давайте я скажу что представила верлена который шагая рядом с рембо мягко-изящно подает ему руку но для того чтобы тот вцепился в запястье зубами под довольную любящую
улыбку и уйти туда откуда пришла

Прикусил

– Отрицание
– Гнев
– Торг
– Депрессия
– Ремлены

` #nsfw #beastskk

чуя болезненно шипит, глухой удар приходится на затылок и рефлекторно замахивается рукой, но кисть его тут же перехватывают, нагло лезут юркими пальцами под перчатки к совсем чувствительной коже ладоней, — знают слабое место.

точнее, именно дазай знает, как его усмирить.

— ты обещал мне не делать так, — притворно кривит губы, будто действительно злится. ещё немного и молнии в глазах засверкают от такого недовольства. — а ещё обещал не лезть ко мне на работе.

но осаму жмется всем телом, — слушается когда только хочет, как же ещё — весь промозглый, впитавший голодный холод одиноких ночей. его пальцы скользят по острым очертаниям и злобной физиономии, а бинты неприятно и раздражающе трутся о кожу, чуть ли не в лицо лезут, но чуя сдерживается; считывает чужую усталость; на очередную такую наглость списывает всё на то, что дазаю перечить нельзя, ведёт плечами от безысходности, отчего льнет в ответ и поддается. но только приобнимает! с поцелуями не лезет, обойдется.

накахара чувствует, как чужие пальцы с точностью проходятся по животу, будто рёбра пересчитывают по каждой косточке; дразняще обводят небольшой узор у бьющегося сердца в груди и угрожают вцепиться с силой. дазай часто так делает, — нравится мысль, что чья-то жизнь может зависеть от его снисходительности и благородности.

ему дышать легче, когда он знает, что власть — в его руках.

ладони ложатся на шею, потирают подушечками пальцев старые отметины, что уже успели выцвести, а затем сжимают. слегка, почти не ощутимо.

дверь в кабинет дазая приоткрыта совсем немного. за ней мелькают чьи-то тени, шаткими фигурами проходящие мимо. накахаре хочется ее закрыть, но осаму ему этого не позволяет — держит в своих руках крепко, на пробу сжимает ребра снова, а после оглаживает блудливыми ладонями спину. напирает сильнее.

дыхание, — контрастно горячее, шумное, — обжигает любой участок кожи, к которому дазай приближался, чтобы одарить очередным поцелуем: он зацеловывает контуры шеи и выбивает остатки терпения. чуя вздрагивает и хрипит, когда осаму утыкается холодным носом меж ключиц и обмирает.

он знает, что дазай всегда играет на опережение. пленит, дразнит, лишает любой возможности выдохнуть и поступать так, как хотелось бы самому, — но накахара все равно ведется. нетерпеливо хватает копну темных волос и тянет его лицо к своему, только на таком коротком расстоянии замечая сытую ухмылку.

поцелуй выходит жадным, — с осаму никак иначе не получается. губы пухнут от жара и его напора, а в такой рисковый момент кажется, оторвись они друг от друга — дышать будет нечем. но дазай отстраняется первым. как обычно.

глазами он любуется раскрасневшейся кожей на веснушчатых щеках, собирает за ухо рыжую прядь, выбившуюся из хвоста — от его сухих кончиков пальцев чуе хочется дрожать. дазай коротко сцеловывает с густых ресниц пелену и смеётся. таков уж он, — мафии босс — и вся его суть заключается в жадности и желании подчинять.

— разве ты не соскучился, куколка?

накахара взгляд робко отводит и сглатывает. признаваться стыдно.

ему стыдно признать, что он горит изнутри. его кожа пылает, чудом не обжигая, и голова кружится: от прикосновений дазая, из-за которых перехватывает дыхание; от раздирающих ощущений, заставляющих тело мелко вздрагивать. с опухших от поцелуев губ срывается полустон и тихий скулёж.

чуе не хочется отрываться от его рельефных мышц; от его широкой спины; от того, как покорно осаму наклоняется по одной немой просьбе. так просто удобнее.

осаму гладит его — по копчику, по изогнутой линии позвоночника, выше, к лопаткам, мягко их потирая. ведет жарким языком вдоль кромки подбородка, а затем снова затягивает накахару в долгожданный поцелуй — глубокий, острый, быстрый и жаркий до невозможности.