америке как к Духу Рождества будущего (Персонаж «Рождественской истории» Диккенса), демонстрирующему, что нас ждет после приватизации НСЗ.
Тем, кто решил обратиться в частную клинику, придется раскошелиться где-то на 15 000 фунтов, которые не будут компенсированы медицинской страховкой. Конечно, им достанется более комфортабельная палата и более качественное питание. Они определенно могут рассчитывать на роды путем кесарева сечения, если того захотят. Более того, врач-консультант будет всячески побуждать их выбрать именно кесарево - за него он выставит дополнительный счет сверх 15 000, при этом его точно не вызовут со званого обеда, чтобы достать ребенка из своей пациентки. А если у вас вдруг откроется кровотечение несколько часов спустя, когда консультант уже вернется домой, то вами займется дежурный врач. Когда им оказывался я, это было совершенно нормально – я мог справиться с подобными проблемами, потому что они были неотъемлемой частью моей основной работы. К сожалению, сказать то же самое по поводу своих коллег из частной практики я не мог.
Но что, если случится серьезная неотложная ситуация, с которой один врач не сможет справиться в одиночку? Для которой потребуется целая врачебная бригада акушеров, анестезиологов, педиатров, может даже, врачей и хирургов других специальностей? В таком случае единственное верное решение – это вызывать скорую, чтобы пациентку забрали в отделение НСЗ, предназначенное для подобных ситуаций, и надеяться, что она не умрет раньше, чем её туда довезут.
Если вам нужны конкретные примеры, то попробуйте вбить в поиске названия частных родильных отделений вместе с фразой «внесудебное урегулирование». Как я уже сказал, еда там всегда превосходная. Стоит ли она того, чтобы за нее умереть, – решать вам самим.
Я всегда буду с величайшей гордостью говорить, что работал на Национальную службу здравоохранения Великобритании.
Она не похожа ни на одно другое наше национальное достояние: никто не отзывается с нежностью об Английском банке, никто не станет о вас худшего мнения, если вы решите подать в суд на аэропорт Кардиффа. Но НСЗ выполняет самую удивительную работу, которая приносит пользу каждому из нас. Персонал НСЗ помог каждому из нас появиться на свет, и в один прекрасный день они упакуют нас в мешок, перед этим сделав все возможное с медицинской точки зрения, чтобы этого избежать. От колыбели до могилы, как это обещал в 1948 году создатель НСЗ Эньюрин Бивен.
Они накладывали гипс, когда мы ломали руку на физкультуре, они проводили нашей бабушке химиотерапию, они лечили привезенный нами из Кавоса хламидиоз, они выписывали нам рецепт на ингалятор, и за все это волшебство с нас не просили в момент обслуживания ни пенни. Записавшись на прием, нам не нужно проверять свой банковский счет: НСЗ всегда готова прийти на помощь.
Оказавшись по другую сторону баррикад после стольких лет работы в НСЗ, уже как-то спокойней относишься к многочисленным тягостям этой работы – изнурительному графику, ужасной бюрократии, нехватке персонала, тому, что они по совершенно непонятной причине заблокировали доступ к Gmail на всех компьютерах в больнице (спасибо, ребята!). Я знал, что являюсь частью чего-то хорошего, важного, незаменимого, и поэтому ответственно выполнял свой долг.
Нам следует относиться к баснословным счетам за медицинские услуги в Америке как к Духу Рождества будущего (Персонаж «Рождественской истории» Диккенса), демонстрирующему, что нас ждет после приватизации НСЗ.
Тем, кто решил обратиться в частную клинику, придется раскошелиться где-то на 15 000 фунтов, которые не будут компенсированы медицинской страховкой. Конечно, им достанется более комфортабельная палата и более качественное питание. Они определенно могут рассчитывать на роды путем кесарева сечения, если того захотят. Более того, врач-консультант будет всячески побуждать их выбрать именно кесарево - за него он выставит дополнительный счет сверх 15 000, при этом его точно не вызовут со званого обеда, чтобы достать ребенка из своей пациентки. А если у вас вдруг откроется кровотечение несколько часов спустя, когда консультант уже вернется домой, то вами займется дежурный врач. Когда им оказывался я, это было совершенно нормально – я мог справиться с подобными проблемами, потому что они были неотъемлемой частью моей основной работы. К сожалению, сказать то же самое по поводу своих коллег из частной практики я не мог.
Но что, если случится серьезная неотложная ситуация, с которой один врач не сможет справиться в одиночку? Для которой потребуется целая врачебная бригада акушеров, анестезиологов, педиатров, может даже, врачей и хирургов других специальностей? В таком случае единственное верное решение – это вызывать скорую, чтобы пациентку забрали в отделение НСЗ, предназначенное для подобных ситуаций, и надеяться, что она не умрет раньше, чем её туда довезут.
Если вам нужны конкретные примеры, то попробуйте вбить в поиске названия частных родильных отделений вместе с фразой «внесудебное урегулирование». Как я уже сказал, еда там всегда превосходная. Стоит ли она того, чтобы за нее умереть, – решать вам самим.
This is Going to Hurt: 11 августа 2008 года, понедельник
Моральная дилемма. Работал врачом на замену в родильном отделении одной частной клиники, и акушерка вызвала меня, чтобы я осмотрел роженицу с тревожными показаниями фетального монитора. Я дал пациентке понять, что помогу ее ребенку появиться на свет, потому что у него начал падать пульс. Я сказал женщине, что времени ждать консультанта нет, но все будет в полном порядке. Она отнеслась с пониманием.
Выйдя из палаты, я позвонил ее врачу-консультанту, мистеру Долохову – традиционный знак вежливости, когда имеешь дело с пациентом частной клиники. Он, однако, оказался не столь вежливым в ответ. Сказал, что будет уже через минуту и направится прямиком в палату: ни при каких обстоятельствах я не должен принимать роды у «его» пациентки. Вернувшись в палату, я начинаю готовить все необходимое к его приходу – щипцы, другие инструменты, набор для наложения швов. А потом решаю, что это нелепо – ребенку явно нездоровится, и с каждым мгновением, проведенным в утробе матери, его состояние будет только ухудшаться. Что, если его «буду через минуту» на деле означает то же, что и у таксистов? Если ребенок пострадает от моего бездействия, то под ударом окажется моя лицензия, а не его. Хуже того, ребенку будет причинен вред. Если мистер Долохов захочет написать на меня жалобу, то в худшем случае я просто больше никогда не смогу работать в больнице, в которой у меня нет ни малейшего желания работать.
Я принял роды – ребенок не сразу делает свой первый вдох, однако вскоре оживает, а результаты газового анализа крови пуповины[95] подтверждают, что ждать и правда было нельзя. Выходит плацента, я зашиваю надрыв, вытираю пациентку начисто и говорю: «Адам – отличное имя». Только она называет его Барклаем. Консультанта все не видать. Моральная дилемма разрешена.
К тому времени, как мистер Долохов наконец появился, я уже успел переодеться в чистую униформу. Должен отдать ему должное – узнав результаты газового анализа у акушерки, он принес мне огромные извинения. Я бы предпочел, чтобы он выписал мне щедрый чек, особенно если учесть, что за проведенные мною роды он выставит пациентке счет на несколько тысяч фунтов, но ничего не поделаешь.
Моральная дилемма. Работал врачом на замену в родильном отделении одной частной клиники, и акушерка вызвала меня, чтобы я осмотрел роженицу с тревожными показаниями фетального монитора. Я дал пациентке понять, что помогу ее ребенку появиться на свет, потому что у него начал падать пульс. Я сказал женщине, что времени ждать консультанта нет, но все будет в полном порядке. Она отнеслась с пониманием.
Выйдя из палаты, я позвонил ее врачу-консультанту, мистеру Долохову – традиционный знак вежливости, когда имеешь дело с пациентом частной клиники. Он, однако, оказался не столь вежливым в ответ. Сказал, что будет уже через минуту и направится прямиком в палату: ни при каких обстоятельствах я не должен принимать роды у «его» пациентки. Вернувшись в палату, я начинаю готовить все необходимое к его приходу – щипцы, другие инструменты, набор для наложения швов. А потом решаю, что это нелепо – ребенку явно нездоровится, и с каждым мгновением, проведенным в утробе матери, его состояние будет только ухудшаться. Что, если его «буду через минуту» на деле означает то же, что и у таксистов? Если ребенок пострадает от моего бездействия, то под ударом окажется моя лицензия, а не его. Хуже того, ребенку будет причинен вред. Если мистер Долохов захочет написать на меня жалобу, то в худшем случае я просто больше никогда не смогу работать в больнице, в которой у меня нет ни малейшего желания работать.
Я принял роды – ребенок не сразу делает свой первый вдох, однако вскоре оживает, а результаты газового анализа крови пуповины[95] подтверждают, что ждать и правда было нельзя. Выходит плацента, я зашиваю надрыв, вытираю пациентку начисто и говорю: «Адам – отличное имя». Только она называет его Барклаем. Консультанта все не видать. Моральная дилемма разрешена.
К тому времени, как мистер Долохов наконец появился, я уже успел переодеться в чистую униформу. Должен отдать ему должное – узнав результаты газового анализа у акушерки, он принес мне огромные извинения. Я бы предпочел, чтобы он выписал мне щедрый чек, особенно если учесть, что за проведенные мною роды он выставит пациентке счет на несколько тысяч фунтов, но ничего не поделаешь.
This is Going to Hurt: 7 марта 2009 года, суббота
«Доктор Адам! Вы принимали у меня роды!» – завизжала женщина на кассе в супермаркете. Я совершенно ее не помню, однако все сходится. В конце концов, с моим именем и родом занятий она не ошиблась. Я спрашиваю про ее «малыша», потому что, само собой, не помню, какого пола ее ребенок. С ним все в порядке. Она задает мне невероятно конкретные вопросы, касающиеся той беседы, которая у нас состоялась год назад за ее влагалищем: про то, как у меня продвигается постройка сарая, успел ли я заскочить после работы в строительный, как собирался. Мне немного неудобно из-за того, насколько больше она запомнила меня, чем я ее. С другой стороны, однако, это же был один из важнейших моментов в ее жизни, в то время как для меня эти роды вполне могли стать шестыми за день. Вот как, должно быть, чувствуют себя знаменитости, когда поклонники спрашивают у них, помнят ли те, как давали им автограф после концерта 10 лет тому назад.
– Я пробью его как чеддер, – шепчет она мне, взвешивая купленный мною козий сыр.
Это сэкономило бы мне пару фунтов, став самым крупным денежным поощрением на работе, которое я когда-либо только получал. Я улыбаюсь ей в ответ.
– Это не чеддер, Роузи, – говорит проходивший мимо менеджер…
…И от моего поощрения не остается и следа.
«Доктор Адам! Вы принимали у меня роды!» – завизжала женщина на кассе в супермаркете. Я совершенно ее не помню, однако все сходится. В конце концов, с моим именем и родом занятий она не ошиблась. Я спрашиваю про ее «малыша», потому что, само собой, не помню, какого пола ее ребенок. С ним все в порядке. Она задает мне невероятно конкретные вопросы, касающиеся той беседы, которая у нас состоялась год назад за ее влагалищем: про то, как у меня продвигается постройка сарая, успел ли я заскочить после работы в строительный, как собирался. Мне немного неудобно из-за того, насколько больше она запомнила меня, чем я ее. С другой стороны, однако, это же был один из важнейших моментов в ее жизни, в то время как для меня эти роды вполне могли стать шестыми за день. Вот как, должно быть, чувствуют себя знаменитости, когда поклонники спрашивают у них, помнят ли те, как давали им автограф после концерта 10 лет тому назад.
– Я пробью его как чеддер, – шепчет она мне, взвешивая купленный мною козий сыр.
Это сэкономило бы мне пару фунтов, став самым крупным денежным поощрением на работе, которое я когда-либо только получал. Я улыбаюсь ей в ответ.
– Это не чеддер, Роузи, – говорит проходивший мимо менеджер…
…И от моего поощрения не остается и следа.
This is Going to Hurt: 19 августа 2009 года, среда
Моральная дилемма. Провожу запланированные на сегодня кесаревы. Этой пациентке кесарево назначили в связи с ягодичным предлежанием. Я разрезаю матку, и ребенок явно лежит головой не вверх. Черт. Мне следовало сделать УЗИ прежде, чем начинать. Предполагается, что мы должны это делать всегда на случай, если ребенок успел перевернуться после последнего осмотра. Чего никогда не случалось. До сегодняшнего дня.
Итак, выбор у меня следующий:
а) закончить делать кесарево и признаться пациентке, что я провел операцию, в которой совершенно не было нужды, оставив ей на животе шрам и вынудив остаться на несколько дней в больнице, в то время как она могла родить естественным путем;
b) закончить кесарево и сделать вид, что ребенок действительно был в ягодичном предлежании. Для этого мне придется соврать в ее медкарте и убедить медсестру и ассистента нарушить клятву, вступив со мной в сговор;
с) засунуть руку в матку, перевернуть ребенка, схватить его за ногу и достать попой вперед.
Я выбрал первый вариант и во всем признался. Пациентка оказалась на удивление понятливой. Подозреваю, она в любом случае была за кесарево. Затем пришла пора написать отчет о клиническом инциденте и рассказать обо всем мистеру Кадогану. Он отреагировал совершенно спокойно и сказал, что теперь я хотя бы никогда не забуду делать УЗИ перед кесаревым.
Мне сильно полегчало, когда он рассказал мне вдобавок про ненужное кесарево, которое однажды провел, будучи младшим стажером. Ребенка никак не удавалось достать с помощью щипцов, так что он сделал экстренное кесарево. К сожалению, когда он вскрыл живот, ребенок каким-то образом тем временем родился через влагалище.
– Как же вы объяснили пациентке это? – спросил я.
Последовала пауза.
– Ну, в те времена мы не были такими честными с нашими клиентами.
Моральная дилемма. Провожу запланированные на сегодня кесаревы. Этой пациентке кесарево назначили в связи с ягодичным предлежанием. Я разрезаю матку, и ребенок явно лежит головой не вверх. Черт. Мне следовало сделать УЗИ прежде, чем начинать. Предполагается, что мы должны это делать всегда на случай, если ребенок успел перевернуться после последнего осмотра. Чего никогда не случалось. До сегодняшнего дня.
Итак, выбор у меня следующий:
а) закончить делать кесарево и признаться пациентке, что я провел операцию, в которой совершенно не было нужды, оставив ей на животе шрам и вынудив остаться на несколько дней в больнице, в то время как она могла родить естественным путем;
b) закончить кесарево и сделать вид, что ребенок действительно был в ягодичном предлежании. Для этого мне придется соврать в ее медкарте и убедить медсестру и ассистента нарушить клятву, вступив со мной в сговор;
с) засунуть руку в матку, перевернуть ребенка, схватить его за ногу и достать попой вперед.
Я выбрал первый вариант и во всем признался. Пациентка оказалась на удивление понятливой. Подозреваю, она в любом случае была за кесарево. Затем пришла пора написать отчет о клиническом инциденте и рассказать обо всем мистеру Кадогану. Он отреагировал совершенно спокойно и сказал, что теперь я хотя бы никогда не забуду делать УЗИ перед кесаревым.
Мне сильно полегчало, когда он рассказал мне вдобавок про ненужное кесарево, которое однажды провел, будучи младшим стажером. Ребенка никак не удавалось достать с помощью щипцов, так что он сделал экстренное кесарево. К сожалению, когда он вскрыл живот, ребенок каким-то образом тем временем родился через влагалище.
– Как же вы объяснили пациентке это? – спросил я.
Последовала пауза.
– Ну, в те времена мы не были такими честными с нашими клиентами.
This is Going to Hurt: 17 декабря 2009 года, четверг
Как ни печально, но ежегодно в этой стране мамы и маленькие дети становятся жертвами домашнего насилия и умирают. Обязанность каждого акушера-гинеколога – выявлять подобные случаи. Это зачастую непросто, так как проблемные мужья, как правило, приходят на прием вместе со своими женами, лишая их тем самым возможности пожаловаться.
В нашей больнице придумали специальную систему, чтобы помочь женщинам сообщить о насилии в семье, – в женском туалете висит объявление: «Если вы хотите обсудить любые случаи домашнего насилия, то наклейте в свою медкарту красный стикер», и в каждой кабинке лежат листки стикеров с красными кружками.
Сегодня, впервые за всю мою врачебную карьеру, одна женщина налепила на свою медкарту несколько красных кружков. Ситуация непростая, так как она пришла на прием вместе со своим мужем и двухлетним ребенком. Я под всякими предлогами пытаюсь выпроводить мужа из помещения, однако у меня ничего не выходит. Я вызываю старшую акушерку и консультанта, и нам удается остаться с женщиной наедине.
Как бы мы ни старались быть помягче в своих расспросах, толку от этого никакого – она молчит, выглядит напуганной и ничего не понимающей. Десять минут спустя нам удается выяснить, что эти красные кружки стали одними из первых проявлений творческих наклонностей двухгодовалого ребенка, который налепил их в медкарту, когда ходил с мамой в туалет.
Как ни печально, но ежегодно в этой стране мамы и маленькие дети становятся жертвами домашнего насилия и умирают. Обязанность каждого акушера-гинеколога – выявлять подобные случаи. Это зачастую непросто, так как проблемные мужья, как правило, приходят на прием вместе со своими женами, лишая их тем самым возможности пожаловаться.
В нашей больнице придумали специальную систему, чтобы помочь женщинам сообщить о насилии в семье, – в женском туалете висит объявление: «Если вы хотите обсудить любые случаи домашнего насилия, то наклейте в свою медкарту красный стикер», и в каждой кабинке лежат листки стикеров с красными кружками.
Сегодня, впервые за всю мою врачебную карьеру, одна женщина налепила на свою медкарту несколько красных кружков. Ситуация непростая, так как она пришла на прием вместе со своим мужем и двухлетним ребенком. Я под всякими предлогами пытаюсь выпроводить мужа из помещения, однако у меня ничего не выходит. Я вызываю старшую акушерку и консультанта, и нам удается остаться с женщиной наедине.
Как бы мы ни старались быть помягче в своих расспросах, толку от этого никакого – она молчит, выглядит напуганной и ничего не понимающей. Десять минут спустя нам удается выяснить, что эти красные кружки стали одними из первых проявлений творческих наклонностей двухгодовалого ребенка, который налепил их в медкарту, когда ходил с мамой в туалет.
Вчера главврач питерской Покровской больницы Марина Бахолдина получила от Путина Героя труда.
А это ее больница в начале апреля:
В Покровской больнице подтверждены шесть случаев заноса COVID-19. Под ударом три отделения. Меньше недели назад её сотрудники записали коллективное видеообращение, заявив, что у них не хватает средств защиты, препаратов, а в палаты не проведен кислород. При этом медучреждение перепрофилировали на работу с больными с пневмониями, и медики опасались заражения. В комздраве уверяли, что больные пневмониями — не инфекционные больные.
Какого труда герои все эти безответственные слоупоки, которым не хватило ума и знаний отнестись к надвигающейся эпидемии серьезно и подготовиться к ней, которые не защитили от заражения ни своих пациентов, ни своих сотрудников?
А это ее больница в начале апреля:
В Покровской больнице подтверждены шесть случаев заноса COVID-19. Под ударом три отделения. Меньше недели назад её сотрудники записали коллективное видеообращение, заявив, что у них не хватает средств защиты, препаратов, а в палаты не проведен кислород. При этом медучреждение перепрофилировали на работу с больными с пневмониями, и медики опасались заражения. В комздраве уверяли, что больные пневмониями — не инфекционные больные.
Какого труда герои все эти безответственные слоупоки, которым не хватило ума и знаний отнестись к надвигающейся эпидемии серьезно и подготовиться к ней, которые не защитили от заражения ни своих пациентов, ни своих сотрудников?
Forwarded from Znak.com
Роспотребнадзор подал в суд на Покровскую больницу, где еще в апреле заболели 87 медиков
Василеостровский районный суд Санкт-Петербурга рассмотрит административное дело в отношении руководства городской Покровской больницы. Материалы по статье 6.3 КоАП РФ («Нарушение законодательства в области обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия населения») зарегистрированы в суде 22 июня.
Как сообщает объединенная пресс-служба судов, с 1 по 9 апреля в больнице выявлены 68 случаев COVID-19 среди пациентов и 87 случаев среди сотрудников учреждения. На тот момент учреждение еще не было перепрофилировано в стационар, принимающий больных коронавирусной инфекцией. Как раз тогда медики Покровской больницы заявляли о нехватке средств защиты для работы с коронавирусными пациентами, а также необходимого для лечения COVID-19 кислорода. После публикации видеообращения в комздраве заявили, что для лечения пневмонии им и не требуются специальные средства защиты. Как говорится в документах от Роспотребнадзора, по результатам санитарно-эпидемиологического расследования установлено, что все случаи среди пациентов можно расценить как заносы.
Отметим, что накануне президент РФ Владимир Путин наградил главврача больницы Марину Бахолдину званием Героя Труда. После этого стало известно об увольнении из больницы врача-анестезиолога Сергея Саяпина. Он был одним из первых среди врачей, кто заболел в больнице коронавирусом, в этом он обвинил главврача Марину Бахолдину — она не предоставила персоналу средства защиты. Его уволили сразу после выхода с больничного. Причиной стало якобы поддельное свидетельство о прохождении курсов повышения квалификации в 2010 году.
По словам Саяпина, документ уже давно устарел, спустя пять лет он повторно проходил курсы и приносил в больницу новое удостоверение об этом. Об увольнении он решил рассказать после того, как узнал о присуждении Бахолдиной звания Героя Труда. «Это насмешка над всеми, кто борется с коронавирусом. Она в „красной зоне“ не появлялась», — заявил Саяпин в видеообращении на YouTube.
Василеостровский районный суд Санкт-Петербурга рассмотрит административное дело в отношении руководства городской Покровской больницы. Материалы по статье 6.3 КоАП РФ («Нарушение законодательства в области обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия населения») зарегистрированы в суде 22 июня.
Как сообщает объединенная пресс-служба судов, с 1 по 9 апреля в больнице выявлены 68 случаев COVID-19 среди пациентов и 87 случаев среди сотрудников учреждения. На тот момент учреждение еще не было перепрофилировано в стационар, принимающий больных коронавирусной инфекцией. Как раз тогда медики Покровской больницы заявляли о нехватке средств защиты для работы с коронавирусными пациентами, а также необходимого для лечения COVID-19 кислорода. После публикации видеообращения в комздраве заявили, что для лечения пневмонии им и не требуются специальные средства защиты. Как говорится в документах от Роспотребнадзора, по результатам санитарно-эпидемиологического расследования установлено, что все случаи среди пациентов можно расценить как заносы.
Отметим, что накануне президент РФ Владимир Путин наградил главврача больницы Марину Бахолдину званием Героя Труда. После этого стало известно об увольнении из больницы врача-анестезиолога Сергея Саяпина. Он был одним из первых среди врачей, кто заболел в больнице коронавирусом, в этом он обвинил главврача Марину Бахолдину — она не предоставила персоналу средства защиты. Его уволили сразу после выхода с больничного. Причиной стало якобы поддельное свидетельство о прохождении курсов повышения квалификации в 2010 году.
По словам Саяпина, документ уже давно устарел, спустя пять лет он повторно проходил курсы и приносил в больницу новое удостоверение об этом. Об увольнении он решил рассказать после того, как узнал о присуждении Бахолдиной звания Героя Труда. «Это насмешка над всеми, кто борется с коронавирусом. Она в „красной зоне“ не появлялась», — заявил Саяпин в видеообращении на YouTube.
Большинство медиков России (61%) испытывают профессиональную гордость за то, что они работают в системе здравоохранения, а треть их стали больше уважать себя и коллег в условиях пандемии нового коронавируса. Об этом свидетельствуют результаты исследования, проведенного аналитическим центром НАФИ в июне этого года.
Напомним, за что именно испытывается гордость:
Подавляющее большинство медработников не смогли дать правильную оценку степени опасности нового коронавируса. Значительная часть (в том числе научные и руководящие работники) не удосужились изучить материалы от своих зарубежных коллег, а свое мнение основывали на общих знаниях о коронавирусах и сезонном гриппе - полученных преимущественно в институте.
Как следствие, ни лечебные учреждения, ни специалисты не были подготовлены к эпидемии - несмотря на фору, которую Россия получила относительно Китая или Италии, средства индивидуальной защиты не закупались, клинические рекомендации не составлялись, информационная работа не велась даже с медперсоналом - не говоря о населении.
Как следствие, 400 очагов заражения SARS-CoV2 в России возникли в больницах (данные министра Мурашко на середину мая). Врачи не соблюдали карантин после отдыха за рубежом, скрывали симптомы ковид, не ограничивали контакты между собой, передавая вирус друг другу, ну и конечно работали с СИЗ на бороде даже там, где недостатка в них не было.
Как следствие, число пациентов, заражённых коронавирусом в результате контакта с медицинским работником, составляет десятки тысяч. Возможно, сотни.
В отличие от многочисленных списков памяти, списков героев, списков несправедливо обиженных системой, никто не составляет списков пациентов, чьё заражение произошло по вине медицинских работников. Никто не считает, сколько людей провело недели и месяцы в больнице и сколько покинуло эти больницы в пластиковом мешке потому, что они доверяли медицинским работникам - а те не оправдали доверия.
Не обсуждается необходимость наказать тех, кто не выполнил свои обязанности по обеспечению безопасности пациентов. Напротив, некоторые медики требуют, чтобы в условиях пандемии их освободили даже от той преимущественно условной ответственности за ошибки, какая есть сейчас - в первую очередь, по статьям 293 («Халатность») и 237 («Сокрытие информации об обстоятельствах, создающих опасность для жизни или здоровья людей») Уголовного кодекса, которые применимы и должны быть применены к тысячам руководящих медицинских работников и сотням научных деятелей, чьи действия и бездействие привели к массовым заражениям. А наиболее одарённые демагоги уже расчехлили риторику про дело врачей и 1953 год.
Нам, конечно же, было бы глубоко плевать на эту ситуацию, если бы она была делом минувших дней. Но мы прекрасно понимаем, что нет никакой победы над коронавирусом - есть только передышка, после которой вирус вновь покажет свою силу и коварство.
Безусловно, нам хотелось бы, чтобы будущей осенью, зимой, весной или когда этому или любому другому вирусу будет угодно снова протестировать нашу популяцию на айкью, кретинов со слабо тренированным, малоразвитым умом, скудными знаниями, трехсекундным горизонтом планирования аквариумной рыбки и непомерно раздутым чсв в руководстве лечебных учреждений оказалось бы меньше, чем зимой и весной 2020.
Нам также хотелось бы, чтобы мыслительные процессы медработников волшебным образом сместились бы с намнедоплатили в сторону оценки качества помощи, которую они оказывают пациентам, ошибок, которые при этом допускаются, и того, как впредь этих ошибок избежать. Здравоохранение не было готово к первой волне эпидемии и оно не будет готово ко второй - потому что вместо самоанализа и работы над ошибками медицинское сообщество сплелось в омерзительный клубок гадюк и жаб, сношающих друг друга во все дыры на глазах у охуевающих пациентов.
Наконец, нам хотелось бы, чтобы все руководители, допустившие массовое заражение пациентов - а не медиков - в своих ЛПУ, были лишены медицинской лицензии и отправлены работать курьерами. Это тоже труд, и в нём тоже можно стать героем - что важно, без вреда для окружающих.
Напомним, за что именно испытывается гордость:
Подавляющее большинство медработников не смогли дать правильную оценку степени опасности нового коронавируса. Значительная часть (в том числе научные и руководящие работники) не удосужились изучить материалы от своих зарубежных коллег, а свое мнение основывали на общих знаниях о коронавирусах и сезонном гриппе - полученных преимущественно в институте.
Как следствие, ни лечебные учреждения, ни специалисты не были подготовлены к эпидемии - несмотря на фору, которую Россия получила относительно Китая или Италии, средства индивидуальной защиты не закупались, клинические рекомендации не составлялись, информационная работа не велась даже с медперсоналом - не говоря о населении.
Как следствие, 400 очагов заражения SARS-CoV2 в России возникли в больницах (данные министра Мурашко на середину мая). Врачи не соблюдали карантин после отдыха за рубежом, скрывали симптомы ковид, не ограничивали контакты между собой, передавая вирус друг другу, ну и конечно работали с СИЗ на бороде даже там, где недостатка в них не было.
Как следствие, число пациентов, заражённых коронавирусом в результате контакта с медицинским работником, составляет десятки тысяч. Возможно, сотни.
В отличие от многочисленных списков памяти, списков героев, списков несправедливо обиженных системой, никто не составляет списков пациентов, чьё заражение произошло по вине медицинских работников. Никто не считает, сколько людей провело недели и месяцы в больнице и сколько покинуло эти больницы в пластиковом мешке потому, что они доверяли медицинским работникам - а те не оправдали доверия.
Не обсуждается необходимость наказать тех, кто не выполнил свои обязанности по обеспечению безопасности пациентов. Напротив, некоторые медики требуют, чтобы в условиях пандемии их освободили даже от той преимущественно условной ответственности за ошибки, какая есть сейчас - в первую очередь, по статьям 293 («Халатность») и 237 («Сокрытие информации об обстоятельствах, создающих опасность для жизни или здоровья людей») Уголовного кодекса, которые применимы и должны быть применены к тысячам руководящих медицинских работников и сотням научных деятелей, чьи действия и бездействие привели к массовым заражениям. А наиболее одарённые демагоги уже расчехлили риторику про дело врачей и 1953 год.
Нам, конечно же, было бы глубоко плевать на эту ситуацию, если бы она была делом минувших дней. Но мы прекрасно понимаем, что нет никакой победы над коронавирусом - есть только передышка, после которой вирус вновь покажет свою силу и коварство.
Безусловно, нам хотелось бы, чтобы будущей осенью, зимой, весной или когда этому или любому другому вирусу будет угодно снова протестировать нашу популяцию на айкью, кретинов со слабо тренированным, малоразвитым умом, скудными знаниями, трехсекундным горизонтом планирования аквариумной рыбки и непомерно раздутым чсв в руководстве лечебных учреждений оказалось бы меньше, чем зимой и весной 2020.
Нам также хотелось бы, чтобы мыслительные процессы медработников волшебным образом сместились бы с намнедоплатили в сторону оценки качества помощи, которую они оказывают пациентам, ошибок, которые при этом допускаются, и того, как впредь этих ошибок избежать. Здравоохранение не было готово к первой волне эпидемии и оно не будет готово ко второй - потому что вместо самоанализа и работы над ошибками медицинское сообщество сплелось в омерзительный клубок гадюк и жаб, сношающих друг друга во все дыры на глазах у охуевающих пациентов.
Наконец, нам хотелось бы, чтобы все руководители, допустившие массовое заражение пациентов - а не медиков - в своих ЛПУ, были лишены медицинской лицензии и отправлены работать курьерами. Это тоже труд, и в нём тоже можно стать героем - что важно, без вреда для окружающих.
И нет, никакого другого способа излечить отечественное здравоохранение не существует. Ubi pus, ibi evacua - даже если у гноя на этот счет другое мнение.