Кремулятор. Саша Филипенко. Издательство «Время», 2022.
В свободное от работы время (стало быть, довольно редко) я вожу экскурсии по разным маршрутам в Москве. Есть среди них и прогулка по Донскому монастырю, где рассказываю не о чудом сохранившемся некрополе XVIII-XIX веков, а о сложнейшем периоде нашей истории - от Первой Мировой и… да, пожалуй, вплоть до наших дней. Что так протяжённо? А не избыли мы ещё эти войны и революции, решения и потери, канувшие надежды и жесткие деформации. Всё ещё не переболели, не осознали, не простили и не приняли…
Но речь не об этом. За стеной Донского - Донское же новое кладбище, в центре которого - неоднократно перестроенный храм, в 1920-х переоборудованный в первый Московский крематорий. Директором крематория с 1927 по 1941 год был Пётр Ильич Нестеренко, белогвардеец, лётчик, полковник Деникинской армии, бывший эмигрант, с помощью ОГПУ вернувшийся в Россию и попытавшийся принести пользу Советскому государству. Расстрелян в августе 1942 года по 58 статье, что, с одной стороны, обыденность, а с другой…
Именно при Нестеренко в крематории сжигали тысячи тел тех, кого когда-то признали реабилитированными, а теперь… теперь срывают со стен мелкие металлические таблички с пустыми квадратами вместо фото, на вечный ремонт закрывают центр площади с Соловецким камнем на Лубянке и холодно-спокойно констатируют: «никаких репрессий не было». Ну, допустим. Но Нестеренко точно был. О нём и книжка. И пусть я не со всем в ней согласна, и пусть Филипенко не совсем синхронен с моей оценкой личности Петра Ильича. Но. Не надо об этом молчать. Потому что - и поднимаемся к завершающей фразе первого абзаца.
Цитатно.
* - Ладно, Нестеренко… расскажи мне, за сколько сгорает человек?
- За жизнь!..
- Нестеренко!
- Человек сгорает за полтора часа, товарищ следователь.
- Я же уже говорил тебе, что я тебе не товарищ!
- Простите великодушно…
* - … сколько ты кремируешь за день?..
- В 31-м, помню, я кремировал что-то около 8300 человек, в 32-м - чуть более 9000…
- А что произошло в 38-м?
- Печь не выдержала…
- В смысле?
- После 37-го у нас, если так можно выразиться, начались проблемы с поддержанием постоянной температуры репрессий - человек может вытерпеть многое, а вот техника иногда нет…
* … там, в Харькове, офицеры спорили… День был бледный, а предложение понятное. В духе времени. В очередной раз нам предлагали выбирать между здравым смыслом и тем, что ещё принято было называть порядочностью… Мой враг не белый и не красный, враг мой не чёрный, не серый и не жёлтый - враг мой всегда только один: мой враг - любой человек. С детства мне талдычат, что я должен поступать честно, но как согласиться с этим, если никому не нужные теперь качества влекут за собой неминуемую смерть? К чему эта доблесть? К чему верность и чистота?..
* [В Галлиполи] для особо заблудившихся открыта изба-читальня. Внушительная библиотека собрана из книг, которые, оказывается, мы привезли с собой. Сей факт меня совершенно обескураживает - вместо того, чтобы спасать ценности… консервы и предметы быта, которые здесь могли бы пригодиться, эти люди перегружают корабли книгами!.. Сперва эти люди теряют страну, потому что годами читают книги, а затем берут эти же книги в эмиграцию, вероятно, чтобы перечитать…
* … В России, мой дорогой, всё так, потому что недопустимое - допустимо!.. Всякий раз, когда нужно сказать: «Хватит!» - русский человек говорит: «Да, дальше так продолжать нельзя, но, если подумать…». Одна из главных проблем России - союз «но» и запятые. Мы привыкли ставить запятые там, где давно пора поставить точку!.. Да, убивать нельзя, но… Да, пытать нельзя, но… Слишком часто мы стараемся понять то, что понимать не нужно! Мы оправдываем то, что оправдывать нельзя!… Есть границы, за которые даже в желании пофилософствовать переступать нельзя! Недопустимое - недопустимо!
* * *
Тяжелая книжка. Как вся наша история.
В свободное от работы время (стало быть, довольно редко) я вожу экскурсии по разным маршрутам в Москве. Есть среди них и прогулка по Донскому монастырю, где рассказываю не о чудом сохранившемся некрополе XVIII-XIX веков, а о сложнейшем периоде нашей истории - от Первой Мировой и… да, пожалуй, вплоть до наших дней. Что так протяжённо? А не избыли мы ещё эти войны и революции, решения и потери, канувшие надежды и жесткие деформации. Всё ещё не переболели, не осознали, не простили и не приняли…
Но речь не об этом. За стеной Донского - Донское же новое кладбище, в центре которого - неоднократно перестроенный храм, в 1920-х переоборудованный в первый Московский крематорий. Директором крематория с 1927 по 1941 год был Пётр Ильич Нестеренко, белогвардеец, лётчик, полковник Деникинской армии, бывший эмигрант, с помощью ОГПУ вернувшийся в Россию и попытавшийся принести пользу Советскому государству. Расстрелян в августе 1942 года по 58 статье, что, с одной стороны, обыденность, а с другой…
Именно при Нестеренко в крематории сжигали тысячи тел тех, кого когда-то признали реабилитированными, а теперь… теперь срывают со стен мелкие металлические таблички с пустыми квадратами вместо фото, на вечный ремонт закрывают центр площади с Соловецким камнем на Лубянке и холодно-спокойно констатируют: «никаких репрессий не было». Ну, допустим. Но Нестеренко точно был. О нём и книжка. И пусть я не со всем в ней согласна, и пусть Филипенко не совсем синхронен с моей оценкой личности Петра Ильича. Но. Не надо об этом молчать. Потому что - и поднимаемся к завершающей фразе первого абзаца.
Цитатно.
* - Ладно, Нестеренко… расскажи мне, за сколько сгорает человек?
- За жизнь!..
- Нестеренко!
- Человек сгорает за полтора часа, товарищ следователь.
- Я же уже говорил тебе, что я тебе не товарищ!
- Простите великодушно…
* - … сколько ты кремируешь за день?..
- В 31-м, помню, я кремировал что-то около 8300 человек, в 32-м - чуть более 9000…
- А что произошло в 38-м?
- Печь не выдержала…
- В смысле?
- После 37-го у нас, если так можно выразиться, начались проблемы с поддержанием постоянной температуры репрессий - человек может вытерпеть многое, а вот техника иногда нет…
* … там, в Харькове, офицеры спорили… День был бледный, а предложение понятное. В духе времени. В очередной раз нам предлагали выбирать между здравым смыслом и тем, что ещё принято было называть порядочностью… Мой враг не белый и не красный, враг мой не чёрный, не серый и не жёлтый - враг мой всегда только один: мой враг - любой человек. С детства мне талдычат, что я должен поступать честно, но как согласиться с этим, если никому не нужные теперь качества влекут за собой неминуемую смерть? К чему эта доблесть? К чему верность и чистота?..
* [В Галлиполи] для особо заблудившихся открыта изба-читальня. Внушительная библиотека собрана из книг, которые, оказывается, мы привезли с собой. Сей факт меня совершенно обескураживает - вместо того, чтобы спасать ценности… консервы и предметы быта, которые здесь могли бы пригодиться, эти люди перегружают корабли книгами!.. Сперва эти люди теряют страну, потому что годами читают книги, а затем берут эти же книги в эмиграцию, вероятно, чтобы перечитать…
* … В России, мой дорогой, всё так, потому что недопустимое - допустимо!.. Всякий раз, когда нужно сказать: «Хватит!» - русский человек говорит: «Да, дальше так продолжать нельзя, но, если подумать…». Одна из главных проблем России - союз «но» и запятые. Мы привыкли ставить запятые там, где давно пора поставить точку!.. Да, убивать нельзя, но… Да, пытать нельзя, но… Слишком часто мы стараемся понять то, что понимать не нужно! Мы оправдываем то, что оправдывать нельзя!… Есть границы, за которые даже в желании пофилософствовать переступать нельзя! Недопустимое - недопустимо!
* * *
Тяжелая книжка. Как вся наша история.
Из экспозиции музея МХАТа, книга с публикацией пьесы и автографом автора и режиссёрский экземпляр первого акта пьесы
🔥2
Печальная судьба Поликарпо Куарезмы. Triste Fim de Policarpo Quaresma. Афонсо Энрикес де Лима Баретто. Перевод В. Петрова. Издательство «Симпозиум», 2021.
Представьте: Бразилия, Рио-де-Жанейро, 1911 год. На дворе - Первая или Старая республика, около двадцати лет назад официально отменили рабство (!), что стабильно повлекло обострение социальных и экономических проблем. Попутно чрезвычайно богатеют экспортёры кофе, что обижает военных, ранее бывших у власти, а обида военных неизбежно приводит к перевороту… И на этом фоне молодой журналист-мулат, когда-то мечтавший стать инженером, публикует в местной газете произведение, в котором рассказывает о военных, государственной политике, национальном самосознании и мятеже… Плохо представляется, правда?
Лима Баретто - теперь уже признанный классик бразильской литературы, вдохновлённый произведениями Флобера и Гоголя (!), сокрушающийся, надрывный и навеки печальный певец своего Отечества. Впрочем, внимательные немецкие (!) критики напоминают нам, что писал он «на барочном португальском языке», произведения на котором современным читателем воспринимаются как, мм, фаду. А вы же слышали фаду? Ну, вот. Надрыв неизбежен. Учтите при прочтении.
Безусловно, книжка чуть наигранная, чуть рваная по ритму, чуть ненастоящая по героям… Но сколько же в ней настоящей боли, несправедливости, реальных равнодушия, приспособленчества и лизоблюдства! И в конце книжки по-настоящему жалеешь этого ненастоящего маленького бразильского «дон кихота» Куарезму, который не умеет жить среди настоящих людей…
Цитатно.
* - Он не заканчивал университета, зачем тогда копаться в книгах?
- И правда, - поддакнул Флоренсио.
- Книги нужны учёным, дипломированным специалистам…
- Надо запретить иметь книги всем, у кого нет учёной степени… Тогда не будет таких несчастий…
* … Как и перед всеми адскими общественными заведениями нашей страны, [напротив входа в психиатрическую лечебницу] толпились люди разного состояния, происхождения и дохода. Не одна только смерть уравнивает всех; безумие, преступление и болезнь также стирают выдуманные нами различия…
* … То были приверженцы злосчастного, лицемерного позитивизма, педантичного, тиранического, ограниченного и узкого, оправдывавшего любое насилие, любое убийство, любую жестокость во имя поддержания порядка - они утверждают, что это обязательное условие прогресса и установления справедливого режима.
* «… Что за мясорубка, девочка моя! Что за кошмар!.. Война внушает мне безмерный ужас… это схватка троглодитов, что-то доисторическое… Я сомневаюсь, сомневаюсь, сомневаюсь в справедливости всего этого, сомневаюсь, что правильно и необходимо будить ярость, спящую в каждом из нас… Я вижу не людей нашего времени, а кроманьонцев, неандертальцев… готовых только убивать, всегда убивать… Твой брат - тоже из их числа… Я убил человека, сестра, убил человека!.. Прости меня! Я прошу у тебя прощения, так как нуждаюсь в прощении и не знаю, у кого просить его, у какого бога, у какого человека, у какого существа…».
* … действия власти выглядели такими беспорядочными, такими непонятными, что он мог ожидать и свободы, и смерти - причём скорее второго, чем первого. То было время смерти, время убийств; все желали убивать, чтобы закрепить свою победу, утвердить её в сознании как собственное, и при этом исключительное достойное свершение.
* * *
Хорошая книжка.
Представьте: Бразилия, Рио-де-Жанейро, 1911 год. На дворе - Первая или Старая республика, около двадцати лет назад официально отменили рабство (!), что стабильно повлекло обострение социальных и экономических проблем. Попутно чрезвычайно богатеют экспортёры кофе, что обижает военных, ранее бывших у власти, а обида военных неизбежно приводит к перевороту… И на этом фоне молодой журналист-мулат, когда-то мечтавший стать инженером, публикует в местной газете произведение, в котором рассказывает о военных, государственной политике, национальном самосознании и мятеже… Плохо представляется, правда?
Лима Баретто - теперь уже признанный классик бразильской литературы, вдохновлённый произведениями Флобера и Гоголя (!), сокрушающийся, надрывный и навеки печальный певец своего Отечества. Впрочем, внимательные немецкие (!) критики напоминают нам, что писал он «на барочном португальском языке», произведения на котором современным читателем воспринимаются как, мм, фаду. А вы же слышали фаду? Ну, вот. Надрыв неизбежен. Учтите при прочтении.
Безусловно, книжка чуть наигранная, чуть рваная по ритму, чуть ненастоящая по героям… Но сколько же в ней настоящей боли, несправедливости, реальных равнодушия, приспособленчества и лизоблюдства! И в конце книжки по-настоящему жалеешь этого ненастоящего маленького бразильского «дон кихота» Куарезму, который не умеет жить среди настоящих людей…
Цитатно.
* - Он не заканчивал университета, зачем тогда копаться в книгах?
- И правда, - поддакнул Флоренсио.
- Книги нужны учёным, дипломированным специалистам…
- Надо запретить иметь книги всем, у кого нет учёной степени… Тогда не будет таких несчастий…
* … Как и перед всеми адскими общественными заведениями нашей страны, [напротив входа в психиатрическую лечебницу] толпились люди разного состояния, происхождения и дохода. Не одна только смерть уравнивает всех; безумие, преступление и болезнь также стирают выдуманные нами различия…
* … То были приверженцы злосчастного, лицемерного позитивизма, педантичного, тиранического, ограниченного и узкого, оправдывавшего любое насилие, любое убийство, любую жестокость во имя поддержания порядка - они утверждают, что это обязательное условие прогресса и установления справедливого режима.
* «… Что за мясорубка, девочка моя! Что за кошмар!.. Война внушает мне безмерный ужас… это схватка троглодитов, что-то доисторическое… Я сомневаюсь, сомневаюсь, сомневаюсь в справедливости всего этого, сомневаюсь, что правильно и необходимо будить ярость, спящую в каждом из нас… Я вижу не людей нашего времени, а кроманьонцев, неандертальцев… готовых только убивать, всегда убивать… Твой брат - тоже из их числа… Я убил человека, сестра, убил человека!.. Прости меня! Я прошу у тебя прощения, так как нуждаюсь в прощении и не знаю, у кого просить его, у какого бога, у какого человека, у какого существа…».
* … действия власти выглядели такими беспорядочными, такими непонятными, что он мог ожидать и свободы, и смерти - причём скорее второго, чем первого. То было время смерти, время убийств; все желали убивать, чтобы закрепить свою победу, утвердить её в сознании как собственное, и при этом исключительное достойное свершение.
* * *
Хорошая книжка.
Барракун. История последнего раба, рассказанная им самим. Barracoon: The Story of the Last «Black Cargo». Зора Нил Херстон. Перевод Т. Новиковой. Издательство «Эксмо», 2022.
Книжкой делюсь потому, что она действительно интересная. Суть истории понятна из названия: Куджо Льюис, он же Коссула О-лоо-лай - один из тех африканских пленных, кого в 1859 году привезли в США - в качестве, как вы понимаете, рабов. Весьма самобытным языком Куджо-Коссула рассказывает о своей жизни, которая полна трагедий, потерь, жестокости и наивного ранне-христианского смирения.
Про самобытный язык говорю не просто так - вот вам пример: «Dey go, you unnerstand me, to de girl's parents together. Dey astee her questions and she answeree for her husband… De one whut keep de fat-house he lift dem in and out, so dey don't lose de fat…». Прекрасно, да?
Чем же я недовольна? Переводом. Комментировать не буду, приведу цитату.
Оригинал:
The Clotilde was scuttled and fired, Captain Foster himself placed seven cords of light wood upon her.
Перевод:
С «Клотильды» сняли всё ценное и подожгли. Капитан Фостер лично надел на неё семь шнуров из сосны.
* * *
Читайте оригинал. Поверьте.
Книжкой делюсь потому, что она действительно интересная. Суть истории понятна из названия: Куджо Льюис, он же Коссула О-лоо-лай - один из тех африканских пленных, кого в 1859 году привезли в США - в качестве, как вы понимаете, рабов. Весьма самобытным языком Куджо-Коссула рассказывает о своей жизни, которая полна трагедий, потерь, жестокости и наивного ранне-христианского смирения.
Про самобытный язык говорю не просто так - вот вам пример: «Dey go, you unnerstand me, to de girl's parents together. Dey astee her questions and she answeree for her husband… De one whut keep de fat-house he lift dem in and out, so dey don't lose de fat…». Прекрасно, да?
Чем же я недовольна? Переводом. Комментировать не буду, приведу цитату.
Оригинал:
The Clotilde was scuttled and fired, Captain Foster himself placed seven cords of light wood upon her.
Перевод:
С «Клотильды» сняли всё ценное и подожгли. Капитан Фостер лично надел на неё семь шнуров из сосны.
* * *
Читайте оригинал. Поверьте.
🔥2
Россия, которую мы потеряли. Извлечения из книги архидиакона Павла Алеппского «Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Россию в половине XVII века». Издательство «Благовест», 2023.
Уверена, многие из вас сейчас хмыкнули по поводу выбора книги - название, скажем так, настраивает на определённый лад. Но именно из-за названия я и сняла её с полки в монастырском (!) книжном магазине.
В основу книги легла тысячестраничная рукопись архидиакона Павла Алеппского (да-да, сирийский православный служитель, стоявший в этом смысле над Дамаском, Алеппо и «всеми странами арабскими») по совместительству сына упомянутого патриарха. На момент путешествия - а это 1654-1656 годы - в России царствовал Алексей Михайлович, а в патриархах был тот-самый-Никон, поэтому старообрядцам книжку лучше не показывайте. Особо верующие, боюсь, тоже не её читательская аудитория - они далеко не всё в ней заметят. А вот остальные…
Это одна из самых увлекательных книг о времени правления второго Романова. Церковный раскол уже свершился, но пока ещё не было жёсткого Собора 1666-го года. Крестьянство окончательно закрепощено, церковь влиятельна, но есть нюансы, идёт война со шведами (подготовка к триумфу Петра I), и все ещё очень хорошо помнят Смутное время, из-за чего категорически не приемлют инаковерие и с подозрением относятся ко всему иностранному. После прочтения укрепляешься во мнении, что прозвание «тишайший» Алексей Михайлович получил не из-за своей набожности, а потому, что все сидели тихо, ибо. Цитатно.
* Некоторые из московских иконописцев стали рисовать по образцам картин франкских и польских… [Никон] послал своих людей собрать и доставить к нему все подобные иконы… после чего приказал эти иконы сжечь. Царь стоял близ нас… с видом кротким… Будучи человеком очень набожным и богобоязненным, он тихим голосом стал просить патриарха, говоря: «нет, отче, не сожигай их, но пусть их зароют в землю».
* Все угодья церквей и монастырей состоят во власти царя. Архиереи не могут распоряжаться угодьями и доходами, но царь посылает от себя в каждый монастырь и к каждому архиерею людей, которые и заведуют, в качестве надсмотрщиков, всеми угодьями и доходами; архиерей же и настоятель монастыря вправе распоряжаться только собственным имуществом… Каждый архиерей при жизни приобретает в свою собственность большое недвижимое имущество, но, когда он умрёт, оно поступает в распоряжение царя, ибо царь - наследник всех.
* При продаже лошадей в столице и во всяком другом городе царь получает две копейки с рубля, а монастырь Св. Троицы одну копейку… Но патриарх Никон взял себе половину доходов монахов… говоря: «патриарх имеет на это больше права».
* Большинство вельмож имеют титул «князь»… Они никогда не собираются друг у друга для совещания, но всякий совет происходит у царя, и если бы он прослышал, что некоторые из них собрались для совещания, то рассеял бы их всех мечом.
* В середине июня патриарх и царица прислали нам свежих огурцов на блюде - вторые новые плоды после редиски - так как никто не ест новых огурцов ранее царя и патриарха…
* * *
Хорошая книжка. И бытописания увлекательные.
Уверена, многие из вас сейчас хмыкнули по поводу выбора книги - название, скажем так, настраивает на определённый лад. Но именно из-за названия я и сняла её с полки в монастырском (!) книжном магазине.
В основу книги легла тысячестраничная рукопись архидиакона Павла Алеппского (да-да, сирийский православный служитель, стоявший в этом смысле над Дамаском, Алеппо и «всеми странами арабскими») по совместительству сына упомянутого патриарха. На момент путешествия - а это 1654-1656 годы - в России царствовал Алексей Михайлович, а в патриархах был тот-самый-Никон, поэтому старообрядцам книжку лучше не показывайте. Особо верующие, боюсь, тоже не её читательская аудитория - они далеко не всё в ней заметят. А вот остальные…
Это одна из самых увлекательных книг о времени правления второго Романова. Церковный раскол уже свершился, но пока ещё не было жёсткого Собора 1666-го года. Крестьянство окончательно закрепощено, церковь влиятельна, но есть нюансы, идёт война со шведами (подготовка к триумфу Петра I), и все ещё очень хорошо помнят Смутное время, из-за чего категорически не приемлют инаковерие и с подозрением относятся ко всему иностранному. После прочтения укрепляешься во мнении, что прозвание «тишайший» Алексей Михайлович получил не из-за своей набожности, а потому, что все сидели тихо, ибо. Цитатно.
* Некоторые из московских иконописцев стали рисовать по образцам картин франкских и польских… [Никон] послал своих людей собрать и доставить к нему все подобные иконы… после чего приказал эти иконы сжечь. Царь стоял близ нас… с видом кротким… Будучи человеком очень набожным и богобоязненным, он тихим голосом стал просить патриарха, говоря: «нет, отче, не сожигай их, но пусть их зароют в землю».
* Все угодья церквей и монастырей состоят во власти царя. Архиереи не могут распоряжаться угодьями и доходами, но царь посылает от себя в каждый монастырь и к каждому архиерею людей, которые и заведуют, в качестве надсмотрщиков, всеми угодьями и доходами; архиерей же и настоятель монастыря вправе распоряжаться только собственным имуществом… Каждый архиерей при жизни приобретает в свою собственность большое недвижимое имущество, но, когда он умрёт, оно поступает в распоряжение царя, ибо царь - наследник всех.
* При продаже лошадей в столице и во всяком другом городе царь получает две копейки с рубля, а монастырь Св. Троицы одну копейку… Но патриарх Никон взял себе половину доходов монахов… говоря: «патриарх имеет на это больше права».
* Большинство вельмож имеют титул «князь»… Они никогда не собираются друг у друга для совещания, но всякий совет происходит у царя, и если бы он прослышал, что некоторые из них собрались для совещания, то рассеял бы их всех мечом.
* В середине июня патриарх и царица прислали нам свежих огурцов на блюде - вторые новые плоды после редиски - так как никто не ест новых огурцов ранее царя и патриарха…
* * *
Хорошая книжка. И бытописания увлекательные.
❤2👍2🔥1