В последнюю ночь его пальцы соскальзывают с микрофона и вслепую тянутся, пытаясь ухватиться за воспоминание, пальцы скользят по краям.

слова торопливые заталкивают в капкан удушливый. дазай понимал изначально — эта связь нелепая погубила бы его непременно.

их обоих, если уж откровенно.

дазай понимал. но не верил. не хотел верить.

— пусть свет в твоих глазах погас.

осаму ненавидит эту жизнь болезненно-отчаянно. и обожает.

обожает — ведь ему однажды свезло встретить чую. ненавидел он несмотря ни на что, потому что эта боль, — все тело стискивающая в агонии мучительной и невыносимой, — была предначертана ему равнодушными небесами, коли они действительно есть.

Потому что это обрывки той единственной жизни, которую Дазай хотел.

это их судьба проклятая, но теперь она проклинает дазая ещё сильнее, заставляя терпеть боль сквозь стиснутые зубы и улыбаться изможденно-надломленно.

они вошли в жизнь, держась за руки, скрепя сердце и обменявшись клятвами, сплетя свои судьбы — в одну. но сколь бы коса-судьба ни вилась, а конец её все же нашелся.

их любовь — дать наконец волю чувствам.

его любовь — прожить эту боль. но дазаю не представляется такое возможным.

— и больше завтра нет у нас.

так страшно. до боли на кончиках пальцев, — что нестерпимо сжимают микрофон, — страшно. хотелось уподобиться ветру и взмахом крыльев устремиться в небеса.

дазай мерзнет, коченеет от отсутствия тепла накахары. осаму смотрел беспомощно на любого, но подойти ближе ни к кому он не смел.

Никто не находится достаточно близко, чтобы услышать всё это.

они задыхаются так одинаково и так по-разному.

потому что дазай его винить не может. их связь заранее на гибель была обречена, и сделать с этим нельзя ничего.

абсолютно ничего.

— там где спираль из вечных дней..

дазаю думается, — забавно. тот, кто яростно убеждал, что умереть ради любви так.. естественно, так правильно, имел в виду все же нечто другое.

— бродить дано душе твоей.

он сияет всё слабее.
с каждым новым днём.

Это не значит, что не было никаких знаков. Только если вы не слушали, что он пел, сжимая микрофон, пока весь стадион восхищался им.

осаму и сам был рад умереть за него.

но чуя умер первым.

и от осознания этого что-то заскрипело в глубине расщелин, что-то титанически тяжёлое — видимо, чья-то жизнь.

— сказать прощай тебе не смог.

Это было чувственно, лично, будто каждое слово, слетавшее с его губ, исходило прямо из его нутра.

и дазай снова думает, глотая соленые слезы прямо на сцене, что все эти сказки любовные про смерть в объятиях друг друга — ложь.

После концерта начинается афтепати, и где-то между пульсирующими огнями, музыкой, движущимися телами…
Это уже слишком.
Дазай не хочет быть здесь.

он все понимает, но себя самого отговорить не пытается. игнорирует проблемы, как любит.

но если же он не игнорирует смерть чуи, то это — не проблема?

вздор.

Единственная причина, по которой он встаёт по утрам, — это притворство, что когда-нибудь он проснётся по-настоящему. Что просто, блять, быть не может, что он до сих пор здесь, когда единственного человека, который когда-либо имел значение, больше нет.

говорят, люди совсем не умирают – не это ли, по итогу, главнейшая во всём мире ложь?


#альтеон

рембо бы пошло стать вампиром но он выбрал стать приведением

давайте я скажу что представила верлена который шагая рядом с рембо мягко-изящно подает ему руку но для того чтобы тот вцепился в запястье зубами под довольную любящую
улыбку и уйти туда откуда пришла

Прикусил

– Отрицание
– Гнев
– Торг
– Депрессия
– Ремлены

` #nsfw #beastskk

чуя болезненно шипит, глухой удар приходится на затылок и рефлекторно замахивается рукой, но кисть его тут же перехватывают, нагло лезут юркими пальцами под перчатки к совсем чувствительной коже ладоней, — знают слабое место.

точнее, именно дазай знает, как его усмирить.

— ты обещал мне не делать так, — притворно кривит губы, будто действительно злится. ещё немного и молнии в глазах засверкают от такого недовольства. — а ещё обещал не лезть ко мне на работе.

но осаму жмется всем телом, — слушается когда только хочет, как же ещё — весь промозглый, впитавший голодный холод одиноких ночей. его пальцы скользят по острым очертаниям и злобной физиономии, а бинты неприятно и раздражающе трутся о кожу, чуть ли не в лицо лезут, но чуя сдерживается; считывает чужую усталость; на очередную такую наглость списывает всё на то, что дазаю перечить нельзя, ведёт плечами от безысходности, отчего льнет в ответ и поддается. но только приобнимает! с поцелуями не лезет, обойдется.

накахара чувствует, как чужие пальцы с точностью проходятся по животу, будто рёбра пересчитывают по каждой косточке; дразняще обводят небольшой узор у бьющегося сердца в груди и угрожают вцепиться с силой. дазай часто так делает, — нравится мысль, что чья-то жизнь может зависеть от его снисходительности и благородности.

ему дышать легче, когда он знает, что власть — в его руках.

ладони ложатся на шею, потирают подушечками пальцев старые отметины, что уже успели выцвести, а затем сжимают. слегка, почти не ощутимо.

дверь в кабинет дазая приоткрыта совсем немного. за ней мелькают чьи-то тени, шаткими фигурами проходящие мимо. накахаре хочется ее закрыть, но осаму ему этого не позволяет — держит в своих руках крепко, на пробу сжимает ребра снова, а после оглаживает блудливыми ладонями спину. напирает сильнее.

дыхание, — контрастно горячее, шумное, — обжигает любой участок кожи, к которому дазай приближался, чтобы одарить очередным поцелуем: он зацеловывает контуры шеи и выбивает остатки терпения. чуя вздрагивает и хрипит, когда осаму утыкается холодным носом меж ключиц и обмирает.

он знает, что дазай всегда играет на опережение. пленит, дразнит, лишает любой возможности выдохнуть и поступать так, как хотелось бы самому, — но накахара все равно ведется. нетерпеливо хватает копну темных волос и тянет его лицо к своему, только на таком коротком расстоянии замечая сытую ухмылку.

поцелуй выходит жадным, — с осаму никак иначе не получается. губы пухнут от жара и его напора, а в такой рисковый момент кажется, оторвись они друг от друга — дышать будет нечем. но дазай отстраняется первым. как обычно.

глазами он любуется раскрасневшейся кожей на веснушчатых щеках, собирает за ухо рыжую прядь, выбившуюся из хвоста — от его сухих кончиков пальцев чуе хочется дрожать. дазай коротко сцеловывает с густых ресниц пелену и смеётся. таков уж он, — мафии босс — и вся его суть заключается в жадности и желании подчинять.

— разве ты не соскучился, куколка?

накахара взгляд робко отводит и сглатывает. признаваться стыдно.

ему стыдно признать, что он горит изнутри. его кожа пылает, чудом не обжигая, и голова кружится: от прикосновений дазая, из-за которых перехватывает дыхание; от раздирающих ощущений, заставляющих тело мелко вздрагивать. с опухших от поцелуев губ срывается полустон и тихий скулёж.

чуе не хочется отрываться от его рельефных мышц; от его широкой спины; от того, как покорно осаму наклоняется по одной немой просьбе. так просто удобнее.

осаму гладит его — по копчику, по изогнутой линии позвоночника, выше, к лопаткам, мягко их потирая. ведет жарким языком вдоль кромки подбородка, а затем снова затягивает накахару в долгожданный поцелуй — глубокий, острый, быстрый и жаркий до невозможности.