В рамках цифровой физики рассматривается идея, что скорость света — это как тактовая частота Вселенной, а гравитация — эффект, вызванный необходимостью производить слишком много вычислений (из-за массы/энергии), вследствии чего время относительно других процессов и "замедляется". А уже из-за этого все понятные нам последствия, искривления.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Цифровая_физика

The new “Fractals-General Science”: Can time be neutralized? (статья странная, но в ней нашлась подходящая табличка)

The Physical World as a Virtual Reality

Это не то, чем компании любят хвастаться, да и сфера уже зарегулирована, но вообще-то... когда работник умирает, не одной любящей семье же должна достаться страховая компенсация? Компания — она тоже как семья и совсем не против сорвать джекпот. Практика страхования жизней сотрудников называется COLI — https://en.wikipedia.org/wiki/Corporate-owned_life_insurance
(другой название Dead Peasant Insurance).

—
P. S. Неужели компании еще не претендуют на гробовые за солдат? В некоторых ЧВК могут.

Кроме всего прочего, ацтеки были настолько натренированы цветочными войнами (которые велись понарошку исключительно ради сбора пленников) и необходимостью постоянно "смазывать" мироздание, принося жертвы Солнцу (иначе оно остановится), что они, собственно, и конкистадоров пытались схватить, а не убить! А те их убивали. В копилку знаний о том, до чего доходит ритуальность войн.

Подтверждение (видео)

✨ Франция проиграла войну не на поле боя, а в ментальном пространстве своих генералов, страдающих необратимым интеллектуальным склерозом. Блок утверждает, что катастрофа стала следствием нехватки воображения: командование, застрявшее в темпоральности 1914 года, пыталось наложить статичные линейные схемы на немецкую стратегию скоростей. Немцы вели войну, где главным ресурсом было время, а не территория, тогда как французская бюрократическая машина тратила часы на оформление приказов, которые устаревали еще до момента их подписания. Это был цивилизационный шок: армия, считавшаяся сильнейшей в Европе, была разгромлена скоростью мышления противника, превратившего французскую оборону в бесполезный анахронизм.

Еще более чудовищным выглядит социальный разрез поражения: французские элиты внутренне капитулировали задолго до вторжения, поскольку боялись собственного народа и социальных реформ больше, чем Гитлера. Высшие слои общества и офицерство, отравленные классовым эгоизмом, видели в нацизме инструмент наведения «порядка» и способ покончить с демократическими «излишествами» Третьей республики. Патриотизм был подменен ненавистью к демократии, и для многих представителей верхушки военный крах стал желанным поводом для переустройства государства по авторитарному образцу, что делает их соучастниками национальной катастрофы.

На тактическом уровне война превратилась в абсурд из-за полной информационной слепоты: огромная военная машина функционировала в режиме галлюцинаций. Разведка игнорировала факты, противоречащие догмам, а связь между штабами и фронтом отсутствовала физически, что приводило к ситуациям, когда генералы не знали местонахождения собственных армий. Солдаты оказывались деморализованы не столько огнем противника, сколько ощущением тотальной брошенности и хаоса, когда единственным источником правды становились немецкие бомбардировщики. Это была агония дезорганизации, где великая держава распалась изнутри из-за неспособности наладить элементарный ток информации в организме государства.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Блок,_Марк

—
Результат двоякий: В Европе под американским флагом погибло больше солдат, чем под французским (счет идет на десятки тысяч, всего!). Французы не были разгромлены, они просто все и сразу сдались и сохранили свои жизни.

В 1914 году французская пехота была единственной в Европе, кто воевал в яркой форме XIX века: синие мундиры и ярко-красные штаны (pantalon rouge). Немцы были в сером (фельдграу, #5D5D3D/#4D5D53), англичане в хаки, а французы были видны за километры. Когда политики предлагали сменить форму перед войной, пресса и генералы кричали: «Красные штаны — это Франция!».

Менее яркая форма шла бы

… вразрез как с французским вкусом, так и с военной функциональностью…

(мешала бы проводить энергичные атаки толпой)

https://ru.wikipedia.org/wiki/Фельдграу
https://en.wikipedia.org/wiki/Pantalon_rouge

Elan Vital and the French ‘Cult of the Offensive’

✨ После унизительного поражения от Пруссии в 1870 году Франция искала способ возродить национальный дух. В это же время невероятную популярность обрел философ Анри Бергсон. В своей книге «Творческая эволюция» (1907) он ввел понятие élan vital («жизненный порыв») — иррациональной силы, которая движет жизнь вперед, преодолевая инерцию мертвой материи. Для Бергсона это был ответ механистическому взгляду на мир: дух первичен, материя вторична.

Французский генштаб (во главе с теоретиками вроде полковника де Гранмезона) воспринял эту философию буквально и вульгарно. Они решили, что если élan vital преодолевает материю, то высокий моральный дух пехоты способен преодолеть огонь немецкой артиллерии и пулеметов.

Так родилась концепция l’offensive à outrance («наступление до предела»). Оборона была объявлена признаком духовной слабости. Офицеры начали игнорировать технический прогресс, считая, что воля к победе важнее баллистики.

Любые попытки призвать к осторожности клеймились редким термином «трансваалит» (по аналогии с Англо-бурской войной). Военные теоретики считали, что британцы в Трансваале проигрывали бурам не из-за тактических ошибок, а из-за «чрезмерной боязни потерь». Чтобы избежать «трансваалита», французская армия должна была принять идею, что огромные потери — это не трагедия, а необходимая жертва для активации «жизненного порыва».

Именно этот «витализм» привел к сохранению красных штанов (как символа отказа прятаться) и пренебрежению пулеметами. Генерала Мишеля, который предлагал разумную оборонительную стратегию и использование резервистов, уволили как пораженца. Его место занял Жоффр, сторонник «наступательного культа».

https://en.wikipedia.org/wiki/Élan_vital

Рано или поздно какая-то страна передаст управление своей армией ИИ и выйдет как с яйцом Колумба. ИИ сведет ритуальность войны к нулю, натянет армейскую иерархию до стадии тонкой пленочки — и получится так эффективно, что все войска мира разорвет от диалектики. С одной стороны, станет очевидно, что так и нужно было воевать, жаль раньше не было технологий, а так мы бы конечно! С другой стороны, вдруг самые суровые генералы-ястребы выступят за мир, потому что ТАКАЯ война им нахрен не сдалась. На такой и убить могут...

Такова гипервойна (hyperwar):
https://en.wikipedia.org/wiki/Military_applications_of_artificial_intelligence

Говорят, Хайнлайн был милитаристом. Еще он "активно исследовал" тему инцеста. Две его сомнительных характеристики удивительным образом переплетаются в романе "Уплыть за закат".

Здесь главная героиня накладывает на своего сына (правда, еще не зная, что это ее сын — из будущего — но он то знает!) сексуальное эмбарго: никакой близости, пока тот не вступит в армию!

И тому приходится вступить, хотя начавшаяся война ну совершенно не его, а дело далекого прошлого. Но что поделать!

(Теодор ее сын и любовник)

...
Не помню толком, что происходило в следующую пару часов. Меня окружала золотистая дымка горько-сладкого счастья. Моя родина воюет, муж ушел на войну, но теперь я знаю, что означают слова «лучше смерть, чем позор», и знаю, почему римские матроны говорили: «Со щитом или на щите». Те часы, в которые я верила, что мой дорогой Теодор – не тот, кем я его считала, а трус, отказавшийся защищать свою родину, – были самыми длинными, самыми горькими часами в моей жизни.

Я не могла поверить, что существуют такие низкие люди. Я таких никогда не встречала. Теперь оказалось, что все это был дурной сон, какое-то недоразумение. Где-то я читала, что счастье – это когда отпускает боль. Психологи, вообще-то, дураки, но в ту ночь я наслаждалась именно таким счастьем. Даже мое либидо поутихло, и я перестала на время тревожиться за Брайни, – так радовалась, что Теодор оказался таким, каким и должен быть любимый мужчина: героем и воином.

...

Я обняла Теодора за шею и поцеловала – крепко, но целомудренно. Потом поняла, что целомудренным поцелуем воина не провожают, прижалась к нему и раскрыла губы. Мой язык коснулся его языка, пообещав ему без слов все, чем я владею.

– Теодор, берегите себя. И возвращайтесь ко мне.

Как это понимать? Среди необычных теорий выделяется такая: все персонажи поздних книг Хайнлайна по сути одна семья. Крепкая генетически линия долгожителей. И происходящее вообще не инцест. Это автоэротизм, нарциссизм. Он любит в своей матери свои же гены. Любовь к своим предкам, своей традиции, на максималках.

Очень заметно в специальном рассказе на эту тему ("Все вы зомби"), но не только в нем. Наш Теодор тоже спал с женской версией самого себе (отдельно от матери).

***

Название романа взято из такого стиха:

...
У старости стремления свои;
Смерть все покончит: но перед концом
Еще возможно подвиг совершить,
Достойный нас, восставших на богов.

На скалах загораются огни:
День меркнет; подымается луна;
Ревет морская глубь. Вперед, друзья,
Открытиям еще не вышел срок.

Покинем брег и, к веслам сев своим,
Ударим ими, ибо я стремлюсь
Уплыть за край заката и достичь
Вечерних звезд, пока еще я жив.

Ulysses by Alfred, Lord Tennyson
https://www.poetryfoundation.org/poems/45392/ulysses — Снова Одиссея!

—
Парадокс региона бета гласит: если ситуация в вашей жизни плоха, но терпима — иногда будет лучше, если вам станет хуже. Тогда вы наконец мобилизуетесь и решите свою проблему. А если все останется как было — так и продолжите терпеть.

Выражение родом из статьи "The Peculiar Longevity of Things Not So Bad". В ней описывается ситуация, когда некто ходит пешком в близко расположенные места и ездит на велосипеде в места удаленные. Из-за того, что на велосипеде перемещаться значительно быстрее, получается, что в значительную часть дальних мест он добирается быстрее, чем в большую часть мест ближних. Зона на графике, где это так, подписана β.

https://en.wikipedia.org/wiki/Region-beta_paradox

Мы как моральные существа постоянно ведем внутренний учет хороших дел. И если понимаем, что наделали уже целую кучу добра — выдаем себе моральную лицензию на свершение зла. Индульгенцию. Право на убийство, как у Бонда. Не пропадать же добру!

https://ru.wikipedia.org/wiki/Моральное_самолицензирование

Перекликается с парадоксом Джевонса, когда мы, купив энергосберегающую лампочку, вообще перестаем ее выключать. А зачем, нам уже по экологии и эффективности зачет.

Или можно съесть что угодно, если запить еду колой без сахара. Баланс сойдется.

—
P. S. Еще моральные кредиты! Не одни же развалины городов в кредит брать.

Жамевю — антоним дежавю. Когда вы как будто впервые видите что-то знакомое. В случае со словами может возникать из-за семантического насыщения.

А еще кто-то психанул и добавил на Википедию:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Жаме_векю — "никогда не пережитое".
https://ru.wikipedia.org/wiki/Дежа_векю — "уже пережитое".
https://ru.wikipedia.org/wiki/Жаме_сю — "никогда не знаемое".
https://ru.wikipedia.org/wiki/Жаме_антандю — "никогда не слышанное".
https://ru.wikipedia.org/wiki/Дежа_антандю — "уже слышанное".

Не знаю, сколько их там еще. Но кое-что из этого кое-где применяется.

Например:
Déjà vécu: When déjà vu becomes your reality

✨ Статья повествует о феномене déjà vécu (дежа ве кю — «уже пережитое») на примере 23-летнего британца Пэта. В отличие от безобидного дежавю, которое является лишь мимолетным ощущением, состояние Пэта носило патологический и хронический характер. Его жизнь превратилась в кошмарную «петлю времени»: он бросил университет и перестал общаться с друзьями, будучи твердо убежденным, что уже проживал каждый текущий момент.

Главное отличие Пэта от здорового человека заключалось в анозогнозии — отсутствии критического отношения к своему состоянию. Если при обычном дежавю мы понимаем, что чувство узнавания ложно («мне просто показалось»), то Пэт воспринимал его как абсолютную истину. Он перестал смотреть телевизор и читать газеты, утверждая, что уже видел эти новости и знает содержание передач. Доходило до абсурда: слыша пение птиц, он был уверен, что уже слышал именно этих птиц и именно эту мелодию в прошлом.

Нейропсихолог Крис Мулен, исследовавший этот случай, выявил механизм сбоя. В норме височные доли генерируют чувство знакомости, а лобные доли проверяют его на соответствие реальности. У Пэта этот контрольный механизм отказал. Мозг, попадая в ловушку постоянного чувства узнавания, начинал заниматься реколлективной конфабуляцией — то есть выдумывать ложные воспоминания, чтобы обосновать иррациональное чувство знакомости текущего момента.

Человеческая память — это не видеоархив, а активный процесс реконструкции, который легко поддается взлому. Случай Пэта доказывает, что наше ощущение «настоящего» и «прошлого» — лишь хрупкая нейрохимическая условность. Если мозг решит, что вы это уже видели, никакие логические доводы не смогут вернуть вам новизну момента, превращая жизнь в бесконечный и мучительный повтор.

Еще! Déjà vu is just one of many uncanny kinds of déjà experiences

В своей докторской диссертации 1981 года южноафриканский нейропсихиатр Вернон Неппе, ныне возглавляющий Тихоокеанский нейропсихиатрический институт в Сиэтле, выделил 21 разновидность дежавю.

В их число вошли уже упомянутое дежа векю, а также дежа визите («уже посещенное»), дежа реве («уже приснившееся»), дежа антандю («уже слышанное»), дежа сенти («уже ощущавшийся запах») и дежа лю («уже читанное»).

Именно Неппе, по сути, первым предложил объединить эти разнообразные типы под общим термином «дежа-переживания» (déjà experiences).

✨ Патерналистский «перевод»
Когда палестинец говорит: «Мы хотим уничтожить Израиль и построить шариат», западный академик слышит: «Мы хотим гражданских прав и светской демократии, просто у нас нет языка, чтобы это выразить иначе».
Это форма высокомерного расизма: считается, что «угнетенный» не обладает полной субъектностью. Его слова воспринимаются не как политическая программа, а как «крик боли».
Логика: «Ребенок кричит, что ненавидит маму, но на самом деле он просто хочет кушать». Запад относится к палестинцам как к травмированным детям, чьи слова нельзя воспринимать буквально.

Что-то похожее по отношению к восточной Европе называется https://en.wikipedia.org/wiki/Westsplaining (по аналогии с mansplaining) — когда условия далеких обществ пытаются засунуть в понятную и привычную западной аудитории схему — но кажется это слово и здесь подойдет, оно ведь по своей сути универсально.

• Westsplaining the Middle East: Ta-Nehisi Coates and the Problem with Western Condescension
• Explaining the “Westsplainers”: Can a Western scholar be an authority on Central and Eastern Europe?
• Westsplaining versus eastsplaining

✨ Вестсплейнинг опасен тем, что Запад ошибочно полагает, будто его теоретические модели (либерализм, постколониализм) универсальны. Однако истсплейнинг (реакция Восточной Европы) тоже заводит в тупик. Это позиция: «Мы страдали, поэтому только мы понимаем истину, а вы, наивные западники, молчите».

Джек Лондон — «Отступник»

Без сокращения в озвучке (56 минут)

✨ Мать пытается разбудить Джонни, трясет его за плечо, но мальчик находится в глубоком, животном забытьи. Он отбивается во сне, цепляясь за одеяло и матрас, пока наконец не просыпается окончательно и не спускает ноги на пол. Мать уходит, напоминая о штрафах за опоздание.

Джонни одевается в темноте. Его тело истощено, движения тяжелые, хотя ноги тонкие и костлявые. Он умывается над грязной раковиной без зубной щетки, считая чистку зубов глупостью. За скудным завтраком мать сетует на удаленность жилья от фабрики, оправдывая это дешевизной аренды. Джонни ест хлеб, запивая его мутной жижей, которую искренне считает превосходным кофе — это одна из немногих сохранившихся у него иллюзий. Мать незаметно подкладывает ему свой кусок хлеба и отдает свой кофе, ссылаясь на тошноту.

Гудок фабрики заставляет их спешить. На улице мороз и темнота, они идут молча, с трудом переставляя ноги. Перед входом на фабрику Джонни видит лишь слабый проблеск рассвета на востоке — единственный дневной свет, доступный ему.

В цеху Джонни занимает место у станка, где механически наматывает джутовую нить. Его действия доведены до автоматизма: он одновременно тормозит большую шпульку, ловит нить и связывает узлы. Он делает это настолько привычно, что часто продолжает вязать узлы даже во сне. Мастер ставит Джонни в пример другим детям, но мальчика это не трогает: из образцового рабочего он превратился в идеальную машину.

Джонни буквально вырос среди станков: его мать родила его прямо в ткацком цеху. С первого вздоха он впитал хлопковую пыль и кашляет всю жизнь.

В цех приходит инспектор. Управляющий пытается скрыть нарушения. Инспектор замечает болезненный вид Джонни, подозревая рахит и туберкулез. На вопрос о возрасте Джонни лжет, что ему четырнадцать, громко выкрикивая ответ и заходясь в кашле. Инспектор отмечает, что мальчик выглядит и на шестнадцать, и на шестьдесят, так как перестал взрослеть. Одноногого мальчика, работавшего по соседству, увольняют за малолетство, несмотря на мольбы о нужде в семье.

После смены Джонни возвращается домой в темноте. Ужин — единственное время встречи с младшими братьями и сестрами, чья энергия и молодость раздражают его. Джонни чувствует себя стариком. Он выходит на крыльцо отдохнуть, но дети начинают дразнить его.

Зачинщиком выступает десятилетний брат Вилли. Джонни испытывает к нему неприязнь: всё детство он нянчил Вилли, отказывая себе во всем, пока мать работала. В итоге Вилли вырос крепким и румяным за счет здоровья старшего брата. Когда Вилли показывает язык, Джонни бьет его и жестоко валяет по земле. Мать ругает Джонни, но он огрызается, требуя отправить раскормленного Вилли на работу.

***

У Джонни практически не было детства. В шесть лет он был нянькой, в семь пошел на фабрику.

— В 8 лет работал на другой фабрике, просто направляя ткань. Работа была легкой, позволяла мечтать, но отупляла ум.
— В 9 потерял место из-за кори, устроился на стекольный завод. Там платили сдельно. Джонни достиг совершенства машины, перевязывая 3600 бутылок в день, но заработал нервное истощение и воспаление легких.
— Затем вернулся на джутовую фабрику, прошел путь до ткацкого цеха. Работал на двух, трех, затем на четырех станках, вырабатывая больше всех.

Однако рост заработка всегда съедался инфляцией и растущими потребностями семьи. Джонни превратился в раздражительного, лишенного эмоций человека-машину. В его жизни было лишь несколько ярких событий: вкус чернослива, мечта о десерте «плавучий остров» и найденная монета в 25 центов, которую он потратил на конфеты, испытывая муки совести за этот «грех». Также его преследует кошмар об отце, от которого он помнит только грубые ноги.

Однажды весной мать готовит тот самый «плавучий остров». Джонни слишком устал, чтобы радоваться. Он отказывается от еды и идет спать, чувствуя симптомы тяжелой болезни. В бреду ему кажется, что он работает на тысячах станков, опутывая пряжей звезды. Врач диагностирует тяжелый грипп.

Окончание