Книжка из экспозиции Музея криптографии в Москве. С историей. Процитирую.

«… Один из самых известных пользователей книжного шифра - Рихард Зорге, легендарный советский разведчик, работавший в Японии. Известен он, кроме прочего, сообщением о точной дате нападения Германии на СССР и информацией о том, что Япония не имеет планов нападать на советский Дальний Восток…

Зорге пользовался германским статистическим альманахом, который идеально подходил для своей цели, - цифры различных показателей в колонках таблиц объединялись в цепочки, которые служили гаммой для шифровки сообщений, достаточно случайной, чтобы сообщения, переданные Зорге, оставались не прочитанными японской контрразведкой до тех пор, пока показания не дал его радист Макс Клаузен…».

P. S.: а этом году не попадаю на Московскую международную книжную ярмарку - сходите за меня.

Эту книжку очень хвалили и советовали. Что я могу сказать… Не читайте. Интересная задумка, автор умеет писать (есть гениальные фрагменты), но в целом получилось поверхностно и фрагментарно, как сборная мозаика, где часть - водные виды спорта, часть - вид города с высоты птичьего полёта, а ещё - мирный атом, дружба народов, подражание Пикассо…

В общем, не читайте.

Царь Фёдор Иванович, последний из династии. Людмила Морозова. Издательство «Ломоносовъ», 2024.

Уверена, из уроков истории многие из вас помнят, что царь Фёдор, сын Ивана Грозного, последний из династии Рюриковичей, «был бездетный, безвольный и скудоумный: сколь богомольный, столь и глуповатый». Меж тем за тринадцать с лишним лет правления он многое сделал для стабилизации государства, истерзанного завершающим этапом правления батюшки. И как показывают исторические хроники, сделал сам, а не руками и умами ближнего круга.

Людмила Евгеньевна, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН последовательно показала, что решения Фёдора сгладили острые углы в отношениях с боярами, помогли преодолеть экономический кризис после затяжной Ливонской войны, расширили международные связи и замирили Русь с давними внешними врагами. Кроме того он окончательно присоединил Сибирь, построил десятки городов-крепостей, укрепил оборону столицы и сплотил общество вокруг трона.

Откуда же тогда явился нелепый образ богобоязной личности недалёкого ума? Приложили руку как отечественные исследователи (сторонники Лжедмитрия, Шуйского, а потом и проромановские, мм, рецензенты хроник), так и современники-иностранцы, напрямую заинтересованные в искажении образа главного лица государства, набирающего политическую силу и вес в Европе. Цитатно.

* … В конце января пришло известие о том, что на реке Уле, неподалеку от Полоцка, русская армия под руководством П.И. Шуйского разбита литовскими гетманами. Сам полководец был убит, 700 человек дворян попали в плен. Царь начал расследование происшедшего и приказал искать виновных.
Репрессии обрушились на головы видных полководцев. Некоторые были казнены. Это вызвало панику среди знати. Многие стали подумывать о бегстве за рубеж. Под влиянием этих настроений 30 апреля в Литву отъехал видный полководец князь А. М. Курбский. Там он начал активную эпистолярную борьбу с Иваном IV, распространяя о нем самые нелепые слухи… (см. пост про книжку о переписке с Курбским)

* … в исследовательской литературе… существуют самые различные мнения, основанные на показаниях иностранцев и публицистике Смутного времени. Многие видные историки (С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, А.А. Зимин, Р.Г. Скрынников и др.) полагали, что Федор был слабоумен, поэтому отец оставил при нем регентский совет для управления государством. Споры ведутся только о составе этого совета… Но о каком воспитании двадцатисемилетнего женатого Федора могла идти речь?.. [В указанном источнике] умышленно искажались факты, чтобы доказать особую близость к престолу И. П. Шуйского, родственника В. И. Шуйского, взошедшего на престол в 1606 году и любым путем стремившегося доказать свои права на него…

* … После завершения церемонии [венчания на царство] простым людям разрешалось оторвать от царского места на память кусочек материи… 

* … Фёдор Иванович понимал, что в Речи Посполитой вряд ли захотят признать московского патриарха. Но на это русские послы должны были сказать радным панам, что «с самого начала церкви полагалось одному патриарху быть вселенскому в Риме и четырем патриархам при нём». Но поскольку римский папа отпал от греческой веры, то его заменил константинопольский патриарх, а четвертое патриаршество было учреждено в Москве.

* Можно предположить, что… царь Федор считал своей наследницей жену, царицу Ирину, Борис же мыслился как её соправитель, реальный помощник во всех делах. Ф. Н. Романову, своему двоюродному брату, Федор никогда не планировал отдать трон - и потому, что у него не было опоры среди придворной знати, и потому, что долгое время он не имел наследников мужского пола. Михаил, будущий царь, родился только в 1596 году…

* * *

Хорошая книжка.

Слепота. Ensaio sobre a cegueira. Жозе Сарамаго. Перевод А. Богдановского. Издательство «Эксмо», 2025.

Жозе де Соуза (иногда Суза) с занятным семейным прозвищем Сарамаго, под которым и запомнился в португальской литературе, писал всю жизнь, ибо был журналистом и критиком, но публиковаться начал довольно поздно. Было как-то недосуг - то рассвет коммунистических идей, то революции, то борьба с израильской картиной мира, то противостояние с Ватиканом… Однако в 1950-х он перешёл на работу в издательство, познакомился с важными издательскими людьми, попутно занимался переводами (у него четыре или пять иностранных языков!), потом перешёл на работу в газету, и тааак всё закрутилось…

У Сарамаго очень интересные отношения с текстом. Он любит смаковать и объяснять слова, игнорирует часть знаков препинания и разбивку диалогов на строчки, время от времени обращается к читателю от своего имени и не считает нужным делить текст на главы - максимум, на что его хватает, это поставить черту между блоками, которые почему-то решил не соединять в сплошной смысловой монолит.

Книжка «Эссе на тему слепоты» была написана в 1995 году, впервые переведена на русский в 2008. История не новая, но своеобразная: город охватывает эпидемия, на сей раз слепоты, и нет лечения, и нет спасения. Казалось бы, ну, мало ли описано эпидемий в книжках? Но Сарамаго - либертарный коммунист, и это сказывается на каждом повороте сюжета, на поведении героев и на авторских выводах, если они касаются политики, истории, философии и общечеловеческих ценностей. Прибавьте к этому изуверскую физиологичность некоторых описаний, много слёз по разным поводам и антиутопическую веру-неверу в человечество, и станет понятно, почему Сарамаго сравнивают и с магическими реалистами, и с Оруэллом, и с Уэллсом, и с Замятиным. Цитатно.

* … Это я виновата, и отрицать её вину было бы глупо, но, с другой стороны, пусть послужит ей утешением то обстоятельство, что вздумай мы предварить каждое наше деяние размышлением о последствиях оного, вначале неизбежных, затем вероятных, затем возможных, затем предполагаемых, то, право слово, не сдвинулись бы с этого места, на котором застигла нас первоначальная мысль.

* … Солдаты нас боятся. А я их боюсь. А вот хотелось бы знать, они тоже должны ослепнуть. Кто они. Ну, солдаты. По моему разумению, самыми первыми. Все согласились с этим и даже не спросили почему, не нашлось среди них такого, кто указал бы причину: Потому что тогда они не смогут стрелять.

* Есть у слов такое свойство - не являть, а скрывать, цепляются они одно за другое и друг за друга и будто сами не знают, куда хотят идти, но вот из-за двух-трёх или четырёх, внезапно сорвавшихся и таких самих по себе простых, ну, личное местоимение, наречие и глагол, ну, прилагательное, необратимое волнение вдруг приступит холодком по спине, мурашками по коже, слезами на глазах, и вот пошла трещинками, стала крошиться прочнейшая конструкция чувств…

* [Надо её похоронить]. На улице… не сможем, нечем выворотить камни из мостовой… Тогда во дворе. Для этого придётся поднять её на второй этаж, а потом спустить по наружной лестнице. Да, иначе никак. А сил-то у нас хватит… Дело не в том, хватит или не хватит, а в том, можем ли мы допустить, чтобы эта женщина оставалась здесь. Не можем… Ну, раз не можем, значит, и силы откуда-нибудь, да возьмутся.

* … это лишний раз доказывает старую истину, что беда, пусть даже она и одна на всех, каждому достаётся в неравных долях.

* * *

Хорошая книжка, но жёсткая.

Детство Ден Ши-Хуа. Сергей Третьяков. Издательство «Молодая гвардия», 1931 (репринт).

В прошлом году, читая московские дневники Барра и Эбботта, заинтересовалась упомянутым ими «био-интервью» китайского юноши, написанным Сергеем Третьяковым. Процитирую Альфреда Барра: «Третьяков… показал мне свою последнюю работу, «био-интервью», как он назвал это, которое даёт жизнь юноши из Китая настолько полно, насколько это возможно. К тому, что мог рассказать мальчик, он добавил собственные знания о Китае, достигнув, как он полагает, наиболее реалистического и близкого описания Китая, какое только существует на иностранном языке. Его цель… самый дотошный репортаж, предназначенный для того, чтобы возникло большее понимание между Россией и Китаем…».

Похоже, книжка написана в 1925-1928 годах. В её основе - беседы Третьякова с одним из китайских студентов, учеником русской секции Пекинского университета, где Сергей Михайлович недолго был профессором (1924-1925 годы). Позже для продолжения учёбы студент приехал в Москву, в университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена. А из исследовательской работы А. А. Краснояровой (см. комментарии) выяснилось, что прототипом главного героя книжки считается Гао Шихуа (高世华), который известен также как Гао Синья (高新亚 или 兴亚, и даже тот самый 世华), отцом которого был революционер, член Гоминьдана Гао Яхэн (高亚衡) названный в произведении Ден Я-Пу.

Полагаю, все перечисленные факты уже подсказали, о чём книжка. Её сложно с чем-то сравнить. Она необъяснимо китайская, пусть и с уверенным русскоязычным прононсом. Цитатно.

* … Далеко внизу, на пристанях не видной отсюда Янцзы зычно кричат рыбаки и с писком всплескивают ребятишки. Мне хочется итти к реке, но меня туда не пускают. Мама боится: могут зашибить, обидеть, столкнуть в воду. «Хорошо, я пройдусь садом», говорю я. Мать смотрит на меня подозрительно, ведёт в классную комнату, возит кисточку в медной тушенице, сажает меня на колени и тонкой щекоткой кистью выводит трёхлепестные чёрные цветы на моих ладонях и полотняных подошвах туфелек. Теперь я волен итти. Если я пройдусь по мокрому или шлёпну по воде ладонью, она сможет цветочки, и я буду выдан…

* Я сижу на знойных плитах двора и наблюдаю мелких жёлтых муравьёв, многолюдною улицей суетящихся от щели до щели. Я должен уважать муравьёв - они образец общественной жизни. Так мне говорит бабушка.

* … Отец не слышит этих разговоров или делает вид, что не слышит. Он кипит и клокочет все двадцать четыре часа в сутки. Он отдаёт приказы об арестах, он вступает во владение двумя даоиневскими батальонами и долгожданными ружьями, которых до сих пор так не хватало. Из деревень к его дому целями днями стягиваются одиночки, группки и целые отряды людей… и все требуют патронов, орудия, еды и жилья. Уже в городе не остаётся свободных храмов, где бы на плитах перед крашеными деревянными богами вместо тлеющих курильниц не горели грубые костры, согревая чай для людей, ежащихся в ноябрьском свежем мраке…

* … Отец ведёт дядю в главную комнату за обеденный стол. Дядю отец сажает на почётной стороне, обращённой к той стене, у которой в почтенных семействах стоит молитвенный киот - шенъ-кан. У нас в этом доме его нет, но мы этим не огорчаемся, мы - вольнодумцы. Дни идут странные. Каждый дом в деревне знает, куда он растёт и куда живёт. В каждом доме распределены грядущие месяцы: тогда-то высадим новые мандарины, тогда-то отравим в школу сына, выдадим дочь замуж, продадим дом, переедем в уездный город... А наш дом не знает, куда он живёт.

* … Ворота монастыря всегда заперты. Снизу по тропе к этим воротам подымаются богомольцы… Богомольцы бьют на кирпичах земные поклоны перед глиняными богами… сжигают приношения и сконфуженным шёпотом вымаливают у зевающего монаха:
- Позвони богу-то. Ну, что тебе стоит, [монах]. Позвони богу.
[Монаху] скучно и досадно. Очень нужно беспокоить бога для этих оборванцев… Он делает вид, что не слышит просьбы, но шёпот звучит всё настойчивее и настойчивее.
- [Монах], позвони богу, иначе он не услышит наши молитвы.
Тогда монах берёт медные чаши и лениво звякает [ими]…

* * *

Отличная книжка.

В рамках Московской книжной недели послушала издателя и основателя издательства Ad Marginem Александра Иванова. Говорил о Вальтере Беньямине и его книжках - «Московский дневник», «Бодлер», «Произведение искусства…» и «Книга пассажей» которую критики критикуют, сам издатель очень хвалит, а я пока не прочитала.

С Ивановым я б, конечно, дольше побеседовала…