Тренинги осознанности как симулякр

Случайно наткнулся на сайт с программами тренингов осознанности «для руководителей». За несколько тысяч рублей в час предлагается «научиться достигать намеченных целей и понимать, чего вы хотите в жизни, стать спокойнее, радостнее, работать с любыми жизненными ситуациями, людьми и выстраивать гармоничные отношения».

Подобные тренинги хорошо бы объяснил Жан Бодрийяр, сегодня будто подзабытый. Сказал бы: подобные тренинги — симуляция, скрывающая, что никакой осознанности в мире уже нет.

Почему? Осознанность — буддийская практика. Ее смысловое ядро следующее: «Я» и неудовлетворенные желания — суть ложные конструкции сознания, вечно голодного, жадного и невежественного, обреченного на страдание из-за постоянной неудовлетворенности. Практика осознанности предлагает наблюдать за работой органов чувств, чтобы со временем заметить, как «ложное» конструируется в уме, отказаться от него и обрести спокойствие. И эта практика, как в религии, этике или искусстве — есть самоцель.

Как с осознанностью поступает общество потребления? Во-первых, пакует ее в услугу, простую и легко доступную. Во-вторых, делает ее средством, а не целью. Средством для чего? Для удовлетворения карьерных и любовных желаний и укрепления чувства себя. Это — прямо противоречит первоначальному смыслу.

В истоке, чтобы быть счастливым, надо ничего не хотеть, ни к чему не привязываться, да еще и отказаться от «главной лжи» — веры в существование «Я». Идеалы общества потребления противоположны — всегда хотеть всего, пробовать все, покупать новые вещи и опыт, выстраивать из них свой «уникальный» образ.

Подлинная осознанность обществом потребления поощряться не может. Она подорвала бы его экономическую и идеологическую основу!

Осознанности нет, а знак ее — есть! Это — тренинги с духовно-психологической начинкой… Знак — всегда отсутствие! Предлагается здесь не осознанность, а «игра в осознанность», доступная за небольшую плату.

Знак, потерявший связь с оригиналом, — это и есть симулякр по Бодрийяру. Симулякр «четвертого порядка»: он не только скрывает отсутствие оригинала, но еще обращается в системе других знаков — языке успеха и остального ансамбля культуры позднего капитализма с его идеологией роста.

Кстати, и просветительские ролики в этой оптике — тоже не наука, а лишь ее симуляция. Они не дают научного знания о мире. Они лишь временно удовлетворяют любопытство, предлагают употребить вместе с попкорном контент, упрощенный до уровня семиклассников. И ролики тоже подчиняются внутренней логике медиа-платформ, где циркулируют, их правилам, образным системам, определяющим подачу, формат и содержание контента.

В подобной культуре нет духовности, знания, истории, новостей… Есть симуляция духовности, симуляция знания, симуляция истории, симуляция новостей… Медиа-контент при употреблении кратковременно щекочет чувство любопытства, попутно продавая товары с услугами, формируя симулятивную картину мира, привязывая к ней ум, а не освобождая его.

В этом и заключается философский смысл миров «Матрицы» Вачовски или «Generation П» Пелевина. В восьмидесятые и девяностые — в искусстве и философии пытались осознать наступление нового мира. Сегодня — культура позднего капитализма и ее идеология — вытеснила любые альтернативы и притязает на роль единственной, становясь прозрачной, незаметной для сознания. Увидеть ее теперь можно, лишь встав в философскую позицию, усилиями удерживая себя там, пока пишется текст.

Подобный мир невозможно представить без всеобщей грамотности, средств массовой информации и информационных технологий. Ранее человек, вероятно, больше жил настоящим, находился умом в непосредственном окружении, проживая личный опыт, а не симулятивные модели медиа-холдингов на экранах смартфонов. Сегодня же — именно они: модели-симуляции, — и правят миром.

Почему же так высок спрос на тренинги осознанности? Не потому ли, что ее более нет в коллективном мире-симуляции? Что нам предлагает этот мир?

Еще одну услугу.
Еще одну игру.
Еще одну симуляцию.

Язык, речь, текст

— Уважаемый господин Даль, скажите нам, пожалуйста, что такое «дерево»?
— «Дерево», — говорит Даль, — есть самое крупное и рослое растение. Оно выгоняет от корня один пень или лесину и состоит из древесины, древесных волокон, придающих ему плотность и крепость.
— А «растение» что такое?
— Нечто, что растет, вырастает, возрастает, приходит постепенно в возраст.
— Например?
— Ну, например, «дерево». Оно растет на просторе.
— (Господин Даль, Вы уверены, что Вы не ChatGPT?)

Не получаются ли циклические ссылки слов друг на друга? Проведем мысленный эксперимент. Запишем все слова и для каждого распишем словарное определение. Затем повторим это с каждым словом в определении, и так — пока не исчерпаем все слова. Все, что мы получим — это сеть знаков, ссылающихся друг на друга. Каждый знак имеет лишь позицию, сеть связей с другими знаками в сети. Можно сказать, всякий знак содержит в себе все другие знаки.

Что мы обнаружили? Отсутствие сути вещей в словах. Язык не определяет их, он лишь дает сетку для их различений.

«Здесь» просто не есть «там».

Как же «здесь» и «там» тогда могут иметь смысл, если они суть «A не равно Б»?

Когда мы говорим собеседнику: «Я здесь!» — для нас обоих знак «здесь» указывает на некоторое место. Именно в этот момент, в «сейчас», в настоящем, в присутствующем голосе — знак «здесь» осмыслен.
Голос вполне может быть и внутренним. Голос мысли, голос совести. Пока он звучит, присутствует для cogito — знаки указывают на подлинные мысли, чувства, ощущения, опыт. Ведь, так сказал один философ, сидя в уюте у камина, завернутый в теплый халат, достоверно дано лишь то, что наличествует для мысли «здесь и сейчас».

Случайно ли в русском: при-сутствие — означивает «нахождение при сути, в сущем», а «настоящее» — и момент времени, и «подлинность»?

Не знаю, был ли разработчик у человека, но по какой-то причине, язык — система указателей, которые заполняются лишь в присутствии, в речи, пока звучит голос.

А что же делать с текстами?
Ведь тексты молчат.

Слова «текст» и «текстиль» — родственные. И про речь порой скажешь: «плести» или «наплести». Текст — плетение из знаков, ткань. Можно соткать знаками языка поэму о Гильгамеше, записать ее клиньями на глиняной табличке. Но есть проблема: табличка прежде пролежит в земле пару тысяч лет, чем будет прочитана.

Написание и чтение текстов всегда разнесены во времени. Чтение отсрочено от письма, оно de-ferred, оно де-ferre — раз-несено. А значит: нет присутствия, нет звучащего голоса, нет никакого общего «сейчас» у автора и читателя.

— То была истинная женщина, со всеми ее внезапными страхами, необъяснимыми причудами, инстинктивными тревогами, беспричинными дерзостями, задорными выходками и пленительной тонкостью чувств…

— Кто это говорит? — спрашивает Ролан Барт, — Герой новеллы? Бальзак-индивид? Бальзак-писатель? Общечеловеческая мудрость? Романтическая психология?
И продолжает:
— Узнать это нам никогда не удастся, по той причине, что в письме уничтожается всякое понятие о голосе, об источнике.

Раз нет голоса — нет и присутствия.
Значит — нет и никакого «автор хотел сказать».

Ведь как и кто может попасть в авторское «сейчас»? Сам автор туда не попадет, ведь в одну реку дважды не войдешь.

Любое «сейчас» — через мгновенье уже «тогда». А «сейчас» — ровно не есть «тогда».

Значит ли это, что у текста нет подлинного смысла?

Нет! Когда мы читаем, плетение знаков текста вступает в наше «сейчас», разворачивается перед cogito. Мы присутствуем в тексте, текст присутствует в нас. Знаки наполняются смыслом, указывая на нечто в личном опыте, памяти, картине мира. И этот смысл — наш, а не авторский. И лишь он подлинный — ведь он дан нам непосредственно, в нашем «сейчас».

— Я бы с удовольствием позвонил писателю, и поговорил с ним, — говорит Холден Колфилд, — но мне сказали, что он уже умер.
— Да, — соглашается Барт, — рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора.

Мы никогда не услышим голос, записанный клинописью. Мы даже не узнаем, как он звучал. Голос давно мертв.

Мы можем прожить историю Гильгамеша сами.

Мавзолей Ленина напоминает зиккурат с его ступенчатой структурой, организующей космос, и пишут, что Щусев действительно учел особенности «месопотамской» ориентации, сделав декоративное святилище наверху

Что еще интереснее — сооружение находится на нулевом километре. Иными словами, символически само пространство центрируется вокруг тела вождя, от которого расходятся линии-дороги, связывающие воедино созданный им мир

Сто лет назад поэт и математик Андрей Белый вручную исследовал стихотворные размеры и метрику и искал ритмические структуры

Сегодня другой математик тоже исследует геометрию текстов философов и писателей, но только превратив их в многообразия и погрузив в топологическое пространство

А все — с помощью американской электронной вычислительной машины, произведенной на заводах Кука в Китае

Про римейки игр

Скриншоты выше — из оригинала и римейка игры Shinobi.

Уровень The Chase (в римейке 2025 года) — почти полная репрезентация уровня The Secret Entry (в оригинале 1993 года).

И замечаются еще две занимательные вещи.

Эротика воспоминаний

Во-первых, применяется прием повествовательной задержки. Полный визуальный план показывают не сразу. При помощи движения камеры происходит будто «подъем занавеса». Лишь через несколько секунд игровая сцену открывают полностью. В тот же момент в звуковой ряд входит мелодия из оригинала, происходит окончательное узнавание, возвращение в детство, восторг геймеров старше тридцати пяти.

Ролан Барт бы, наверное, сказал что в отношении воспоминаний детства тут осуществляется некоторый стриптиз.

А еще, римейки фильмов, музыкальных произведений, игра — часто создают «мерцание» — чередующееся сочетание нового и старого, так вызывают «удовольствие от чтения».

Как пишет Барт:

Не являются ли наиболее эротичными те места нашего тела, где одежда слегка приоткрывается. (…) эротичны, как известно из психоанализа, явления прерывности, мерцания: например, кусочек тела, мелькнувший между двумя частями одежды (рубашка и брюки), между двумя кромками (приоткрытый ворот, перчатка и рукав); соблазнительно само это мерцание, иными словами, эффект появления-исчезновения.

Ностальгия и гиперреальное

Во-вторых, любой римейк — явление ностальгии. Вот и здесь, давно ушедшие в историю консолей 16-битные пиксельные образы наполняются и дополняются мельчайшими деталями в UHD разрешении.

В симуляции самих себя образы еще лучше, ярче, полнее, в конце концов «реалистичнее» оригинала.

Хороший пример гиперреального, кажется мне.
Как у Бодрийяра:

С наступлением эры симуляции, преобразованием реальности в гиперреальность (…) «повышается» ценность изначальных мифов и знаков реальности, а также истины, объективности и аутентичности.

Зачем это нужно? Вероятно такая симуляция скрывает, что детство отсутствует, ушло вместе с временами процессора Motorola 68k и телевизоров с электронно-лучевой трубкой.

Их не вернешь. Остается только ностальгировать и узнавать в репродукциях.

PS
(Хе, хе, хе: любая игра — это в любом случае симуляция, а тут у нас в римейке — получается «симуляция симуляции», при этом что такое «оригинальное» Бодрийяр не достаточно хорошо уточняет, но не будем об этом, лучше быть романтиками.)

Расколдованный мир девяностых

Недавно просмотрел серию снимков из девяностых, которые кто-то выложил на одном форуме.

Как же они отличаются от сегодняшнего контента соцсетей!

Социальность. На фотографиях чаще встречаются группы людей. Одиночных снимков не так уж много.

Сегодня все наоборот — аккаунт в соцсетях — чаще всего самопрезентация, исключительно личный образ инидвида, созданный в образной системе соцсетей и для распространения в соцсетях. Это — модель самого себя, опосредованная вещами и потреблением. Маркетинговые технологии, а соцсети — это именно они, изолируют людей друг от друга, и от самих себя, заставляя определяться через вещи и потребление.

Эмоции. В снимках тридцатилетней давности бросается в глаза разнообразие и искренность выражения эмоций. Люди неподдельно улыбаются, смеются, смущаются, грустят, страдают, желают. Многие счастливы, несмотря на непростое время.

Сегодняшний мир не эмоционален. Вместо подлинных чувств мы видим циркуляцию знаков языка инстаграмов, тиктоков, фейсбуков — актерских поз и «философских» цитат вместо настоящих эмоций. И видим только позитивное. «Негативный» контент — не поощряется ни алгоритмами, ни пользователями. Его стараются скрыть. Видимо, он не способствует продажам, росту аудитории, не вписывается в идеологию всеобщего счастья и позитивной психологии.

Удивляют ли в связи с этим разговоры о депрессии и пустоте? Тренинги по обучению эмоциональному интеллекту? Эмоциональный интеллект — своего рода оксюморон. Психиатрия ведь считала, что если человек не способен сопереживать другому — у него не вполне здоровая психика. Сегодня время, когда выражению и считыванию эмоций обучают уже специально и за денежные знаки.

Меньше позирования. В девяностых люди на снимках реже позируют, а если и позируют — «поза» видна явно, как у плохого актера. Вероятно, пока не предполагалась публичность снимков и их циркуляция в сетях, люди не жили все время в образе.

Сегодня же порой кажется, что всегда изображается только «поза». Индивид полностью подчинен режиссуре социальных медиа, и роль все выучили на отлично. С трудом теперь отделим герой от актера, пользователь от аккаунта. Театральная сцена соцсетей и реальность — уже едва различимы. Маски в этом пространстве публичного почти не снимают, они срастаются с лицами.

Соцсети и маркетинг как заклинание мира

Что такое «заклинание»? Ритуальный текст или действие, которое (1) произносится строго по правилам, (2) в специфическом контексте, (3) не описывает, но производит: дождь, исцеление, удачу, проклятие, защиту. Иными словами, заклинание — способ работы с реальностью посредством знаков, а не напрямую. Заклинание запечатывает реальность в знак с целью ее исчезновения.

Сегодня и мир, и человек — опосредованы языком социальных сетей, их образными системами. Соцсети растворяют мир и человека в чуть теплом тыквенном латте из циркулирующих знаков успеха, роста, поедания красивой еды, проживания дорогих отпусков, потребления половых партнеров, идеологии роста и всеобщей позитивности.

Нас погружают в магический, мифологический мир потребления, смоделированный маркетологами. Их магические пассы удаляют из мира подлинность: личное общение, эмоции, индивидуальность.

Ужас же в том, что сегодня мы, вероятно, почти не способны видеть мир вне волшебной и сочной потребительской мифологии.

Он ощущается естественным, не так ли?

В этом и состоит функция мифа — «удалять реальность, вещи в нем буквально обескровливаются, постоянно истекая бесследно улетучивающейся реальностью, он ощущается как ее отсутствие» — говорит Барт.

Да, фотографии девяностых — могут казаться блеклой «пустыней реального». Но на них ясно видно: первые красочные трамваи-фрутеллы, троллейбусы-виспы, кока-кола-грузовики, везущие праздник — противоествественны, чужды подлинному миру.

Миру, который еще не успели заколдовать.

Сегодня подобный снимок редко встретишь в симулятивной реальности социальных медиа

Думаете такая реальность ушла в прошлое?

Нет, ее просто стерли заклинаниями...

Маркс поразительно точно описывает девяностые

Они освятили новую эру, доведя до колоссальных размеров то расхищение государственных имуществ, которое до сих пор практиковалось лишь в умеренной степени. Государственные земли отдавались в дар, продавались за бесценок или же присоединялись к частным поместьям путем прямой узурпации.

Все это совершалось без малейшего соблюдения норм законности. Присвоенное таким мошенническим способом государственное имущество наряду с землями, награбленными у церкви, поскольку они не были снова утеряны во время республиканской революции, и составляют основу современных княжеских владений английской олигархии.

Капиталисты-буржуа покровительствовали этой операции между прочим для того, чтобы превратить землю в предмет свободной торговли, расширить область крупного земледельческого производства, увеличить прилив из деревни поставленных вне закона пролетариев и т. д.

К тому же новая земельная аристократия была естественной союзницей новой банкократии, этой только что вылупившейся из яйца финансовой знати, и владельцев крупных мануфактур, опиравшихся в то время на покровительственные пошлины.

(Маркс, Капитал, Т1, гл. 24)

Тут вам и расхищение госактивов, и семибанкирщина.

Несколько слов в тексте заменить — вполне себе наше время получится, а не Англия времен Славной революции.

Иллюстрация к предыдущем посту про позирование и роли медиа)

Повторим этот чрезвычайно важный вывод: подобно тому как телезритель, не желая смотреть рекламный блок, переключает телевизор, мгновенные и непредсказуемые техномодификации изображения переключают самого телезрителя. Переходя в состояние Homo Zapiens, он сам становится телепередачей, которой управляют дистанционно. И в этом состоянии он проводит значительную часть своей жизни
(Пелевин, Generation П)

Оборотничество и тождество субъекта

Лосев интересно пишет про оборотничество. Миф об оборотничестве, говорит он, утверждает тождество субъекта и существование "Я":

Личность, если она есть, вообще мыслится всегда, и притом неизменно влияющей и действующей, так что специально для чуда никакого места не получается.

Подлинного чудесного взаимоотношения личностных планов надо искать не в сфере влияния одной личности на другую, но, прежде всего, в сфере одной и той же личности, и уже на этом последнем основании можно говорить о взаимодействии двух или более отдельных личностей. Один универсальный пример способен сразу убедить в этом, это — оборотничество и вообще перевоплощение в разных телах. Что это есть чудо — сомневаться не приходится.

Но что одна и та же ведьма превращается то в катящееся колесо, то в птицу, то в серого волка, т. е. что тут идет речь об одной и той же личности, —это тоже ясно.

В современной культуре это хорошо в игре Castlevania: Symphony of the Night передано.

Алюкард, которым управляет игрок, по мере исследования мира приобретает способности перевоплощаться в волка, летучую мышь и полупрозрачный туман.

При этом он остается тем же, точно так же управляемым, тождественным персонажем вне зависимости от собственной формы. Она лишь позволяет по разному с миром взаимодействовать.

Что еще интереснее — перевоплощение является ключевым элементом для механики игры, так как только оно позволяет проникать в новые локации, необходимо для исследования внутриигрового мира и развертывания сюжета.

Это можно прочитать и так — чтобы познать мир надо одновременно и изменить себя, и остаться собой же. Да еще в измененном познавательном состоянии надо с усилием себя удерживать: пока ты летаешь летучей мышью, расходуется магическая энергия.

Вот так современные игры содержат в виде символического мифологические и философские идеи, удерживая их в популярной культуре, но не называя явно, а воздействуя через выразительность образов.

Игры, по Лосеву, мифом не являются, конечно. Во всяком случае действующим для мифологического сознания, поскольку они чистый вымысел и искусственное произведение. Зато являются по мифом по Барту. Да еще и буржуазной идеологией)

Джон Локк, Бенедикт Спиноза, Рене Декарт во время финала "Что? Где? Когда?"
Москва, 1990-е годы