Сегодня было так - «Non-fiction”, весна 2026.
Послушала Пиотровского (ходил с охраной), встретила Алдашева (просто ходил меж рядов и ворчал), мельком увидела Норштейна, Прилепина и булгаковского Назарова.
P. S.: про цены. Свежейшая «8 жизней госпожи Мук» (352 стр., плотная желтоватая бумага, тираж 3 000 экз.) стоит 1 700₽ - на стенде издательства, на ярмарке, то бишь без лишних наценок. А пятитомник сочинений Булгакова (каждый том от 400 до 700 стр., белая бумага, тираж 4 000 экз., но 2010 год издания) стоит 2 000₽. Так и живём.
Послушала Пиотровского (ходил с охраной), встретила Алдашева (просто ходил меж рядов и ворчал), мельком увидела Норштейна, Прилепина и булгаковского Назарова.
P. S.: про цены. Свежейшая «8 жизней госпожи Мук» (352 стр., плотная желтоватая бумага, тираж 3 000 экз.) стоит 1 700₽ - на стенде издательства, на ярмарке, то бишь без лишних наценок. А пятитомник сочинений Булгакова (каждый том от 400 до 700 стр., белая бумага, тираж 4 000 экз., но 2010 год издания) стоит 2 000₽. Так и живём.
👍5🔥1
Путевые записки и воспоминания по Дальнему Востоку. М. Г. Гребенщиков. Государственная публичная историческая библиотека России, 2020.
Путевые заметки фиксировались Михаилом Григорьевичем Гребенщиковым в 1884 и 1886 (!) годах, когда его назначили сопровождать переселенцев из Черниговской губернии в Южно-Уссурийский край, отправленных, естессно, морем на пароходе Добровольного флота из Одессы во Владивосток (в последнем он и прожил два года). К тому моменту автор успел получить юридическое образование, поработать присяжным поверенным и изрядно наследить в питерских периодических изданиях - очень. тянуло. писать.
В 1887 году заметки собрались в книжку, которую напечатали в типографии Я. И. Либермана в Санкт-Петербурге, но быстро забыли. Не смею осуждать, так как нет в той книжке особой краеведческой ценности, однако автору не откажешь в любопытстве, наблюдательности и авантюризме. Пишет ладно, с нотками столичной усталости от всех этих провинций, окружающих людей находит занятными, природой восхищается, порой страдает от скуки, в общем, кажется очень современным нам человеком… Жизнь его оборвалась трагически буквально через год после публикации книги, так что подобных путешествий больше у Гребенщикова не случилось. А книжка осталась. Цитатно.
* [В Константинополе] наконец мы у церкви Петра и Павла, превращённой, конечно, в мечеть и притом с таким мудрёным турецким названием, что я его никак не могу запомнить. Мальчишка бежит за муллой, который весьма обязательно показывает мечеть, где сохранились довольно хорошо не только [византийская] мозаика, но и фрески.
- Как это вы не заштукатурили образов? - спрашиваю я через гида муллу.
- Они нам не мешают! - даётся ответ.
* … Вообще на Амуре добиться истины довольно трудно. Все валят вину друг на друга… Один из моих приятелей обревизовывал одно учреждение и пригласил меня ему помочь. Несмотря на самое ограниченное количество дел, большая половина из них была запущена, некоторые лежали по два, по три года без движения, другие были безнадежны вследствие целого ряда допущенных неправильностей.
- Ищите тут виновного, - безнадёжно вздыхал ревизор, - когда в три года переменилось три начальника и десять подчинённых…
* … При мне был во Владивостоке китаец Афу. Он бывал неоднократно ресторатором на русских судах, прокатился однажды даже в Одессу и имел пристрастие к европейским шляпам, брюкам и сапогам. Открыл он гостиницу, и вот в день открытия я зашёл к нему пообедать. На пороге я столкнулся с ним и с русским священником, которого он провожал. Оказалось, что последний, по просьбе Афу, отслужил молебен и окропил помещение святой водою…
* Несколько слов о владивостокском климате… Старожилы утверждают, что прежде во Владивостоке климат был и мягче, и ровнее; но, с постепенным и усиленным истреблением лесов в окрестностях, он стал ухудшаться с каждым годом. Прежнего я не знаю, а о настоящем можно сказать, что если в Петербурге климат скверный, то во Владивостоке нет никакого климата.
* - А знаете, - сказал ему я, - как ни хорошо здесь, а жить… я бы не согласился.
- Почему?
- Да потому, что жить можно лишь в привычной среде людей, здесь нет тех людей, с которыми привык и идти рука об руку и бороться, с которыми в одно веришь и одно ненавидишь. Ведь невозможно же жить одной природой да книгами…
* * *
Занятная книжка.
P. S.: дорогие моему сердцу дальневосточники, волею случая у меня есть одна такая лишняя книжка. Ежели кто очень жаждет получить - напишите (тираж всего лишь 500 экземпляров).
Путевые заметки фиксировались Михаилом Григорьевичем Гребенщиковым в 1884 и 1886 (!) годах, когда его назначили сопровождать переселенцев из Черниговской губернии в Южно-Уссурийский край, отправленных, естессно, морем на пароходе Добровольного флота из Одессы во Владивосток (в последнем он и прожил два года). К тому моменту автор успел получить юридическое образование, поработать присяжным поверенным и изрядно наследить в питерских периодических изданиях - очень. тянуло. писать.
В 1887 году заметки собрались в книжку, которую напечатали в типографии Я. И. Либермана в Санкт-Петербурге, но быстро забыли. Не смею осуждать, так как нет в той книжке особой краеведческой ценности, однако автору не откажешь в любопытстве, наблюдательности и авантюризме. Пишет ладно, с нотками столичной усталости от всех этих провинций, окружающих людей находит занятными, природой восхищается, порой страдает от скуки, в общем, кажется очень современным нам человеком… Жизнь его оборвалась трагически буквально через год после публикации книги, так что подобных путешествий больше у Гребенщикова не случилось. А книжка осталась. Цитатно.
* [В Константинополе] наконец мы у церкви Петра и Павла, превращённой, конечно, в мечеть и притом с таким мудрёным турецким названием, что я его никак не могу запомнить. Мальчишка бежит за муллой, который весьма обязательно показывает мечеть, где сохранились довольно хорошо не только [византийская] мозаика, но и фрески.
- Как это вы не заштукатурили образов? - спрашиваю я через гида муллу.
- Они нам не мешают! - даётся ответ.
* … Вообще на Амуре добиться истины довольно трудно. Все валят вину друг на друга… Один из моих приятелей обревизовывал одно учреждение и пригласил меня ему помочь. Несмотря на самое ограниченное количество дел, большая половина из них была запущена, некоторые лежали по два, по три года без движения, другие были безнадежны вследствие целого ряда допущенных неправильностей.
- Ищите тут виновного, - безнадёжно вздыхал ревизор, - когда в три года переменилось три начальника и десять подчинённых…
* … При мне был во Владивостоке китаец Афу. Он бывал неоднократно ресторатором на русских судах, прокатился однажды даже в Одессу и имел пристрастие к европейским шляпам, брюкам и сапогам. Открыл он гостиницу, и вот в день открытия я зашёл к нему пообедать. На пороге я столкнулся с ним и с русским священником, которого он провожал. Оказалось, что последний, по просьбе Афу, отслужил молебен и окропил помещение святой водою…
* Несколько слов о владивостокском климате… Старожилы утверждают, что прежде во Владивостоке климат был и мягче, и ровнее; но, с постепенным и усиленным истреблением лесов в окрестностях, он стал ухудшаться с каждым годом. Прежнего я не знаю, а о настоящем можно сказать, что если в Петербурге климат скверный, то во Владивостоке нет никакого климата.
* - А знаете, - сказал ему я, - как ни хорошо здесь, а жить… я бы не согласился.
- Почему?
- Да потому, что жить можно лишь в привычной среде людей, здесь нет тех людей, с которыми привык и идти рука об руку и бороться, с которыми в одно веришь и одно ненавидишь. Ведь невозможно же жить одной природой да книгами…
* * *
Занятная книжка.
P. S.: дорогие моему сердцу дальневосточники, волею случая у меня есть одна такая лишняя книжка. Ежели кто очень жаждет получить - напишите (тираж всего лишь 500 экземпляров).
🔥2
Эту книжку многие хвалят. Начинается она бодро, со всем, что присуще испанской литературе второй половины ХХ-го, включая до боли знакомые места и бесконечно любимые образы. А потом…
У автора ярчайшая биография, хорошее чувство языка (одно название чего стоит!), в общем, стартовая позиция отличная, но книжку рекомендовать не могу. Надо стараться дальше.
У автора ярчайшая биография, хорошее чувство языка (одно название чего стоит!), в общем, стартовая позиция отличная, но книжку рекомендовать не могу. Надо стараться дальше.
Кремулятор. Саша Филипенко. Издательство «Время», 2022.
В свободное от работы время (стало быть, довольно редко) я вожу экскурсии по разным маршрутам в Москве. Есть среди них и прогулка по Донскому монастырю, где рассказываю не о чудом сохранившемся некрополе XVIII-XIX веков, а о сложнейшем периоде нашей истории - от Первой Мировой и… да, пожалуй, вплоть до наших дней. Что так протяжённо? А не избыли мы ещё эти войны и революции, решения и потери, канувшие надежды и жесткие деформации. Всё ещё не переболели, не осознали, не простили и не приняли…
Но речь не об этом. За стеной Донского - Донское же новое кладбище, в центре которого - неоднократно перестроенный храм, в 1920-х переоборудованный в первый Московский крематорий. Директором крематория с 1927 по 1941 год был Пётр Ильич Нестеренко, белогвардеец, лётчик, полковник Деникинской армии, бывший эмигрант, с помощью ОГПУ вернувшийся в Россию и попытавшийся принести пользу Советскому государству. Расстрелян в августе 1942 года по 58 статье, что, с одной стороны, обыденность, а с другой…
Именно при Нестеренко в крематории сжигали тысячи тел тех, кого когда-то признали реабилитированными, а теперь… теперь срывают со стен мелкие металлические таблички с пустыми квадратами вместо фото, на вечный ремонт закрывают центр площади с Соловецким камнем на Лубянке и холодно-спокойно констатируют: «никаких репрессий не было». Ну, допустим. Но Нестеренко точно был. О нём и книжка. И пусть я не со всем в ней согласна, и пусть Филипенко не совсем синхронен с моей оценкой личности Петра Ильича. Но. Не надо об этом молчать. Потому что - и поднимаемся к завершающей фразе первого абзаца.
Цитатно.
* - Ладно, Нестеренко… расскажи мне, за сколько сгорает человек?
- За жизнь!..
- Нестеренко!
- Человек сгорает за полтора часа, товарищ следователь.
- Я же уже говорил тебе, что я тебе не товарищ!
- Простите великодушно…
* - … сколько ты кремируешь за день?..
- В 31-м, помню, я кремировал что-то около 8300 человек, в 32-м - чуть более 9000…
- А что произошло в 38-м?
- Печь не выдержала…
- В смысле?
- После 37-го у нас, если так можно выразиться, начались проблемы с поддержанием постоянной температуры репрессий - человек может вытерпеть многое, а вот техника иногда нет…
* … там, в Харькове, офицеры спорили… День был бледный, а предложение понятное. В духе времени. В очередной раз нам предлагали выбирать между здравым смыслом и тем, что ещё принято было называть порядочностью… Мой враг не белый и не красный, враг мой не чёрный, не серый и не жёлтый - враг мой всегда только один: мой враг - любой человек. С детства мне талдычат, что я должен поступать честно, но как согласиться с этим, если никому не нужные теперь качества влекут за собой неминуемую смерть? К чему эта доблесть? К чему верность и чистота?..
* [В Галлиполи] для особо заблудившихся открыта изба-читальня. Внушительная библиотека собрана из книг, которые, оказывается, мы привезли с собой. Сей факт меня совершенно обескураживает - вместо того, чтобы спасать ценности… консервы и предметы быта, которые здесь могли бы пригодиться, эти люди перегружают корабли книгами!.. Сперва эти люди теряют страну, потому что годами читают книги, а затем берут эти же книги в эмиграцию, вероятно, чтобы перечитать…
* … В России, мой дорогой, всё так, потому что недопустимое - допустимо!.. Всякий раз, когда нужно сказать: «Хватит!» - русский человек говорит: «Да, дальше так продолжать нельзя, но, если подумать…». Одна из главных проблем России - союз «но» и запятые. Мы привыкли ставить запятые там, где давно пора поставить точку!.. Да, убивать нельзя, но… Да, пытать нельзя, но… Слишком часто мы стараемся понять то, что понимать не нужно! Мы оправдываем то, что оправдывать нельзя!… Есть границы, за которые даже в желании пофилософствовать переступать нельзя! Недопустимое - недопустимо!
* * *
Тяжелая книжка. Как вся наша история.
В свободное от работы время (стало быть, довольно редко) я вожу экскурсии по разным маршрутам в Москве. Есть среди них и прогулка по Донскому монастырю, где рассказываю не о чудом сохранившемся некрополе XVIII-XIX веков, а о сложнейшем периоде нашей истории - от Первой Мировой и… да, пожалуй, вплоть до наших дней. Что так протяжённо? А не избыли мы ещё эти войны и революции, решения и потери, канувшие надежды и жесткие деформации. Всё ещё не переболели, не осознали, не простили и не приняли…
Но речь не об этом. За стеной Донского - Донское же новое кладбище, в центре которого - неоднократно перестроенный храм, в 1920-х переоборудованный в первый Московский крематорий. Директором крематория с 1927 по 1941 год был Пётр Ильич Нестеренко, белогвардеец, лётчик, полковник Деникинской армии, бывший эмигрант, с помощью ОГПУ вернувшийся в Россию и попытавшийся принести пользу Советскому государству. Расстрелян в августе 1942 года по 58 статье, что, с одной стороны, обыденность, а с другой…
Именно при Нестеренко в крематории сжигали тысячи тел тех, кого когда-то признали реабилитированными, а теперь… теперь срывают со стен мелкие металлические таблички с пустыми квадратами вместо фото, на вечный ремонт закрывают центр площади с Соловецким камнем на Лубянке и холодно-спокойно констатируют: «никаких репрессий не было». Ну, допустим. Но Нестеренко точно был. О нём и книжка. И пусть я не со всем в ней согласна, и пусть Филипенко не совсем синхронен с моей оценкой личности Петра Ильича. Но. Не надо об этом молчать. Потому что - и поднимаемся к завершающей фразе первого абзаца.
Цитатно.
* - Ладно, Нестеренко… расскажи мне, за сколько сгорает человек?
- За жизнь!..
- Нестеренко!
- Человек сгорает за полтора часа, товарищ следователь.
- Я же уже говорил тебе, что я тебе не товарищ!
- Простите великодушно…
* - … сколько ты кремируешь за день?..
- В 31-м, помню, я кремировал что-то около 8300 человек, в 32-м - чуть более 9000…
- А что произошло в 38-м?
- Печь не выдержала…
- В смысле?
- После 37-го у нас, если так можно выразиться, начались проблемы с поддержанием постоянной температуры репрессий - человек может вытерпеть многое, а вот техника иногда нет…
* … там, в Харькове, офицеры спорили… День был бледный, а предложение понятное. В духе времени. В очередной раз нам предлагали выбирать между здравым смыслом и тем, что ещё принято было называть порядочностью… Мой враг не белый и не красный, враг мой не чёрный, не серый и не жёлтый - враг мой всегда только один: мой враг - любой человек. С детства мне талдычат, что я должен поступать честно, но как согласиться с этим, если никому не нужные теперь качества влекут за собой неминуемую смерть? К чему эта доблесть? К чему верность и чистота?..
* [В Галлиполи] для особо заблудившихся открыта изба-читальня. Внушительная библиотека собрана из книг, которые, оказывается, мы привезли с собой. Сей факт меня совершенно обескураживает - вместо того, чтобы спасать ценности… консервы и предметы быта, которые здесь могли бы пригодиться, эти люди перегружают корабли книгами!.. Сперва эти люди теряют страну, потому что годами читают книги, а затем берут эти же книги в эмиграцию, вероятно, чтобы перечитать…
* … В России, мой дорогой, всё так, потому что недопустимое - допустимо!.. Всякий раз, когда нужно сказать: «Хватит!» - русский человек говорит: «Да, дальше так продолжать нельзя, но, если подумать…». Одна из главных проблем России - союз «но» и запятые. Мы привыкли ставить запятые там, где давно пора поставить точку!.. Да, убивать нельзя, но… Да, пытать нельзя, но… Слишком часто мы стараемся понять то, что понимать не нужно! Мы оправдываем то, что оправдывать нельзя!… Есть границы, за которые даже в желании пофилософствовать переступать нельзя! Недопустимое - недопустимо!
* * *
Тяжелая книжка. Как вся наша история.
Из экспозиции музея МХАТа, книга с публикацией пьесы и автографом автора и режиссёрский экземпляр первого акта пьесы
🔥2
Печальная судьба Поликарпо Куарезмы. Triste Fim de Policarpo Quaresma. Афонсо Энрикес де Лима Баретто. Перевод В. Петрова. Издательство «Симпозиум», 2021.
Представьте: Бразилия, Рио-де-Жанейро, 1911 год. На дворе - Первая или Старая республика, около двадцати лет назад официально отменили рабство (!), что стабильно повлекло обострение социальных и экономических проблем. Попутно чрезвычайно богатеют экспортёры кофе, что обижает военных, ранее бывших у власти, а обида военных неизбежно приводит к перевороту… И на этом фоне молодой журналист-мулат, когда-то мечтавший стать инженером, публикует в местной газете произведение, в котором рассказывает о военных, государственной политике, национальном самосознании и мятеже… Плохо представляется, правда?
Лима Баретто - теперь уже признанный классик бразильской литературы, вдохновлённый произведениями Флобера и Гоголя (!), сокрушающийся, надрывный и навеки печальный певец своего Отечества. Впрочем, внимательные немецкие (!) критики напоминают нам, что писал он «на барочном португальском языке», произведения на котором современным читателем воспринимаются как, мм, фаду. А вы же слышали фаду? Ну, вот. Надрыв неизбежен. Учтите при прочтении.
Безусловно, книжка чуть наигранная, чуть рваная по ритму, чуть ненастоящая по героям… Но сколько же в ней настоящей боли, несправедливости, реальных равнодушия, приспособленчества и лизоблюдства! И в конце книжки по-настоящему жалеешь этого ненастоящего маленького бразильского «дон кихота» Куарезму, который не умеет жить среди настоящих людей…
Цитатно.
* - Он не заканчивал университета, зачем тогда копаться в книгах?
- И правда, - поддакнул Флоренсио.
- Книги нужны учёным, дипломированным специалистам…
- Надо запретить иметь книги всем, у кого нет учёной степени… Тогда не будет таких несчастий…
* … Как и перед всеми адскими общественными заведениями нашей страны, [напротив входа в психиатрическую лечебницу] толпились люди разного состояния, происхождения и дохода. Не одна только смерть уравнивает всех; безумие, преступление и болезнь также стирают выдуманные нами различия…
* … То были приверженцы злосчастного, лицемерного позитивизма, педантичного, тиранического, ограниченного и узкого, оправдывавшего любое насилие, любое убийство, любую жестокость во имя поддержания порядка - они утверждают, что это обязательное условие прогресса и установления справедливого режима.
* «… Что за мясорубка, девочка моя! Что за кошмар!.. Война внушает мне безмерный ужас… это схватка троглодитов, что-то доисторическое… Я сомневаюсь, сомневаюсь, сомневаюсь в справедливости всего этого, сомневаюсь, что правильно и необходимо будить ярость, спящую в каждом из нас… Я вижу не людей нашего времени, а кроманьонцев, неандертальцев… готовых только убивать, всегда убивать… Твой брат - тоже из их числа… Я убил человека, сестра, убил человека!.. Прости меня! Я прошу у тебя прощения, так как нуждаюсь в прощении и не знаю, у кого просить его, у какого бога, у какого человека, у какого существа…».
* … действия власти выглядели такими беспорядочными, такими непонятными, что он мог ожидать и свободы, и смерти - причём скорее второго, чем первого. То было время смерти, время убийств; все желали убивать, чтобы закрепить свою победу, утвердить её в сознании как собственное, и при этом исключительное достойное свершение.
* * *
Хорошая книжка.
Представьте: Бразилия, Рио-де-Жанейро, 1911 год. На дворе - Первая или Старая республика, около двадцати лет назад официально отменили рабство (!), что стабильно повлекло обострение социальных и экономических проблем. Попутно чрезвычайно богатеют экспортёры кофе, что обижает военных, ранее бывших у власти, а обида военных неизбежно приводит к перевороту… И на этом фоне молодой журналист-мулат, когда-то мечтавший стать инженером, публикует в местной газете произведение, в котором рассказывает о военных, государственной политике, национальном самосознании и мятеже… Плохо представляется, правда?
Лима Баретто - теперь уже признанный классик бразильской литературы, вдохновлённый произведениями Флобера и Гоголя (!), сокрушающийся, надрывный и навеки печальный певец своего Отечества. Впрочем, внимательные немецкие (!) критики напоминают нам, что писал он «на барочном португальском языке», произведения на котором современным читателем воспринимаются как, мм, фаду. А вы же слышали фаду? Ну, вот. Надрыв неизбежен. Учтите при прочтении.
Безусловно, книжка чуть наигранная, чуть рваная по ритму, чуть ненастоящая по героям… Но сколько же в ней настоящей боли, несправедливости, реальных равнодушия, приспособленчества и лизоблюдства! И в конце книжки по-настоящему жалеешь этого ненастоящего маленького бразильского «дон кихота» Куарезму, который не умеет жить среди настоящих людей…
Цитатно.
* - Он не заканчивал университета, зачем тогда копаться в книгах?
- И правда, - поддакнул Флоренсио.
- Книги нужны учёным, дипломированным специалистам…
- Надо запретить иметь книги всем, у кого нет учёной степени… Тогда не будет таких несчастий…
* … Как и перед всеми адскими общественными заведениями нашей страны, [напротив входа в психиатрическую лечебницу] толпились люди разного состояния, происхождения и дохода. Не одна только смерть уравнивает всех; безумие, преступление и болезнь также стирают выдуманные нами различия…
* … То были приверженцы злосчастного, лицемерного позитивизма, педантичного, тиранического, ограниченного и узкого, оправдывавшего любое насилие, любое убийство, любую жестокость во имя поддержания порядка - они утверждают, что это обязательное условие прогресса и установления справедливого режима.
* «… Что за мясорубка, девочка моя! Что за кошмар!.. Война внушает мне безмерный ужас… это схватка троглодитов, что-то доисторическое… Я сомневаюсь, сомневаюсь, сомневаюсь в справедливости всего этого, сомневаюсь, что правильно и необходимо будить ярость, спящую в каждом из нас… Я вижу не людей нашего времени, а кроманьонцев, неандертальцев… готовых только убивать, всегда убивать… Твой брат - тоже из их числа… Я убил человека, сестра, убил человека!.. Прости меня! Я прошу у тебя прощения, так как нуждаюсь в прощении и не знаю, у кого просить его, у какого бога, у какого человека, у какого существа…».
* … действия власти выглядели такими беспорядочными, такими непонятными, что он мог ожидать и свободы, и смерти - причём скорее второго, чем первого. То было время смерти, время убийств; все желали убивать, чтобы закрепить свою победу, утвердить её в сознании как собственное, и при этом исключительное достойное свершение.
* * *
Хорошая книжка.