⁺ ˚ #video_N
Арка Арлонг парка раскрошила меня в щепки.
Не могла решить какая версия лучше, где глитчей поменьше или побольше, поэтому пощу обе
Арка Арлонг парка раскрошила меня в щепки.
Не могла решить какая версия лучше, где глитчей поменьше или побольше, поэтому пощу обе
❤🔥1🎃1
Флоренс в тихой растерянности стояла у шестнадцатого гейта. Сергиевский не махал ей на прощание, а, беспощадно обернувшись к ней спиной, спокойно и по-острому деловито и сдержанно продвигался в очереди на посадку. Галдящая толпа из кучи дурацких бездарных журналистов и сумрачных, недовольных всей этой кутерьмой пассажиров всё больше разделяла их. Боль сжимала сердце, сбивала дыхание и своей мерзкой и липкой сутью доводила до тошноты, но боль эта была не от обиды. Она понимала, что если он сейчас повернётся к ней и они, не приведи Господь, встретятся взглядами — он никуда не уедет. Потому и не обижалась и только смотрела вслед, неловко сминая пальцами край платья.
Флоренс никогда не думала о подобном исходе, просчитывая ходы советской и американской сторон. Просчитывала она, конечно, не нарочно, скорее по инерции, из-за привычки, оставшейся со времён шпионской работы. Он никогда не осуждал ее за это. Только смотрел в моменты её расчёта так отстранённо, как во время матча смотрел он на всё, кроме чёрно-белых клеток.
Как забавно. Несмотря на то, что в шахматах все делятся на белых и черных, в этой партии фигуры были серыми.
Его глаза тоже были серыми. "Почему были?". Девушка удивилась сама себе. Стоило им расстаться, и для Флоренс он сразу умер. Она вдруг разозлилась на себя за это. С какой стати? Почему она хоронит человека, который так бесконечно дорог ей?
Ах.. Да.
То же самое было и с отцом. Ежедневно до крови биться об стекло ложных надежд, умирать от чужих слащавых речей, только усиливающих давление на безжалостный нож, который оставляет шрамы на сердце. Нет, лучше раз и навсегда понять, что счастливого конца не будет. Отец мёртв уже много лет. Так пусть умрет и Сергиевский, вместе со своими чёртовыми русскими и со своими шахматами.
Это значительно лучше, чем ежедневно возвращать себя к лучшим дням и напрасно лелеять до ужаса мелодрамную мечту о том, что он когда-нибудь вернется.
Но здесь ведь совсем другое... Отца она почти не помнит, ей было всего пять лет. А Анатолий... Нет, это нельзя сравнить: воображение рисует ей его, такого живого, стоящего прямо перед ней, и вопросы "Правильно ли это? Похоронить всё? Отринуть то, что было?" отпадают сами собой, когда он взглядом говорит ей: "Нет."
Потому что я буду помнить тебя.
Он так сказал ей перед расставанием.
Очнувшись от этих раздумий, Флоренс бросила свой взгляд на взлётную полосу, где уже поднимался в голубую высь величавый самолёт Бангкок-Москва. И что-то в ней оборвалось, словно вся её душа была привязана к крылу этого самолёта.
Флоренс никогда не думала о подобном исходе, просчитывая ходы советской и американской сторон. Просчитывала она, конечно, не нарочно, скорее по инерции, из-за привычки, оставшейся со времён шпионской работы. Он никогда не осуждал ее за это. Только смотрел в моменты её расчёта так отстранённо, как во время матча смотрел он на всё, кроме чёрно-белых клеток.
Как забавно. Несмотря на то, что в шахматах все делятся на белых и черных, в этой партии фигуры были серыми.
Его глаза тоже были серыми. "Почему были?". Девушка удивилась сама себе. Стоило им расстаться, и для Флоренс он сразу умер. Она вдруг разозлилась на себя за это. С какой стати? Почему она хоронит человека, который так бесконечно дорог ей?
Ах.. Да.
То же самое было и с отцом. Ежедневно до крови биться об стекло ложных надежд, умирать от чужих слащавых речей, только усиливающих давление на безжалостный нож, который оставляет шрамы на сердце. Нет, лучше раз и навсегда понять, что счастливого конца не будет. Отец мёртв уже много лет. Так пусть умрет и Сергиевский, вместе со своими чёртовыми русскими и со своими шахматами.
Это значительно лучше, чем ежедневно возвращать себя к лучшим дням и напрасно лелеять до ужаса мелодрамную мечту о том, что он когда-нибудь вернется.
Но здесь ведь совсем другое... Отца она почти не помнит, ей было всего пять лет. А Анатолий... Нет, это нельзя сравнить: воображение рисует ей его, такого живого, стоящего прямо перед ней, и вопросы "Правильно ли это? Похоронить всё? Отринуть то, что было?" отпадают сами собой, когда он взглядом говорит ей: "Нет."
Потому что я буду помнить тебя.
Он так сказал ей перед расставанием.
Очнувшись от этих раздумий, Флоренс бросила свой взгляд на взлётную полосу, где уже поднимался в голубую высь величавый самолёт Бангкок-Москва. И что-то в ней оборвалось, словно вся её душа была привязана к крылу этого самолёта.
❤1🎃1
Поэт никогда не уставал любоваться. Осенними холодными вечерами он, вдыхая тяжёлый дымный воздух двора чудес, пристально и с интересом наблюдал за работой хозяйственных смуглых цыганок. Во-первых, потому что ему было крайне приятно следить за чужой работой пока сам он валяется на тощем соломенном матрасе. А во-вторых, он находил в этом что-то эстетически красивое. Даже несмотря на то, что цыганки красотой не отличались. Чаще всего они, нагрев воду в большом глиняном чане, усердно стирали бельё своих мужей и детей, усердно болтая на испанском, цыганском и еще нескольких языках, которых Гренгуар совсем не знал. В такие моменты можно было хорошо разглядеть их сильные, грубоватые, но ловкие руки, мозолистые от вечных хозяйственных работ, перебирания денег и различных вычурных трюков. В свете костра было очень хорошо видно, как напрягаются их жилки. Но иногда нечто нежное и невинное проскальзывало в эту почти мужицкую обстановку.
У неё руки были нежные. С удивлением и восхищением Гренгуар наблюдал за тем как искусно и быстро она штопает юбки своим соплеменницам, как расшивает их крашеными деревянными бусами и как чисты и нежны при этом остаются её руки. Окончив свою работу, она обычно перебиралась к нему поближе и принималась расчёсывать волосы.
Еще у неё были красивые зубы. Она была одной из немногих во Дворе Чудес, кто совсем не курил. Наверное, из-за этого её улыбка блистала такой редкостной белизной, которой не могли похвастаться даже знатные дамочки с Сен-Антуан. Зубки её очень хорошо было видно, когда у поэта получалось ее рассмешить. Тогда она запрокидывала голову и звонко хохотала, и её смех звенел словно осколки разбитых оконных стёкол. Непослушные чёрные кудри рассыпались по её плечам, очаровательно вздрагивавшим в такт её смеху.
О, жаль что ему так редко удавалось так позабавить своенравную цыганочку. Хоть и в привычных ему бытовых моментах она тоже была необычайно хороша собой, Гренгуару нравилось видеть её весёлой. Но увы, сердце женщины сияет лишь тогда, когда она рядом со своим любимым.
Иногда она, прислонившись своей спиной к его, мечтательно болтала о прекрасных рыцарях. В её воображении они были обязательно в доспехах и на коне — такой стереотипный, почти детский образ, который так раздражал чувственные поэтические чувства Гренгуара. Но не тогда когда говорила она. Рядом с ней было лишь тепло, да укол нежной печали, саднивший в груди. Оттого что она была его лишь формально.
В нём не было героизма и доблести, о которой мечтала цыганка. Хлипкий и флегматичный, он совсем не подходил под нужный ей архетип. Но в нем было что-то, чем другие мужчины не могли похвастаться — терпение.
Терпеливо он учился новым трюкам, лишь бы его не выгнали из Двора Чудес. Терпеливо ложился спать на полу, уступая ей лежанку. Терпеливо ждал, пока она подойдёт сама. Слушал рассказы о других мужчинах. Объяснял ей термины и слова на неизвестных языках. Наблюдал. Смотрел. Любовался. Но издали.
И он готов был ждать сколько угодно. Ждать, пока она сама взглянет, заметит, оценит.
Полюбит.
У неё руки были нежные. С удивлением и восхищением Гренгуар наблюдал за тем как искусно и быстро она штопает юбки своим соплеменницам, как расшивает их крашеными деревянными бусами и как чисты и нежны при этом остаются её руки. Окончив свою работу, она обычно перебиралась к нему поближе и принималась расчёсывать волосы.
Еще у неё были красивые зубы. Она была одной из немногих во Дворе Чудес, кто совсем не курил. Наверное, из-за этого её улыбка блистала такой редкостной белизной, которой не могли похвастаться даже знатные дамочки с Сен-Антуан. Зубки её очень хорошо было видно, когда у поэта получалось ее рассмешить. Тогда она запрокидывала голову и звонко хохотала, и её смех звенел словно осколки разбитых оконных стёкол. Непослушные чёрные кудри рассыпались по её плечам, очаровательно вздрагивавшим в такт её смеху.
О, жаль что ему так редко удавалось так позабавить своенравную цыганочку. Хоть и в привычных ему бытовых моментах она тоже была необычайно хороша собой, Гренгуару нравилось видеть её весёлой. Но увы, сердце женщины сияет лишь тогда, когда она рядом со своим любимым.
Иногда она, прислонившись своей спиной к его, мечтательно болтала о прекрасных рыцарях. В её воображении они были обязательно в доспехах и на коне — такой стереотипный, почти детский образ, который так раздражал чувственные поэтические чувства Гренгуара. Но не тогда когда говорила она. Рядом с ней было лишь тепло, да укол нежной печали, саднивший в груди. Оттого что она была его лишь формально.
В нём не было героизма и доблести, о которой мечтала цыганка. Хлипкий и флегматичный, он совсем не подходил под нужный ей архетип. Но в нем было что-то, чем другие мужчины не могли похвастаться — терпение.
Терпеливо он учился новым трюкам, лишь бы его не выгнали из Двора Чудес. Терпеливо ложился спать на полу, уступая ей лежанку. Терпеливо ждал, пока она подойдёт сама. Слушал рассказы о других мужчинах. Объяснял ей термины и слова на неизвестных языках. Наблюдал. Смотрел. Любовался. Но издали.
И он готов был ждать сколько угодно. Ждать, пока она сама взглянет, заметит, оценит.
Полюбит.
❤1🔥1👏1💋1