Памяти убитых церквей. Рембрандт. En mémoire des églises assassinées. Rembrandt. Марсель Пруст. Перевод И. Кузнецовой и Т. Чугуновой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2022.
Книжка Пруста о его восхищении Рёскиным и о том, что восхищало Рёскина, - это если кратко. Поскольку я до сих пор не определилась со своим отношением к этому светочу философской и искусствоведческой мысли, то и разделить восторги Пруста не в состоянии - возможно, пока. Однако признаю, что описываемые в книжке объекты, то есть как раз то, что «восхищало Рёскина», велики, вневременны и невероятны. Речь о значимых готических соборах XII-XIV веков - французских, прежде всего, и зрелых работах знаменитого голландского живописца по имени Рембрандт Харменс ван Рейн.
Пруст искренне признаётся в идолопоклонничестве, но особо по этому поводу не переживает (полагаю, ему было о чём переживать на заре ХХ века и вплоть до своей кончины в 1922). Содержание же заставляет сокрушаться о собственной эрудиции, опять даёшь зарок, что обязательно разберёшься и в готической архитектуре, и в Новом Завете, и во всех этих прекрасных пишущих мыслителях на стыке веков, которые остро чувствовали тоску по уходящему и трепет перед приходящим, обязательно, но… наверное, не сегодня.
Цитатно.
* … я на несколько минут ощутил себя среди обитателей [этой деревни] тем самым «путником», которых не стало с появлением железных дорог, но которых воскресил автомобиль… в этом путнике… его восхитительная независимость, позволяющая ему выезжать когда вздумается и останавливаться где понравится. Меня поймут все те, кого ветер хоть раз мимоходом заражал непреодолимым желанием умчаться вместе с ним, увидеть море…
* … Прочесть только одну книгу писателя - то же самое, что встретиться с ним всего один раз. Беседуя с человеком единожды, мы можем заметить в нём некие своеобразные черты. Но счесть их характерными и определяющими можно только в том случае, если они будут проявляться в различных обстоятельствах. Для писателя, равно как для музыканта или художника, такое многообразие условий, позволяющее выявить как бы путём эксперимента основные для них черты личности, - это совокупность их произведений.
* … Но если соборы, как утверждают некоторые, - это музеи Средних веков, то это всё-таки музеи живые… они строились не затем, чтобы разместить в них произведения искусства, наоборот, произведения искусства - какой бы яркой индивидуальностью они ни обладали - создавались для соборов…
* … Нечто вроде эгоистического самолюбования неизбежно присутствует в… смешанном упоении искусством и собственной эрудицией, и эстетическое удовольствие от этого, быть может, делается острее, но теряет чистоту.
* … Люди посредственные обыкновенно считают, что позволить вызвавшим восхищение книгам направлять нас… - значит отнять у нашей способности суждения некоторую долю её независимости… На самом же деле мы лишь тогда в полной мере располагаем всей силой собственного ума, когда не ставим перед собой задачу создать непременно независимое произведение…
* * *
Хорошая книжка.
Книжка Пруста о его восхищении Рёскиным и о том, что восхищало Рёскина, - это если кратко. Поскольку я до сих пор не определилась со своим отношением к этому светочу философской и искусствоведческой мысли, то и разделить восторги Пруста не в состоянии - возможно, пока. Однако признаю, что описываемые в книжке объекты, то есть как раз то, что «восхищало Рёскина», велики, вневременны и невероятны. Речь о значимых готических соборах XII-XIV веков - французских, прежде всего, и зрелых работах знаменитого голландского живописца по имени Рембрандт Харменс ван Рейн.
Пруст искренне признаётся в идолопоклонничестве, но особо по этому поводу не переживает (полагаю, ему было о чём переживать на заре ХХ века и вплоть до своей кончины в 1922). Содержание же заставляет сокрушаться о собственной эрудиции, опять даёшь зарок, что обязательно разберёшься и в готической архитектуре, и в Новом Завете, и во всех этих прекрасных пишущих мыслителях на стыке веков, которые остро чувствовали тоску по уходящему и трепет перед приходящим, обязательно, но… наверное, не сегодня.
Цитатно.
* … я на несколько минут ощутил себя среди обитателей [этой деревни] тем самым «путником», которых не стало с появлением железных дорог, но которых воскресил автомобиль… в этом путнике… его восхитительная независимость, позволяющая ему выезжать когда вздумается и останавливаться где понравится. Меня поймут все те, кого ветер хоть раз мимоходом заражал непреодолимым желанием умчаться вместе с ним, увидеть море…
* … Прочесть только одну книгу писателя - то же самое, что встретиться с ним всего один раз. Беседуя с человеком единожды, мы можем заметить в нём некие своеобразные черты. Но счесть их характерными и определяющими можно только в том случае, если они будут проявляться в различных обстоятельствах. Для писателя, равно как для музыканта или художника, такое многообразие условий, позволяющее выявить как бы путём эксперимента основные для них черты личности, - это совокупность их произведений.
* … Но если соборы, как утверждают некоторые, - это музеи Средних веков, то это всё-таки музеи живые… они строились не затем, чтобы разместить в них произведения искусства, наоборот, произведения искусства - какой бы яркой индивидуальностью они ни обладали - создавались для соборов…
* … Нечто вроде эгоистического самолюбования неизбежно присутствует в… смешанном упоении искусством и собственной эрудицией, и эстетическое удовольствие от этого, быть может, делается острее, но теряет чистоту.
* … Люди посредственные обыкновенно считают, что позволить вызвавшим восхищение книгам направлять нас… - значит отнять у нашей способности суждения некоторую долю её независимости… На самом же деле мы лишь тогда в полной мере располагаем всей силой собственного ума, когда не ставим перед собой задачу создать непременно независимое произведение…
* * *
Хорошая книжка.
🔥3
Однажды Аргентина. Una Vez Argentina. Андрес Неуман. Перевод М. Кетлеровой. Издательство Ивана Лимбаха, 2026.
Невозможно устоять перед книжкой, которую пишут о Латинской Америке, пишет латиноамериканец, ставший, правда, испанцем, но всё ещё любящий далёкие американские берега и всех тех, всё то, что оставил там, да и оставил ли?.. В общем, устоять невозможно. И в данном случае нестойкость будет вознаграждена.
Андрес Неуман - латиноамериканец номинальный, его даже с большей уверенностью можно было бы назвать потомком бывших подданных Российской империи, так там много всего понамешано. Доминантой, безусловно, является еврейская часть разветвлённого генеалогического древа, но есть и французы, и каталонцы, и даже индейцы. И Аргентина - в душе.
В книжке он описывает историю своей семьи от первых поселенцев рубежа XIX-XX века и далее, вплоть до собственного отъезда в Испанию. Это почти «Сто лет одиночества», но с любовью к каждому как у Абгарян, немного Искандера, немного Пессоа, чуть Гоголя… Слог замечательный. Лёгкая беззлобная ирония. И понимание, что в самые страшные времена - а в Южной Америке, как мы с вами знаем, времена не бывают нестрашными - главным для человека остаётся семья.
А ещё в книжке очень много музыки. И книг. Цитатно.
* После государственного переворота 76-го года генерал Видела объявил террористами не только тех, кто закладывал бомбы, но и тех, кто распространял идеи… Поэтому приходилось сжигать книги… Рассказывали, что по ночам какие-то типа… обыскивают книжные магазины. Причём марксистскими изданиями они не ограничивались и вполне могли прихватить эссе о кубизме за вероятную апологию режима Кастро или классику вроде «Красного и чёрного» за возможные анархистские посылы…
* … Авраам, по воспоминаниям бабушки Дориты, «считал себя ортодоксальным, но лукавил. Пф, он был тот ещё плут, а плуты ортодоксальны, лишь когда им выгодно». Судя по всему, мой прапрадед Авраам обладал подходящим набором качеств для идеального кандидата в аргентинцы: язык у него хорошо подвешен; сам он весельчак, но при этом деспотичный; не прочь нарушить свои же правила; не вполне еврей; эмигрант и хозяин гостиницы для эмигрантов.
* … Маэстро [Старый Радик] настаивал, что для понимания инструмента нужно научиться ценить и другие виды искусства, что весь культурный багаж музыканта проявляется в том, как он играет. Либо у вас под пальцами звучит целый мир, либо вы просто долбите по печатной машинке…
* … Для чего нам границы: не дать проникнуть чужаку или чтобы было куда бежать?..
* … Так много боли и так мало. За всю распродажу [перед переездом] я заметил эту боль лишь пару раз: когда родители плакали тайком, пока грузчики, взвалив на плечи их немецкое фортепиано, несли его вниз по лестнице; и когда они молча обнялись, пока какой-то тип в синей форме измерял сложенные у дверей стопки книг. Книги покупали по цене за квадратный метр…
* * *
Хорошая книжка. Хорошие истории.
P. S.: Если из теперешней волны уехавших насовсем выйдет хоть один подобный писатель, я буду считать, что всё не зря… Подождём.
Невозможно устоять перед книжкой, которую пишут о Латинской Америке, пишет латиноамериканец, ставший, правда, испанцем, но всё ещё любящий далёкие американские берега и всех тех, всё то, что оставил там, да и оставил ли?.. В общем, устоять невозможно. И в данном случае нестойкость будет вознаграждена.
Андрес Неуман - латиноамериканец номинальный, его даже с большей уверенностью можно было бы назвать потомком бывших подданных Российской империи, так там много всего понамешано. Доминантой, безусловно, является еврейская часть разветвлённого генеалогического древа, но есть и французы, и каталонцы, и даже индейцы. И Аргентина - в душе.
В книжке он описывает историю своей семьи от первых поселенцев рубежа XIX-XX века и далее, вплоть до собственного отъезда в Испанию. Это почти «Сто лет одиночества», но с любовью к каждому как у Абгарян, немного Искандера, немного Пессоа, чуть Гоголя… Слог замечательный. Лёгкая беззлобная ирония. И понимание, что в самые страшные времена - а в Южной Америке, как мы с вами знаем, времена не бывают нестрашными - главным для человека остаётся семья.
А ещё в книжке очень много музыки. И книг. Цитатно.
* После государственного переворота 76-го года генерал Видела объявил террористами не только тех, кто закладывал бомбы, но и тех, кто распространял идеи… Поэтому приходилось сжигать книги… Рассказывали, что по ночам какие-то типа… обыскивают книжные магазины. Причём марксистскими изданиями они не ограничивались и вполне могли прихватить эссе о кубизме за вероятную апологию режима Кастро или классику вроде «Красного и чёрного» за возможные анархистские посылы…
* … Авраам, по воспоминаниям бабушки Дориты, «считал себя ортодоксальным, но лукавил. Пф, он был тот ещё плут, а плуты ортодоксальны, лишь когда им выгодно». Судя по всему, мой прапрадед Авраам обладал подходящим набором качеств для идеального кандидата в аргентинцы: язык у него хорошо подвешен; сам он весельчак, но при этом деспотичный; не прочь нарушить свои же правила; не вполне еврей; эмигрант и хозяин гостиницы для эмигрантов.
* … Маэстро [Старый Радик] настаивал, что для понимания инструмента нужно научиться ценить и другие виды искусства, что весь культурный багаж музыканта проявляется в том, как он играет. Либо у вас под пальцами звучит целый мир, либо вы просто долбите по печатной машинке…
* … Для чего нам границы: не дать проникнуть чужаку или чтобы было куда бежать?..
* … Так много боли и так мало. За всю распродажу [перед переездом] я заметил эту боль лишь пару раз: когда родители плакали тайком, пока грузчики, взвалив на плечи их немецкое фортепиано, несли его вниз по лестнице; и когда они молча обнялись, пока какой-то тип в синей форме измерял сложенные у дверей стопки книг. Книги покупали по цене за квадратный метр…
* * *
Хорошая книжка. Хорошие истории.
P. S.: Если из теперешней волны уехавших насовсем выйдет хоть один подобный писатель, я буду считать, что всё не зря… Подождём.
🔥6
Продолжаем читать pinned «Ладно, друзья, «beaten but not broken», поэтому вот ссылка на канал в МАХ. Пока только дублирую посты туда, основной канал здесь... А мир изменится.»
Книжки из библиотеки «Ленфильма», на Каменноостровском проспекте в Санкт-Петербурге.
👍4
Солдаты Саламина. Soldados de Salamina. Хавьер Серкас. Перевод Д. Синицыной. Издательство Ивана Лимбаха, 2025.
Выход книжки на русском языке был анонсирован Дарьей Синицыной на презентации другой испаноязычной книги на «Non-fiction» весной 2024-го. И если про остров Саламин я хоть что-то слышала, то имя Хавьера Серкаса - признаюсь - не говорило вообще ни о чём. Впрочем, по ходу чтения слегка начатые знания о морском противостоянии персов и греков никак мне не помогли, потому как битва, воспетая Эсхилом и Геродотом, играет тут n-степенную роль. Основная же канва - Гражданская война в Испании 1936-1939 годов. Непроходящая боль испанцев, не прощёные самим себе отчаянность, слабость, беспамятство и надежда.
Книга была написана Серкасом в 2001-м году и в Испании сразу стала бестселлером, что автор объясняет цитатой американского философа Рорти: «успех произведения зависит от случайного совпадения личной одержимости автора и публичных потребностей общества». Но не стоит заблуждаться, что причина популярности книжки в теме, которую Испания пытается переосмыслить и переболеть. Точнее, причина - не только эта тема, иначе не было бы резонанса в «сердцах» читателей из десятка других стран, на языки которых уже случился перевод. Ключевое здесь - наш вечный поиск правды и героев, наша неспособность всё это своевременно идентифицировать, наш восторг или ужас от событий далеко после смерти участников, и, увы, наша склонность к забвению, очень часто сознательному.
Сюжет основан на биографии известного фалангиста Рафаэля Санчеса Масаса. В книжке много других персонажей, разного возраста и поколений, разных судеб, в ней танцуют печальный и прекрасный пасадобль, вкусно и невкусно едят, читают и пишут книги, пьют кофе и виски, иронизируют, курят, грустят и любят жизнь. А как иначе? Цитатно.
* … я ни разу в жизни [Санчеса Масаса] не читал, и сама [его] фамилия… терялась у меня среди прочих фамилий известных фалангистов, политиков и писателей, которых в последние годы испанской истории хоронили с особой поспешностью, словно опасаясь, что те не до конца умерли…
* … Просто в тот день, вместо того чтобы сидеть на скамейке [в тюремном дворе] и мурлыкать себе под нос, [солдат республиканской охраны] громко запел «Вздохи Испании», и улыбался, и, будто ведомый невидимой силой, поднялся, и стал танцевать в саду, с закрытыми глазами, и держал винтовку, как женщину, так же аккуратно и нежно, а мы с товарищами, и другие солдаты-охранники, и даже карабинеры смотрели на него, кто грустно, кто изумлённо, кто издевательски, но все молчали, а он переставлял свои грубые сапоги по гравию, усыпанному окурками и огрызками, как танцор - туфли по безукоризненно чистому паркету, и когда он ещё не дотанцевал всю песню до конца, кто-то назвал его по имени и ласково так обматерил, и чары словно рассеялись, много кто засмеялся или заулыбался, точнее, все мы, и охранники, и заключённые засмеялись, и я тоже - в первый раз за долгое-долгое время…
* … Под конец вечера он просто нуждался в ком-то, кто проводил бы его до дома, потому что сам дойти был не в состоянии. Боланьо не раз его провожал и не раз сидел с ним вдвоём в баре допоздна… и как раз в такие бесконечные одинокие ночи… Миральес рассказывал про войну, без хвастовства, без гордости, с неподражаемой иронией, которой научился за долгие годы во Франции, как будто всё это приключилось не с ним, а с кем-то другим, кем-то, кого он едва знал, но вообще-то уважал…
* Такси остановилось на углу рядом с нами.
- Ну, - сказал Миральес, - надеюсь, до скорого!
- Да. Я скоро вернусь.
- Можно вас кое о чём попросить?
- Всё что угодно.
Не отрывая взгляда от светофора, он сказал:
- Я много лет никого не обнимал…
Выход книжки на русском языке был анонсирован Дарьей Синицыной на презентации другой испаноязычной книги на «Non-fiction» весной 2024-го. И если про остров Саламин я хоть что-то слышала, то имя Хавьера Серкаса - признаюсь - не говорило вообще ни о чём. Впрочем, по ходу чтения слегка начатые знания о морском противостоянии персов и греков никак мне не помогли, потому как битва, воспетая Эсхилом и Геродотом, играет тут n-степенную роль. Основная же канва - Гражданская война в Испании 1936-1939 годов. Непроходящая боль испанцев, не прощёные самим себе отчаянность, слабость, беспамятство и надежда.
Книга была написана Серкасом в 2001-м году и в Испании сразу стала бестселлером, что автор объясняет цитатой американского философа Рорти: «успех произведения зависит от случайного совпадения личной одержимости автора и публичных потребностей общества». Но не стоит заблуждаться, что причина популярности книжки в теме, которую Испания пытается переосмыслить и переболеть. Точнее, причина - не только эта тема, иначе не было бы резонанса в «сердцах» читателей из десятка других стран, на языки которых уже случился перевод. Ключевое здесь - наш вечный поиск правды и героев, наша неспособность всё это своевременно идентифицировать, наш восторг или ужас от событий далеко после смерти участников, и, увы, наша склонность к забвению, очень часто сознательному.
Сюжет основан на биографии известного фалангиста Рафаэля Санчеса Масаса. В книжке много других персонажей, разного возраста и поколений, разных судеб, в ней танцуют печальный и прекрасный пасадобль, вкусно и невкусно едят, читают и пишут книги, пьют кофе и виски, иронизируют, курят, грустят и любят жизнь. А как иначе? Цитатно.
* … я ни разу в жизни [Санчеса Масаса] не читал, и сама [его] фамилия… терялась у меня среди прочих фамилий известных фалангистов, политиков и писателей, которых в последние годы испанской истории хоронили с особой поспешностью, словно опасаясь, что те не до конца умерли…
* … Просто в тот день, вместо того чтобы сидеть на скамейке [в тюремном дворе] и мурлыкать себе под нос, [солдат республиканской охраны] громко запел «Вздохи Испании», и улыбался, и, будто ведомый невидимой силой, поднялся, и стал танцевать в саду, с закрытыми глазами, и держал винтовку, как женщину, так же аккуратно и нежно, а мы с товарищами, и другие солдаты-охранники, и даже карабинеры смотрели на него, кто грустно, кто изумлённо, кто издевательски, но все молчали, а он переставлял свои грубые сапоги по гравию, усыпанному окурками и огрызками, как танцор - туфли по безукоризненно чистому паркету, и когда он ещё не дотанцевал всю песню до конца, кто-то назвал его по имени и ласково так обматерил, и чары словно рассеялись, много кто засмеялся или заулыбался, точнее, все мы, и охранники, и заключённые засмеялись, и я тоже - в первый раз за долгое-долгое время…
* … Под конец вечера он просто нуждался в ком-то, кто проводил бы его до дома, потому что сам дойти был не в состоянии. Боланьо не раз его провожал и не раз сидел с ним вдвоём в баре допоздна… и как раз в такие бесконечные одинокие ночи… Миральес рассказывал про войну, без хвастовства, без гордости, с неподражаемой иронией, которой научился за долгие годы во Франции, как будто всё это приключилось не с ним, а с кем-то другим, кем-то, кого он едва знал, но вообще-то уважал…
* Такси остановилось на углу рядом с нами.
- Ну, - сказал Миральес, - надеюсь, до скорого!
- Да. Я скоро вернусь.
- Можно вас кое о чём попросить?
- Всё что угодно.
Не отрывая взгляда от светофора, он сказал:
- Я много лет никого не обнимал…
👍2🔥1