🤩 #песньсорокопута 💙 #porntober 🤩

— Я, блять, тебе покажу плюшевого мишку, уёбок.

И Калеб готов поклясться, что от одного только этого сдавленного, раздражённого, злобного шипения напротив своего уха он готов кончить.

Его втолкнули в эту комнату насильно, так грубо, что он бы пропахал носом пол, если бы вовремя не уцепился за Бернарда. Припечатали к стене, выбивая воздух из груди, а он только нагло улыбался, глядя в чужие глаза и насмехаясь над пылающим возмущением.

Ещё час назад в баре на Запретных землях он краем глаза увидел знакомый силуэт, облапанный тысячу раз, и оттого такой узнаваемый, пятьдесят пять минут назад – достал телефон, чтобы найти контакт, пятьдесят четыре минуты назад написал очень кокетливое сообщение, убедившись, что мобильник Бернарда лежит на стойке и будет виден и ему, и его девушке, пятьдесят две минуты назад с улыбкой наблюдал, как Бернард получает пощёчину, а пятьдесят минут назад сам пьяно хохотал, пока ему пытались разбить нос.

А сейчас он в коленно-локтевой под Бернардом, пока тот сжимает руки на его горле, провоцирующе запрокидывает голову, откидывая её на чужое плечо, нарочно ещё больше открывает шею, и улыбается. Блядски-провоцирующе, облизывая губы, позволяя им поблёскивать в тусклом свете фонаря в первой попавшейся комнате Глубокой Ямы, и не скрадывая ни одного стона из тех, что рвутся наружу, пока Бернард нещадно вбивает в постель.

Сейчас бы задыхаться, захлёбываться собственным голосом и чувствовать, как глаза закатываются, а колени разъезжаются – у Калеба-то, знающего прекрасно, что такое хорошая физическая подготовка, но не имеющего возможности держаться ни на ослабевающих руках, ни на подкашивающихся ногах, – да только взять своё и отомстить за это ебаное свидание с грязной полукровкой хотелось больше, чем просто отдаться.

— Неужели мишка так сильно разозлился? Я думал, тебе нравится, когда я пишу…

«Я думал, тебе нравится, когда я отправляю тебе нюдсы, пока ты на свидании», — не произносит, но по язвительному тону голоса слишком очевидно, что он на самом деле собирался сказать.

И сказал бы, но с последних слов позорно срывается в стон, потому что в постель его втрахивают с такой силой, что на заднице наверняка останутся синяки, как и на шее. Сказал бы – только Бернард хватает его за волосы со слишком очевидным желанием припечатать головой об стену, жаль только, что стены в доступности не оказывается, и впечатывает лицом в подушку, грубо лишая дыхания и заставляя опуститься грудью на матрас.

Чтобы не сопротивлялся. Чтобы подставлял задницу, как маленькая шлюха из тех, что заманивают в эти самые комнаты несчастных чистокровок. Бернард готов поклясться, что Калеб приворожил его – иначе сложно объяснить, почему к этой блядской заднице его тянет куда больше, чем к каждой из женщин Глубокой Ямы, и почему он каждый, каждый, сука, раз ведётся, стоит ёбаному Маккинзи спровоцировать его и толкнуть языком щёку изнутри одновременно с быстрым взглядом в сторону ближайших кабинок туалета.

Чистокровным не пристало трахаться в туалете? Да поебать.

Калеб, кажется, всё же проезжается головой по изголовью кровати, жаль только, что Бернарду невероятно похуй. Нет времени об этом думать, когда он, почти скрывая Калеба под своим телом, входит в него так глубоко, что, кажется, слышит сдавленный скулёж в ткань подушки.

— Ещё раз ты сорвёшь мне блядское свидание, — рычит он, склонившись к уху – Калеб, грязный, блять, извращенец, только сильнее сжимается вокруг члена и заставляет сбивчиво выматериться, а заодно прописать ему звонкий шлепок по заднице, — ещё раз, и я буду трахать тебя так, что ты больше не шевельнёшься.

Хочется ослабить хватку. Дать вдохнуть – всё же убивать Калеба в планах не было. Только это оказывается ошибкой, и понимает её Бернард только когда его опрокидывают на спину, а Калеб на подрагивающих ногах – соблазнительная сука – седлает его член.

— Если ты будешь трахать меня после каждого сорванного свидания, — ногтями впиваясь в грудь Бернарду и проводя по ней до кровоточащих следов, — то тебе больше не светит ни одного удачного, Берни.

Вот же мразь.

❤️ #песньсорокопута 💙 #porntober ❤️

Под конец того вечера Оливер сидел с распахнутыми в удивлении глазами и совсем немного отвисшей челюстью, а заодно проклинал своё чересчур яркое воображение, которое слишком активно достраивало все те картины со слов Киллиана. Кто же знал, что ему достаточно пары бутылок, чтобы язык развязался аж до обсуждения постели?

И кто же знал, что особого опыта у него предостаточно?…

И кто же знал, что частью этого особого опыта однажды станет Оливер сам?…

Под взглядами трёх пар глаз он чувствовал себя уязвимо. Очень уязвимо, то и дело порываясь прикрыть то позорно возбуждённый член, то лицо, просто чтобы не видеть всего происходящего и не чувствовать себя его частью. Проблема лишь в том, что он бы определённо разочаровался, если бы и правда чувствовать себя ею перестал…

И в том, что закрываться Киллиан запретил.

Сложно было ослушаться того, кто сидит в кресле – стереотипно с бокалом вина, высокомерным взглядом и полностью одетым, в отличие от всех остальных в этой комнате – и раздаёт приказы с такой вкрадчивой уверенностью, словно у него нет и доли сомнения в том, что его посмеют ослушаться. Его голос втекает в уши расплавленным металлом, обжигает и застывает вокруг мозга прочным панцирем, который не будет пропускать сквозь себя любые слова кроме приказов самого Киллиана.

Именно так он и подчинял, из раза в раз, и Оливер уже перестал бояться или стесняться каждого приглашения в покои. Чувствовал лишь сладкое предвкушение – только сейчас ситуация в корне отличалась от привычного секса.

— Поцелуйте его. Пусть расслабится. Постарайтесь, ладно?

Киллиан почти урчал. Слишком довольный, слишком удовлетворённый. Оливер не успел осознать происходящее раньше, чем его губы накрыли губы Гедеона. Хитклиф целовал жадно, уверенно, настойчиво – ему нельзя было не отвечать, его власть была едва ли менее сладкой, чем у Киллиана. Вряд ли он позволил бы себе в чём-то превосходить своего принца, только тот пока не торопился присоединяться к своим подчинённым в постели.

Внимание Киллиана ощущалось взглядом голодного зверя, от которого не спрятаться нигде. И который так и жаждет тебя разодрать.

Люмьер действовал мягче – как казалось Оливеру в первые моменты. Лишь позже он понял, почему принц всегда держит его так близко к себе – определённо это не могло быть последствиями одного только хорошего секса.

Уолдин был не менее вкрадчивым и коварным. Обманывал незначительной лаской, которой Оливер сначала даже не чувствовал, увлечённый поцелуем Гедеона, жадным до подкашивающихся ног. Нет, чувствовал, но не обращал внимания – пока не понял, что чувствует касания Люмьера абсолютно везде, словно они опутывали его верёвками, которые медленно, но верно затягивались на всём теле, пока не зафиксировали его в одном совершенно беззащитном положении, с дрожащими коленями и с ноготками, бессильно впивающимися в чьи-то плечи – то ли самого Уолдина, то ли Хитклифа.

И своего они определённо добились. Причём в считанные минуты. Оливер сам удивился, когда услышал собственный бессильный стон, ударившийся об стены покоев. А сразу за ним – удовлетворенное хмыканье Киллиана.

Конечно, как он может быть не доволен, когда перед ним открывается такая картина?

Оливер не знает, что тот приказывает жестами своей свите. Не знает, что будет дальше – с него взяли только одно обещание, «быть послушным мальчиком и верить в то, что ему хотят доставить только удовольствие».

И он верил, расслабляясь в руках Уолдина, крепко удерживающего его тело в вертикальном положении, чтобы обеспечить хороший вид своему принцу.

Оливер содрогается всем телом, когда горячие губы касаются его члена. Краем глаза замечает только то, что туда, кажется, опустился Люмьер – а его собственных губ касается член Гедеона, намекая приоткрыть рот. Оливер послушно поддаётся, принимая в рот головку – но глазами находит одного только Киллиана.

Пока они пили вместе, он лишь раз уронил шутливое «твоему опыту в пору завидовать».

Кто же знал, что киллиановское «помочь исправить?)» воплотится так скоро?

И так хорошо.

🤩 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🤩

— Мне стоит спрашивать, где ты взял помаду?

С Николасом давно пора перестать спрашивать обо всём. Откуда в его голове берутся странные идеи – в том числе. Но Айден спрашивал – хотя бы потому что зачастую был прямым участником каждой его несчастной проделки, а ещё потому что искренне хотел знать, что происходит в этой голове.
Искренне хотел.

Между ними теплилась связь, но она не была тем, через что можно залезть достаточно глубоко. Точнее, чисто физически – конечно можно, но Николас определённо это почувствует, и вопрос будет в том, захочет ли он подпускать так близко.

Айдену же хотелось совсем немного, краешком души, слиться с душой Харгроува и почувствовать самостоятельно то, что чувствует и думает он. Хотя бы чуть-чуть. Ненавязчиво. На время стать одним целым.

— Честно? История странная. Меня как-то попросили оставить "автограф" на листе со стихом, который я отдал… за те плитки шоколада. Ну, после того, как ты во сне очень отчётливо заявил, что хочешь шоколад…

— Эй! Такого не было!

Айден нарочно дёргается, и линия, которую Николас вёл по его спине, смазывается вместе с возмущённым возгласом последнего.

— Да не хочешь признавать – не надо, только не дёргайся! Всё же испортишь… А я почти закончил.

Айден думал, что привык к любым выходкам своего соседа по комнате за тот год, что они живут вместе, однако определённо не был готов к тому, что однажды окажется лежащим на животе в своей кровати, пока Николас будет сидеть на его бёдрах и выводить кончиком помады на спине какие-то узоры. Что там окажется в итоге – Айден не знал, но надеялся, что что-то в рамках приличия.

— Я не разговариваю во сне. Тебе приснилось, — ворчит он, но дёргаться прекращает, снова устраивая голову на руках. — Так что с автографом?

— А… ну да. Автограф, но просто подписи было недостаточно. Мне притащили помаду и буквально умоляли оставить поцелуй в углу листа… И ещё обязательно чтобы он немного, краем, попадал на текст. Не знаю, в чём был смысл. Может, девушка требовательная попалась. Или это просто был коварный план…

Очередной росчерк щекочет бок. Айден едва подавляет желание поёжиться – Николас снова ворчал бы, что он возится. Не то чтобы его ворчание было чем-то плохим. Скорее даже очаровательным в своей мере.

Пока голова Айдена лежит на боку, краем глаза ему прекрасно видно увлечённое лицо Николаса – а тот, кажется, и не замечает, что за ним следят. Или замечает, но позволяет. Для полной забавной сосредоточенности ему не хватает только высунуть язык – хотя, нет, кажется, у уголка губ кончик торчит... Так и есть – с такой сосредоточенностью Харгроув прямо сейчас разрисовывает помадой спину наследного принца. Айден прячет где-то в сгибе руки тихий смешок, но Николас всё равно его чувствует по связи – приходится качнуть головой, мол, ничего. Конечно же ничего, продолжай…

— Какой коварный план? — спрашивает с запозданием, а Харгроув смеётся, посылая по связи в ответ нотки своей забавы и чего-то в духе «глупый ты храмовый мальчик».

— Ну как? Берёшь романтический стих с отпечатком поцелуя на нём, подкидываешь кому-нибудь, кто состоит в отношениях, а потом партнёр находит это и происходит скандал. В большинстве случаев. Кто-то может оказаться и адекватным, но обычно ссора – самый очевидный исход…

По телу проходят мурашки, когда вместо едва согревшегося конца помады на спину опускается тёплое прикосновение губ.

Вместе с ним Айден чувствует ласково накрывающую волну нежности. Немного тяжёлую, но тяжёлую приятно, как тёплое одеяло. Нежность, забаву, теплоту и... что-то вроде недоумения? Оно заставляет приподняться на локтях и оглянуться.

У Николаса губы в тон помаде, которой он разрисовывал Айдена. Только глаза выражают странное сомнение.

— …А ещё в тот раз ничего не вышло. Помада оказалась стойкой, поэтому не отпечатывалась ни на чём. И не оттиралась… Поэтому мне её и оставили… — неловко продолжает он и улыбается.

Айден тяжело вздыхает и прячет лицо в подушке.

Иногда всё же Николаса стоит точнее расспрашивать о его проделках заранее…

🌟 #песньсорокопута 💙 #porntober 🌟

То, чему Дарси всегда завидовал – неизменно невозмутимое выражение лица Тео, которое тот, кажется, был способен держать абсолютно в любой ситуации.

Абсолютно в любой.

Это было очаровательно, когда он с невозмутимым лицом говорил своим друзьям, что да, он правда встречается с «тем самым придурком с Марсена». Это было забавно, когда он ругался с Винсентом, таким контрастно эмоциональным, заносчивым и взрывным, давай возможность их хоть как-то различить, раз на лицо они абсолютно одинаковые. Это было мило, когда он не поддавался возмущениям и ворчанию самого Дарси, решая все возникающие между ними споры как по щелчку пальца.

Это было пиздец как на руку, когда обнаружилось, что на самом деле за этой маской скрывается то, о чём дано было знать только самым близким. Только в такие моменты Дарси понимал, почему Винсент так ехидно улыбался, когда в очередной раз выслушивал тирады на тему «твой брат такой классный», и сочувственно кивал в ответ на споры с Готье о том, кто из них отхватил лучшего из близнецов.

С вечно спокойным лицом пакостить было куда удобнее.

Дарси вздрагивает, когда чувствует, что его бедра касается что-то под столом. Октониум – единственное место, где можно собраться смешанной компанией: к Винсенту присоединяется его ненаглядный Готье (Дарси едва заставили перестать кривить губы и пытаться украдкой пнуть соларовца под столом, и то путём «я сейчас решу, что ты хочешь отбить у меня парня» от Винсента), к Кливу – Леон, к Лилит – кто-то из девчонок с Венериана, которых Дарси зачастую и не пытался идентифицировать, а к нему самому – Тео.

И сейчас этот самый Тео, храня своё хвалёное невозмутимое лицо, сидел напротив и обедал, ничем не выдавая того, что где-то под столом его ступня вполне себе активно касается ног Дарси. Он успел скинуть ботинок, а теперь носком ласково проходится по внутренней стороне бедра, поглаживая со всей невинностью, которая может быть у того, кто тайком творит бардак под столом.

Дарси закашливается, давясь рисом от неожиданности, и поднимает взгляд на Тео – тот только совершенно спокойно встречается с ним взглядом и улыбается уголками губ, склоняя голову к плечу – невинно, буднично и жутко красиво, как вообще можно быть таким красивым, Теодор?

— Что? Будешь салат? Поешь, овощи полезны, — произносит он, пододвигая к Дарси тарелку, которую изначально брал себе. В этой ласковой заботе весь Тео – только носок его ноги в то же мгновение не поднялся выше и не коснулся паха, пользуясь тем, что Дарси невольно подался бёдрами ближе. В этом прикосновении было что-то вопросительное, словно Тео пробовал, проверял, оттолкнут ли его или позволят приласкать, игнорируя то, что они сейчас сидят в окружении активно переговаривающихся друзей, которые наверняка заметят почти любые перемены в эмоциях.

Дарси только облизывает губы и забирает у него тарелку, не отвечая. Вообще ничего не говорит – опасается, что голос позорно дрогнет, и правильно делает, потому что Тео ровно тогда же продолжает свою коварную игру, проходясь носком от линии ремня ниже и упираясь в член.

Блять.

Только самый внимательный сейчас смог бы заметить лёгкую сосредоточенность в глазах Романо и поблёскивающую улыбку на губах. Он не забывал про еду – но явно куда больше внимания уделял тому, чтобы обвести очертания члена, не такие очевидные в невозбуждённом состоянии, только вот кажется, что такими темпами в нём Дарси будет находиться не так долго; Тео ласково игрался, притираясь к месту, где должна располагаться головка, дразнил бёдра короткими прикосновениями, вёл по линии ширинки, заставляя вспомнить о том, как буквально неделей ранее, затянув Дарси в полис Меркуро под предлогом того, что там будет тише и можно будет спокойно сделать домашнее задание вместе, он по тому же пути спускался губами, расстёгивая молнию зубами с тем блядским взглядом, от которого Котийяр едва не кончил…

Дарси одними губами произносит короткое «сучёныш», а Тео лишь спокойно пожимает плечами, подталкивая к нему и свой стакан с соком.

И давит на член, заставляя подавиться вздохом.

🌺 #песньсорокопута 💙 #porntober 🌺

Положено хотя бы создавать видимость того, что балы буревестников и малиновок – события приличные. Преподаватели отказывались закрывать глаза даже на малейшие шалости, хватали за шкирку при любом намёке на неподобающие действия, но юных воспитанниц и пажей это заставляло лишь учиться действовать скрытнее.

Например, затыкать друг другу рты, запираясь в одном из пустых помещений.

Рэйвен ненавидел затыкаться, но иногда надо.

Тем более, рука Дариуса, накрывающая его губы так, что, кажется, способна оставить синяки на лице, ощущалась не так уж и плохо. Ощущалась сладко-властно – и Рэйвен схватился за запястье, резким движением заставляя отвести её.

— Пажеский корпус тебе на пользу, Дар. Стал таким… властным… блять…

Когда тебя очередным резким толчком бёдер втрахивают в стенку – сложно не застонать, сложно даже на ногах удержаться, что уж там говорить. Но Дариус проворнее – снова закрыл Рэйвену рот и заставил заткнуться раньше, чем он издаст ещё хоть звук.

— Подумай о том, что будет, если тебя найдут в женском платье и с членом заднице, и заткнись, пока этого не произошло, — шипит он на ухо, напоминая об этом в который раз, но Рэйвен только нагло улыбается, позволяя эту улыбку ощутить ладонью, и подаётся всем телом назад, провоцируя на то, чтобы его впечатали в поверхность.

Ткань платья шелестит при каждом движении, зато скрадывает шлепки, которые явно разносились бы звонче без одежды. Всё потому что Дариус – зверьё, не зря в Академии шутили над тем, что у пажей явно нет времени сбрасывать напряжение, и уж тем более делать это им не с кем.

То, с какой силой сейчас Дариус вбивался в Рэйвена, было этой шутки прямым подтверждением.

А может, ему просто нравилось, как у Рэйвена подгибаются ноги, а в вертикальном положении он остаётся только потому что его надёжно держат. Как перед глазами плывёт и как он задыхается в попытках не издать ни единого стона – а это сложно, когда перспектива быть замеченными только больше заводит.

Извращённый мудак.

Он хватает под коленом, вжимается пальцами в бедро, обтянутое – блядской – сеткой колготок, заставляет отвести ногу и прогнуться – невозможно словами описать то, насколько охуенно Рэйвен делает всё это. Иначе у него не было бы шанса заставить Дариуса сорваться, сбежать из общего зала, протащить его через все коридоры, припереть к стене и оттрахать, задрав платье.

Которое, к слову, Рэйвену шло. Что было ужасно, блять, признавать.

Со внезапным тычком локтём под рёбра Дариус сжимает зубы и нарочно царапает кожу до боли. Едва не рычит, когда из его хватки активно вырываются, почти готовится свалить на пол, надавить локтём на шею, но после небольшой перебранки сваливают всё-таки его – исключительно из соображений того, чтобы не шуметь слишком сильно. Но если Рэйвен сейчас посмеет попытаться уйти…

Над раздражением, читающимся в глазах Котийяра, Романо только посмеивается, усаживаясь на его бёдра. Подол платья скрывает абсолютно всё, но Дариус чувствует, как Рэйвен проводится задницей по члену и явно пытается выбить несдержанный вздох.

«Пошёл нахуй», — одними губами произносит Дариус, глядя в горящие глаза Рэйвена, и тут же закусывает губу, сдерживая стон, когда тот выполняет его просьбу и действительно идёт на хуй. Резко ведёт бёдрами, насаживаясь на член, и сминает ткань рубашки на груди, в которую упирается.

— Вас в Пажеском учат быть такими сдержанными? — насмешливо спрашивает он, отказываясь продолжать двигаться и только ёрзая на члене – специально, чтобы понаблюдать за тем, как искажается лицо Дариуса в диком раздражении. Нравится бесить – всё равно местами не поменяет, потому что в платье быстрее запутается. Оба это знают.

Хватаясь за бёдра Рэйвена, Дариус толкается навстречу резко так, что сложно сдержать вскрик. Только его он предусмотрительно ловит губами, затягивая в грязный поцелуй. Вместе с ещё одним толчком, и ещё одним, и ещё.

И Рэйвену не остаётся ничего, кроме как, поскуливая, опуститься на чужую грудь, забыв про все попытки вывести.

И думать о том, как, блять, хорошо Дариус умеет работать своим членом.

🦋 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🦋

Ангелы не умирают, пока жива память о них.

Ангелы не умирают, пока их земное имя живёт тихим шепотком на чужих губах. Пока при взгляде на случайно найденные листы с кривыми строками, выведенными в спешке, появляется улыбка, пока в одной из комнат всё ещё хранятся отголоски знакомого запаха, пусть и в эту комнату заходить страшно, пока огромное здание Академии вместо ностальгии по учебным временам заставляет вспоминать только заливистый смех и тысячи, тысячи совместных моментов, освещая странным солнечным светом даже угрюмое и серое кладбище.

Ангелы не умирают, но наверняка изводятся от невозможности дать тем, кто о них помнит и благодаря кому они живут, хотя бы мимолётную возможность понять, что они здесь, рядом, и не нужно скорбеть до потери пульса.

Нужно просто… помнить.

— Мне показалось, словно меня укрыли крыльями. Большими, белоснежными, меня даже ослепило на мгновение. Может даже специально ослепило. Ангелов видеть не дозволено…

У Айдена кончики пальцев подрагивают, но выдавать это он не стремился, осторожно и уверенно обрабатывая ссадину на плече сидящего рядом Кристиана. Его волнение не шло ни в какое сравнение с волнением Роуэна, сидящего с другой стороны и крепко держащего Калверта за руку, а тот со всей мягкостью поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони. Возможно, наивно полагая, что Айден не замечает, а тот не спешил смущать младших, тактично не опуская взгляда ниже нужного.

— То, что ты отделался парой ссадин, и правда чудо. Но всё же больше не уповай на ангелов, ладно? — мягко произносит он, накладывая пластырь – забавный, больше для поднятия настроения, чем чтобы прикрыть неудачные царапины.

Верить в ангелов не хотелось хотя бы потому, что тогда придётся поверить в то, что он где-то рядом. Крутится на периферии зрения, но стоит обернуться к смазанной фигуре – и она пропадает, словно её и не было.

«Ангелов видеть не дозволено», — сказал Кристиан, но Айдену не верилось, что тот ангел, которого он ждёт, не нарушил бы все возможные правила небес, лишь бы показаться хоть разок. Хотя бы один раз…

Словно читая мысли, свободной рукой Кристиан находит ладонь Айдена и сжимает её в своей – не в том же нежном жесте, которые дарит Роуэну, но мягко поддерживая и призывая обратить на себя внимание.

— Ты не веришь в то, что это был он? — печальная улыбка Калверту шла, делая его похожим на неземного принца, только вот это явно не то, что хотелось видеть на лице младшего, которого Айден поклялся защищать вместо того, кто был его старшим братом так долго, как только мог.

— Не знаю, — после долгого молчания отвечает он, не собираясь развивать эту тему дальше, но слова против воли рвутся наружу. — Если бы он всё ещё был где-то здесь, разве не подал бы знак? Не дал бы понять это нам?

— Мне дал, — так же мягко продолжает Кристиан, заглядывая в глаза Айдена, — я уверен, что видел его. Плохо, на долю секунды, но это точно был он. Ты же знаешь, его улыбку невозможно спутать ни с чьей.

Давно оборванные нити магической связи отзываются ноющей тоской в груди. Настолько невыносимой, что Айдену хочется свернуться калачиком и расплакаться, и только привычная выдержка, благодаря которой он остался в строю, помогла не напугать младших братьев.

Он бы, наверное, малодушно отдал всё, если бы ему прямо сейчас дали возможность увидеть эту улыбку ещё хоть раз.

— Хорошо. Хорошо, я верю, — наконец выдыхает он, зная, что его слова не звучат достаточно убедительно, но не собираясь поправляться. — И всё же, больше не шагай под экипажи. Ангелы тоже не всесильны.

Айден бы отдал всё, чтобы его так же окутали крыльями, закрыли от всего мира и прошептали на ухо до боли знакомым голосом, что всё хорошо. Что он не один. Но единственное, что он получает – белоснежное большое перо, которое обнаруживает в своих покоях на постели, там, куда его точно не мог занести ветер.

Ангелы не умирают. Может, поэтому после своей смерти Николас остался где-то на изнанке мира, чтобы защищать тех, кто ему дорог, пока его не забудут.

🖤 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🖤

Айден бы не имел права, пожалуй, говорить, что сплетён с Николасом душами, если бы не знал его настолько хорошо.

И эта мысль вызывала у Николаса улыбку.

Значит его до сих пор не забыли.

Ангелы не чувствуют холода, и Николас, не поёжившись ни разу, сидел у окна покоев Айдена – со стороны улицы, конечно, – и долгие-долгие часы наблюдал за тем, как нежно тонкие пальцы касаются белоснежного пера, так бесстыдно подброшенного в постель.

Ангелы не чувствуют усталости, и Николас, не шевелясь, провёл на своём месте столько времени, сколько понадобилось для того, чтобы Айден наконец лёг и заснул – чтобы можно было приблизиться без опаски, чтобы можно было склониться над постелью, оказаться ближе.

Ангелы не чувствуют тоски – только Николас, пожалуй, был неправильным ангелом, потому что он её чувствовал.

Над спящим Айденом хотелось рассыпать звёзды.

Тысячу звёзд, и каждую из них назвать его именем. Николас сидел на краю кровати, сложив крылья за спиной, и рассматривал умиротворённое лицо спящего принца с таким усердием, словно хотел запомнить каждую черту наизусть. Словно не собирался больше возвращаться. И у Айдена бы не было причин грустить, если бы Николас ушёл – чтобы начать грустить, нужно сначала узнать о том, что он был рядом, Николас готов собственноручно задушить каждого, кто придумал, что это невозможно.

А может быть и нет.

Может быть, Айдену стоило идти вперёд, не думая о том, что где-то позади с распахнутыми белоснежными крыльями остался Николас. Оглядываться назад бывает опасно, а оказаться впереди вместе теперь невозможно.

Он может только оказаться рядом. На краткие минуты, которых так мало в сравнении с ангельской вечностью. Бесконечно мало, даже если собирать каждую крупицу и складывать её в одну ленту воспоминаний на протяжении всей жизни, что ещё осталась – осталась только у Айдена, но Николас малодушно считает, что тот был бы не против разделить её на двоих. Или хотя бы немного поделиться.

Знает – задерживаться нельзя, даже пока принц спит и не имеет возможности осознать то, что творится в реальности. А уж тем более – то, что творится за её пределами, ведь назвать Николаса реальным теперь можно было с трудом.

Николас ангельски нереален, и, быть может, он бы написал об этом стих.

И, быть может, подбросил бы скомканный лист Айдену.

Жаль только, что тот растворится, как только выпадет из рук Николаса. Жаль только, Айден не может увидеть его самого. Только найти взглядом звёзды и поверить в то, что одна из них выпала из волос Харгроува, когда тот пролетал мимо. А может, он вытряс её специально, чтобы она оказалась в ладонях Равенскорта, а тот, в свою очередь, сохранил её, не зная ничего наверняка, но чувствуя странный отголосок нежного и знакомого тепла.

Николас знает, всё знает, но почему-то всё равно пытается. Почему-то всё равно, лёжа в постели рядом с Айденом, сдвинувшимся к краю – будто что-то чувствовал, – выводил строки на найденном на столе листе бумаги. Неторопливо, непривычно аккуратно – потому что у него есть время. У него всё время мира, сейчас – только то, что Айден проводит в крепком сне, но и его с головой хватает.

Жаль, что бумага не сохранится. Жаль, что Айден никогда не сможет узнать самого себя в сентиментальных строках, украшающих весь лист, не сможет увидеть в глубине узорных букв своё лицо, которое так стремился вывести Николас.

Только запомнит, смутно и размыто, как сквозь сон чувствовал нежное объятия огромных, белоснежных крыльев. И как вместе с ним в пелену пробрался знакомый заливистый смех. А может, только его отголоски. Может, только слабые, нежные колокольчики, напоминающие его. Может, только нежный свет улыбки.

Этого будет достаточно вместо десятка строк, посвящённого нежному миру.

Пока ты спал,
Я охранял твой сон.
Пока ты меня помнишь –
Я с тобой.

📚 #песньсорокопута 💙 #porntober 📚

Среди книг было жарко. Слишком жарко. Хотелось ухватиться за что-то, но полки казались слишком неустойчивыми, особенно сейчас, когда перед глазами плыл весь мир. Готье опасался промахнуться, зацепиться за корешок книги и неудачно свалить её на пол, а за ней и остальной стеллаж, выдать их двоих, сейчас занимающихся явно не тем, чем положено заниматься в библиотеках. Он каждый раз не знал, куда деть руки, когда перед ним на коленях оказывался Гедеон Хитклиф – обычно смотрящий абсолютно на всех то ли высокомерно, то ли презрительно, то ли просто устало и отстранённо, но никогда не снизу вверх, не горящим, любящим взглядом, от которого, сжималось всё внутри.

Готье хотелось продрать грудную клетку пальцами, расцарапать и залезть так глубоко, чтобы прикоснуться к своему сердцу и успокоить его, потому что ему казалось, что оно способно просто остановиться в моменте.

Каждый раз, когда у него перехватывало дыхание от взгляда Гедеона.

Каждый раз, когда у него подкашивались колени от языка, горячим движением обводящего головку члена.

Каждый раз, когда у него подрагивали бёдра от ощущения, как сильные пальцы впиваются в кожу и сминают её с таким очевидным наслаждением.

Каждый раз, когда ему приходилось затыкать себе рот рукой, чтобы позорно вырвавшийся стон не сдал их.

Если бы Готье не знал своего брата, он бы сказал, что тот делает это нарочно, только и желая, чтобы сюда сбежалась вся Академия, чтобы все узнали, что происходит между книжных полок. Но Гедеон сам тянется к его рту, стоит только Готье издать неудачный звук, а тот приглушённо всхлипывает, зарываясь пальцами в длинные волосы и безбожно портя причёску.

Плевать. Потом. Потом он подумает о том, как Гедеону выбираться в люди в таком виде – сейчас все мысли из него выбивают уверенные движения, которые становятся всё быстрее. Готье приходится бессильно прикусить чужую ладонь, лишь бы не сорваться, прижать её к губам крепче, словно это поможет не издать ни звука – и он позорно быстро и ярко кончает, когда ловит взгляд Гедеона.

Тот самый, который Хитклиф дарит только ему и никому больше.

Готье не успевает предупредить, не успевает ухватиться за что-нибудь раньше, чем ноги подведут, но Гедеон принимает всё внутрь, не позволяя им обоим запачкаться, и крепко сжимает его бёдра, уже обеими руками – и когда успел убрать руку от губ? – поддерживая младшего в вертикальном положении, пока его не прекратит трясти.

Готье, честно говоря, хотел бы остаться в этом моменте навсегда, а не возвращать ясность сознания, но он не жалеет ни о чём, потому что видеть, как Гедеон прижимается к его бедру щекой и следит за его лицом оттуда, было… как получить дополнительный подарок, который оказался едва ли не больше, чем основной, и ещё можно поспорить, какой из них на самом деле был важнее.

Он только успевает вернуть твёрдость ногам, а Гедеон уже поднимается, вызывая короткий и не совсем довольный вздох. Его компенсирует такой же короткий поцелуй в уголок губ, и Готье тянется было за полноценным, но Гедеон отстраняется, не отходя от своих принципов – не целоваться после минетов, даже если делал его сам. Даже если Готье говорит, что ему не противно. Даже если надламывает брови так, как умеет только он, в молчаливой просьбе.

Как делает и сейчас. Но Гедеон упрямо не обращает внимания, помогая ему надеть обратно всё, что с него стащили, как только затянули сюда.

— Одеться я могу и сам, — ворчит Готье шёпотом, но больше из принципа, на деле не мешая Гедеону. Тот лишь качает головой, застёгивая ремень, а потом заправляет передний край рубашки и пуловер, надетый поверх, в брюки. Только спереди – почему-то Гедеон каждый раз делает именно так.

А Готье, получая смешки насчёт своего внешнего вида, только улыбается, вспоминая, чьими руками это было сделано.

— После пар ко мне в комнату, — шепчет Гедеон, и Готье пытается снова урвать поцелуй с его губ, прежде чем отпустить от себя и позволить выйти прочь с первой попавшейся книгой в руках, но не успевает.

Не то чтобы он не компенсирует это вечером. О, он обязательно это сделает.

🗝 #песньсорокопута 💙 #porntober 🗝

Оскар ненавидел стоны Люмьера.

Нет, не так.

Оскар ненавидел стоны Люмьера и то, что они делают с его телом. И был готов на всё, лишь бы заткнуть этот поганый рот, который умел выводить его не то что парой слов – парой несчастных звуков.

Жарко, душно до боли, до дыхания сквозь стиснутые зубы, потому что иначе кажется, что лёгкие заполнит этот тяжёлый и густой, как кисель, воздух, и дышать станет совсем нечем. Страшно сбиться со вздохов, задохнуться, но Оскар, скрестив руки на шее Люмьера, вдавливает его в постель и даёт перестать бояться – нечего бояться, когда дышать совсем не выходит.

Люмьер хрипит, и Оскар ненавидит его хрипы.

В плывущие, подёрнутые мутной дымкой глаза сложно смотреть, но Оскар смотрит и ненавидит.

А ещё вбивается в его тело на пределе собственных возможностей и позволяет взглядом проследить за капелькой пота, соблазнительно скользнувших по ложбинке меж ключиц ниже, к груди.

Он ненавидит взгляд Люмьера, но почему-то продолжает позволять смотреть, продолжает возвращаться в эту комнату, продолжает трахать его, и каждый раз – как в последний. Может, потому что Люмьер сам доводит, сам хочет, чтобы всё, что Оскар даст ему, откликалось ноющей болью в теле ещё пару дней после, если не неделю, чтобы он помнил каждый синяк, каждый момент.

Оскар ненавидит его жадность, а ещё впивается Люмьеру в губы, заставляя его выпустить остатки кислорода из лёгких и не позволяя набрать ещё.

Оскар ненавидит Люмьера, а трахает его так, что кровать под ними скрипит, грозясь сломаться.

Ритмичные толчки заставляют сбиваться в хрипы, тело само собой пытается схватиться за запястья Оскара, чтобы оттянуть их от горла, но руки Люмьера надёжно привязаны к изголовью кровати. Его до боли выгибает от трения внутри, ему кажется, что Оскар явно собрался заставить его запомнить ощущения от члена внутри, чтобы можно было по памяти воспроизвести и рассказать, каково это. Люмьер сжимается изнутри, прописывает Оскару коленом в бок, под рёбра, изгибается под его телом, не способный держать себя на месте и хоть немного контролировать своё тело, хрипит и закрывает глаза.

Сознание медленно плывёт.

Оскар не убирает рук.

Люмьер попросил об этом сам.

Люмьер попросил драть его, пока он не потеряет сознание, и Оскар его просьбу выполнял со всем возможным усердием, зная, что на шее останутся синяки, зная, что горло будет болеть от беспомощных попыток хрипеть, зная, что задница будет гореть от соприкосновения с одеждой и алеть, как после хорошей порки, не отказывал и наслаждался тем, как беспомощно закатываются глаза Люмьера. Дожидается, пока его тело не ослабнет с концами, но не останавливается.

Довести дело до конца.

Обещал, что не остановится – Оскар убирает руки с горла, резким движением разворачивает Люмьера на живот, позволяя его запястьям перекрестится, сминает грубым движением ягодицы и входит внутрь вновь, на всю длину. Нечего было дразнить его чёртовым «не справишься», нечего было намекать – Люмьер знал, что поплатится своей задницей за каждое слово, но не останавливался, даже когда видел искры в глазах Вотермила.

И Оскар не собирается останавливаться сейчас.

Грубо, нещадно, дёргая бессознательное тело за волосы, чтобы дать доступ к кислороду, и продолжая этот самый кислород с каждым толчком выбивать из лёгких, словно не собирался давать очнуться. Хотелось снова сжать эту шею, пометить, добавить синяков – он только впился болезненным укусом, которого давно жаждал, в плечо, одновременно с собственным оргазмом, и вошёл так глубоко, как только позволяло тело, чтобы первым, что почувствует Люмьер, когда очнётся, была его горячая сперма внутри.

Первым и единственным.

Когда головокружение наконец отпускает, Оскар тяжело выдыхает, проверяет лицо Уолдина, а после запускает руку под его тело, ощупывая постель под ним.

Губы растягиваются в дико довольной улыбке.

Люмьеру не стоило говорить, что у Оскара не выйдет довести его до оргазма в бессознательном состоянии. Не стоило, потому что теперь свой спор он проиграл. И за проигрыш определённо поплатится.

🤩 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🤩

С тихим ветром одновременно по коже бегут мурашки. Странные, холодные, они заставляют ёжиться, когда пробегают от той самой выступающей косточки на задней части шеи вниз по позвоночнику, несмотря на то, что его закрывает и покалывающий свитер, и тёплое пальто, застёгнутое ещё в раздевалке университета заботливыми руками. Почему-то это ощущается так странно.

Почему-то в голове звенит не так давно прозвучавшее «сбежим в парк сегодня?», прерывающееся шорохом листьев под ногами.

Почему-то Кристиан, идя совсем немного впереди, тянет руку назад, ладонью вверх, и Роуэн хватается за неё раньше, чем успевает задуматься.

Почему-то ладонью в ладони тепло, несмотря на промозглую погоду.

Роуэн не любил осень, но именно осенью он познакомился с любовью своей жизни, поэтому, может, в ней есть смысл?

Любить.

Он поздно понимает, что Кристиан останавливается на месте, посреди пустой дороги, которая когда-то была тротуаром. Сейчас же асфальт похоронен под грудой листьев, наваленных разноцветным ворохом. Не нарочно, конечно. Падая с деревьев, листья не задумываются, куда им приземлиться – на пожухлую траву, на асфальт, где их наверняка затопчут ненароком, на чью-то макушку, а может, попытаться остаться на своём месте и зацепиться за ветки, расположенные ниже.

Роуэн хотел бы выбирать, если бы падал, и он бы выбрал объятия Кристиана. Если бы мог конечно. Если бы мог – выбрал бы вообще не падать, так, споткнуться, чтобы его поймали, крепко прижали к груди и позаботились.

Он впечатывается в Кристиана, запутавшись в собственных мыслях, и его правда ловят, словно он сделал это нарочно, ожидая, что его бесконечно ждут в тёплых объятиях, которые стали такими родными за несколько месяцев.

Почему-то.

Кристиан тоже так думает, потому что обнимает его нежно и не ждёт, что Роуэн отстранится.

Касаться.

Прятаться лбом в тёплом плече хорошо.

Роуэн замешкался и хотел обнять, но протянул руку и поймал лист клёна, летящий мимо.

— Ты бы хотел иметь крылья?

Он спрашивает – и сам пугается звука своего голоса, потому что нарушать тишину осеннего парка казалось кощунством. У него тишина своя, особенная – она сплетается из шороха листьев, редкого щебетания птиц, шума ветра, который переговаривается оголяющимися ветвями деревьев, и, наверное, топота ежей. Роуэн его не слышал. А хотел бы.

Кристиан снимает ещё один лист с его волос и мягко прикладывает к тому, что держал в руках Равенскорт.

— Вот такие, — задумчиво шепчет он, и его шёпот слишком правильно вплетается в тишину парка. — Только больше. Но такие же яркие. Чтобы ты полюбил их рисовать.

Полюбил.

— Я люблю рисовать тебя и без крыльев.

Оба – кажется – и краснеют синхронно. С забавной поспешностью отворачиваются в разные стороны, но Кристиан всё ещё крепко держит Роуэна за талию, а Роуэн обнимает его за шею. Сам не знает, когда успел положить туда руки. Может, там им и место?

Рядом с тёплым-тёплым пульсом и холодными-холодными мурашками.

Роуэн и их любил.

— А я люблю тебя.

Кристиан жмурится, словно сказал что-то странное. Словно боится – а подсесть за парту в первый день учёбы не боялся. И искать Роуэна в коридорах на переменах не боялся. И водить его по всему университету, показывая каждый кабинет, пусть и сам заучил их расположение только вчера – тоже. А может и боялся. Просто не показывал. Не хотел, чтобы Роуэн знал. Сейчас тоже не хочет – но Равенскорту слишком нравится чувствовать его сердцебиение и считать удары.

И знать о том, кого любит, всё.

А ещё он хотел запомнить, как его первый поцелуй крадут посреди парка под листопадом. И, быть может, он говорит это вслух, может даже слишком громко, потому что Кристиан целует его слишком поспешно, будто боясь, что момент убежит, будто боясь, что Роуэн передумает.

Но Роуэн только не успел сказать о том, что любит тоже. Пусть листопад прошуршит это Кристиану на ухо вместо него.

🌟 #песньсорокопута 💙 #porntober 🌟

— Килли?

Я, наверное, задыхаюсь от нежности. Возможно, что теряю себя целиком и полностью для этого мира, возможно, больше никогда не вернусь сюда. Буду блуждать тенью самого себя и отвечать невпопад на вопросы, потому что существую лишь физически, для приличия и видимости, а моё сознание давным-давно находится в другом месте.

Осталось в своём личном мире. Где-то в пределах этой постели, в пределах сбивающего с ног одной только нежностью голоса, тёплого дыхания, мягко окутывающего кожу, и взгляда.

Я не вижу его, но чувствую.

Я не вижу его, но хочу, чтобы он касался меня вечно.

Прошу.

Я могу лишь угадывать, где почувствую чужое тепло через мгновение, и молить своё сердце, чтобы оно не вылетало из грудной клетки. Не колотись так сильно, я знаю, ты рвёшься к нему, но он здесь, он сейчас коснётся, и… всё пойдёт по новой.

Мне хотелось потеряться в ощущениях и задохнуться.

— Поцелуешь меня?

Я не узнаю свой голос. Он хриплый, нежный, с желанием тянуться, так предательски подрагивающий и обнажающий все чувства. Я не могу быть обнажённым ещё больше, чем сейчас, как мне казалось, но с каждым словом впускаю в себя всё глубже, и глупое смущение заставляет меня стыдливо замолкнуть.

Всего лишь от мысли о том, что я готов позволить Леону абсолютно всё, что он захочет, и доверить всего себя.

А в ответ меня утянет в водоворот.

Водоворот поцелуев таких вдумчивых. Он оставляет тёплый поцелуй на колене, касается кончиками пальцев моего бедра, жмётся щекой к моему животу и я слышу – чувствую, наверное, – как роняет тихий вздох, звучащий сладким удовлетворением и наслаждением, кружащим голову.

И мне, и ему.

Ему больше, потому что он видит прямо сейчас абсолютно все последствия каждого своего действия. Или мне больше, потому что мои глаза завязаны мягкой лентой и я полагаюсь только на чувства. И они сносят меня волной. Как-нибудь я спрошу у Леона, был ли он на Лукре? Попадал ли под большие морские волны, которые накрывают с головой, заставляют нырнуть под воду и потеряться в пространстве без возможности определить, где верх, а где низ? Быть может, хоть так он сможет понять, что я чувствую под ним.

И как сильно я в него влюблён.

Я забываю о Лукре, как только он касается моих губ.

Только Леон умеет целовать так, чтобы абсолютно всё выбивало из головы. Чтобы вместо внятных слов были только чувства – его горячие губы, накрывающие мои, его тёплые пальцы, зарывающиеся мне в волосы, его колено, мягко раздвигающее мне ноги, чтобы устроиться между. Его взгляд, который я всё ещё чувствую кожей.

Я хочу его всего чувствовать кожей.

С ним не стыдно голодно, жадно рваться к каждому касанию. Не стыдно хотеть впечататься в тело так близко и так крепко, врасти настолько, что оторвать вышло бы только с кусками плоти и кожи.

С ним не стыдно, потому что жадность мы делим на двоих.

Кто бы мог подумать, что всегда сдержанный Леон Кагер на деле такой жадный?

— Скажи мне, что всё в порядке. Я продолжу только тогда.

…И такой нежный. До сумасшествия нежный.

Как у него могут быть сомнения?

Не когда я чувствую, что хочу расплакаться от того, как бесконечно меня накрывает его любовь. Не когда этих чувств так много, что я не могу держать себя в руках. Не когда мне хочется ещё после того, как мы проведём целую ночь в постели.

У него нет причин сомневаться в том, что мне хорошо. Но я отхватил себе слишком заботливого парня.

Зато в ожидании ответа он мягко-мягко ведёт кончиком носа по моей щеке.

— Всё хорошо, пожалуйста, продолжи… — мой голос срывается, и я в очередной раз чувствую желание позорно замолчать и утонуть в своём смущении. Особенно после тихого смешка. Особенно после улыбки, которую я чувствую кожей, и собственных покрасневших щёк. — Только не зови меня Киллианом. Я хочу быть Готье для тебя.

Я совсем тихий, но Леон так близко, что он, кажется, сейчас может услышать даже мои мысли. А я знаю, что он кивает.

— Готье… — мягко выдыхает он рядом с моим ухом, а я чувствую, как захлёбываюсь в очередной раз, когда он медленно входит в моё тело. И во мне вновь не остаётся ни одной мысли…