я не хочу идеала, мне нужна ты, мне нужна ты, мне нужна ты.

время иллюзия, жизнь нереальна, смерть неизбежна ♡️~

🕳️ #песньсорокопута 💙 #porntober 🕳️

Винсент Романо – нечто горделивое, возвышенное, смотрящее на всех сверху вниз из-под тёмных очков таким сучьим взглядом, что выдерживать его дольше десяти секунд почти для каждого было проблематично. Багровая марсеновская форма идеально сидит по фигуре, волосы выглядят небрежным беспорядком, но на деле одному богу известно, сколько времени Винсент по утрам проводит перед зеркалом, чтобы этот беспорядок уложить, а глаза так блестят, что иногда начинает казаться, будто очки он носит для того, чтобы скрыть это. Быть может, он змей-искуситель, у которого драгоценные камни вместо глаз, а каждый, кто посмотрит на них прямым взглядом, моментально окажется в его власти. Будет чувствовать, как соблазнительный шёпот туманом вьётся в голове и мешает здраво мыслить – хоть как-то мыслить, – путает слова, переставляет местами буквы, отвлекает и позволяет внутри остаться лишь себе. Только для того, чтобы рано или поздно свести с ума и заставить поддаться греху – чаще всего рано, потому что разве можно носить гордое звание змея-искусителя, если не можешь разобраться со своей жертвой в кратчайшие сроки, не заставляя свой голод до людских страстей долго и болезненно вгрызаться во внутренности, а утоляя его с лихвой?

Винсент Романо идеален и бесподобен в каждой детали своей властной личности, и лишь один человек знает о том, как он бывает прекрасен, когда не держит себя в руках.

И этот же человек больше остальных подвластен греховному влиянию – но не собирается от него избавляться.

«Это грех, это грех, это грех, это грех» – можно было только монотонно шептать себе под нос в те редкие моменты, когда разум очищался от тумана и приходило осознание того, что всё происходящее, собственно, не должно было произойти, но все эти мысли давным-давно остались в прошлом. Только там им и место.

Теодор с полной готовностью и без капли сожаления отдаёт свой разум на растерзание чарам Винсента, сам шагает им навстречу, разомкнув губы в безмолвном восхищении, вовсе не страхе, чувствует, как они обволакивают его со всех сторон, словно обнимая, и поддаётся, расслабленно прикрывая глаза.

Винсент никогда не сделает того, чего Теодор бы не хотел, а Теодор в свою очередь искренне доверяет – и оправдывает то же искреннее доверие к себе.

Разве можно предать доверие своего багрянородного божества, которое выглядит так бесподобно, когда на белоснежных простынях раскидывается безвольным, бездумным и беспокойным существом, таким доверчивым в своей уязвимости, таким красивым в своем изящном прогибе, таким сладким в своих невероятных, приглушенных прикушенной костяшкой пальца стонах.

Любой искусный змий прошипит – вверять себя в чьи-то руки опасно. Быть охотником – значит хранить свой статус исключительно всегда. Единственный момент слабины – и кто знает, чьи коварные пальцы огладят каждую чешуйку, а потом свернут тело в узел, переломав все возможные кости и вывернув суставы.

Винсент знал – чьи угодно, но не Теодора.

Винсент знал – в эти руки он может отдать себя без страха, в этих руках он может позволить себе стать жертвой на время, потому что единственное, что с ним способны сделать эти пальцы – бережно подцепить, прижать к груди и помочь подняться до самого пика удовольствия. А потом – со сладким замиранием сердца рухнуть вниз, в эту бездну, и из неё его тоже вытащат, не рано и не поздно, точно в срок, когда это будет нужно.

Если Теодор считал Винсента змеем-искусителем, то Винсент Теодора – своим заклинателем, к которому хочется ползти по единому сладкому зову. Обвиться вокруг руки, подняться выше, к шее, прислушаться к горячей точке пульса и знать.

Знать, что в этих объятиях он получит исключительно нежную ласку и приятное измождение, но ни в коем случае не нож в спину. Потому что такова была их связь. Такова была их судьба. Таковы были они.

Если умрёт один – разве второй продолжит существовать безмятежно и мирно?

👁 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 👁

Наследному принцу положено держать прямой спину и приподнятым подбородок.

В детстве отец шутливо-серьёзно учил. А каждый приезжающий учитель терпеливо повторял. Не им, конечно. А Конраду, маленькому, но до очаровательного вдумчивому. Тот потом из вечера в вечер в тёплой гостиной у камина репетировал этот самый строгий взгляд, которым положено обладать кронпринцу, и пытался сделать тон голоса приказным. Мама улыбалась, наблюдая за этим из уютного кресла, а Айден и Роуэн охотно играли роль подчинённых и делали вид, что тогда ещё существующие только в воображении тени Конрада до невозможного внушают суеверный ужас. Подыгрывала и прислуга, на которую Конрад старался смотреть с нужной уверенностью и гордостью, пока проходил по коридорам – учился особому прищуру глаз, важно складывал руки за спину и радовался, когда у него получалось, даже не догадываясь, что за опущенными в пол глазами и низкими поклонами скрывается улыбка.

Нужно повторить. Выпрямить спину, расправить плечи, гордо поднять голову и сделать глубокий вдох. Мама говорила, это помогает привести мысли в порядок. Мама говорила, это должно помочь, когда обрывки слов мечутся по бескрайнему сознанию, сталкиваются, но отказываются становиться сформированными линиями фраз. Мама говорила…

А может, это говорила не мама?

Холодает.

И мысли смерзаются.

Зачем он вообще выбрался сюда ночью?

За глупой надеждой?

Холодно.

Холодно.

Роуэн упустил момент, когда ему на плечи опустилось чужое пальто, всё ещё хранящее тепло тела и пахнущее чем-то знакомым и домашним.

На мгновение захотелось поверить, что даже самые смелые и невоплотимые мечты сбываются. Но, резко повернув голову, за своей спиной он видит лишь молчаливого Айдена, в чьих глазах ловит слабую, едва заметную боль.

Возможно, потому что для него было слишком очевидно, кого младший брат действительно хотел увидеть за собой?

Возможно, потому что Айден втайне сам мечтал о том же.

Возможно, потому что они делили эту мечту на двоих.

Их мечта блуждала странной, призрачной тенью там, куда им не дотянуться, пока они не обратят на себя взгляд Безликого. А торопиться с этим не хотелось. Их мечта – слабо заметная фигура в толпе остальных, сливающихся в одно голубоватое пятно под светом луны, почти теряющаяся и одновременно так выделяющаяся на фоне остальных своей гордо поднятой головой и ровной осанкой. Она не оглядывается, не смотрит на них – а может и смотрит, отсюда ведь не видно лица, да и есть ли оно вообще у призрака, которого не существует не должно существовать?

Айден остаётся рядом молча, и Роуэн благодарен ему за то, что не приходится ничего говорить. О том, почему он здесь, о том, почему сбежал из своей комнаты среди ночи на холодный могильный камень и о том, почему не додумался взять с собой тёплую одежду.

Конрад бы, наверное, ругался за такую глупость.

А Роуэн бы, наверное, всё отдал за то, чтобы Конрад сейчас хотя бы поругался на него.

— Ты веришь в то, что часть его осталась там?

Шурша тонкой тканью, Роуэн так неожиданно нарушил тишину, что Айден вздрогнул. И стал ещё тише, словно это могло помочь выиграть лишние мгновения на то, чтобы найти ответ.

Соврать ли?

Сказать ли, что даже если отпечатки магии Конрада были вмешаны в поток остальной, стекающейся сюда, то сейчас они точно давным-давно испарились?

Заглянуть ли в свою душу и увидеть желание по-настоящему поверить в ложь?

Промолчать. Айден выбрал промолчать и положить руку брату на плечо, молча напоминая о том, что он не один.

Не один переживает смерть.

Не один видит до боли знакомый силуэт среди туманных фигур.

Не один выбирается ночами к холодным могильным камням в надежде потешить расколотую часть души.

Не один.

— Нет. Нет, не верю. Пусть его душа будет целой и получит своё перерождение. Возможно, тогда мы ещё однажды встретимся.

Быть может, даже в этой жизни.

😭 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 😭

Можно ли обмануть Безликого?

Божество шепчет – «нет, нельзя».

Теряться между тысячи поворотов, осыпающихся за шиворот каменной крошкой. Несчастный магический след остаётся за горящим фонарём, может ли Безликий видеть его? Может ли чувствовать? Может ли скользить над землёй под несуществующий шелест чёрного балахона и быть рядом, быть за спиной, дышать в затылок тем, чего не должно быть у мёртвого, морозить дыханием смерти.

Божество шепчет – «тебе не скрыться».

А может, Безликого интересует больше жар человеческого тела? Смерть не знает, что такое тепло, Смерть не знает, каково быть согретой. Смерть не смотрит на несчастных смертных, Смерть не нуждается в них, но одновременно с тем отчаянно хочет урвать хотя бы каплю тепла, такого близкого и такого далёкого вместе с тем. Смерть тоже хочет быть живой – или не хочет? Или ей нравится лишь вкус утекающей сквозь пальцы жизни, и она тянется по следу, собирая каждую растворившуюся в пространстве времени каплю?

Божество шепчет – «Безликий всё видит».

Повороты тоннелей хаотичны и так прекрасны в своём хаосе. Нет времени любоваться – надо идти. Идти, теряться, падать, жадно вглядываться в карту, перепачканную пылью, следами грязных пальцев, каплями крови, на карандашных пометках, сделанных на скорую руку. От Безликого можно сбежать, нужно лишь быть достаточно умным, можно сбежать, достаточно лишь впустить его туда, где пахнет горячей свежей кровью, а потом лишить терпкого следа, заставить растеряться, потеряться, стать маленькой беззащитной тенью, которая не знает, куда метнуться.

Можно ли победить Смерть и оставить её на века блуждать в темноте запутанных тоннелей, или однажды она взвоет, взмолится и поклянётся выполнить любую просьбу, лишь бы вновь оказаться на свободе? Даже Безликому хочется свободы – блуждать по миру, а может прятаться на границе существования и Бездны, продолжать кидаться человеческими жизнями как чем-то незначительным, одному божеству известными путями решать, кто заслуживает перерождения, а кто – тёмного бескрайнего пространства, не имеющего ни выхода, ни входа.

Джеймс не нуждается в признании. Джеймс не нуждается в газетных заголовках, кричащих о том, что человек смог противостоять самому Безликому. Джеймс не нуждается в вере.

Джеймс нуждается в мольбе от Безликого, неясной и смазанной, похожей на крик птицы, падающей в бездну и не имеющей возможности раскинуть крылья. Может, она боится сломать их и лишить себя надежды на безболезненную смерть, которая наступит раньше, чем маленький мозг успеет осознать удар о землю, а может, ей уже их переломали, не переломали – отсекли грубым ударом, и раскрывать попросту нечего.

Можно ли скрыться от Безликого? Джеймс уверен, что да, скрыться и дразнить своим громким-тихим ликованием, быть так близко и так далеко, спрятаться от рук, которые способны дотянуться до кого угодно, но не знают, как ловить то, что из виду потеряли.

Джеймс бежит сквозь самостоятельно выдуманные тоннели, вбирается в тайные залы, укрытые тьмой, позволяющей лишь гадать, как близко окажется другая стена, мечется в развилках, которые самому начинают казаться незнакомыми и неправильными – он выстроил этот хаос, он его создатель, и хаос должен подчиниться, должен стать покорным, как ласковый пёс, расступиться для одного своего хозяина. Но каждый второй поворот дразнит коварным тупиком и поломанным механизмом, который должен был служить тайной дверью, а каждый третий – резким спуском или подъёмом, глядя на который почти теряешь надежду на то, что выбраться отсюда можно.

Потеряться здесь можно. Как потеряется и Безликий, запутавшись в поворотах. Потеряется – и никогда не настигнет тёмной пеленой со спины, не закроет взор и не заставит зайтись истошным криком, переходящим в бессильный хрип и увядание.

Или заставит?

Или накажет за наивную надежду обхитрить?

Или улыбнётся такому очаровательному в своей глупости плану?

Или разозлится?

Оставит?

Или найдёт?

Перед глазами плывёт.

Тени на стенах.

Строятся в надпись.

Безликий.

Всё.

Видит.

🔞 #песньсорокопута 💙 #porntober 🔞

Гордые багрянородные умеют быть жалкими, скулить сучьи-сладким голоском, изгибаться так, как не изгибается ни одна шлюха, и строить очаровательную мордашку, на которую хочется только кончать.

«Считай»

До всхлипов, до сбивчивых просьб то ли остановиться, то ли продолжать, и жалких, жалких попыток приподнять бёдра и напроситься на очередной толчок по простате.

Так сладко кончать от одних только слов, ругательств, унижений умеют только жалкие багрянородные и только для своих солнцеликих, ведь так?

«Ведь так? Не надейся, что я сделаю хоть что-то раньше, чем ты откроешь свой рот и ответишь»

Клив всегда отвечал. Изводился, утыкался лбом в подушку, бессильно кусал наволочку, но говорил, отключая к хуям мозг.

Работай у него голова хоть немного, он бы запретил себе сюда приходить, перестал бы впускать Готье в свою комнату, но он признаёт, что у него нет мозгов, а потому каждый, каждый раз открывает дверь.

Каждый, каждый ёбаный раз слушается.

«Порадуй меня»

Унизительно.

Сейчас, чувствуя, как к этой идиотской – в какой момент она вообще обрела своё постоянное место хранения в прикроватном ящике? – пробке – кто её вообще блять купил? – добавляются пальцы – ах, да, он сам по первой же просьбе, – Кливу хочется то ли задушить своего солнцеликого, то ли задушить себя, уткнувшись лицом в подушку, пока тело не отключится либо от недостатка кислорода, либо от переизбытка ощущений.

Задушить, прибить, отказаться от встреч – прогибается, слушаясь безмолвного приказа.

Не слушаться – нельзя. Не нельзя. Не хочется.

Пальцы не влажные, мокрые от смазки. Ладонь не ноет, гудит и немеет от ударов. Возбуждённый член натирает тканью нижнего белья, но Готье не может остановиться.

С каждым толчком пальцев всё больше цветёт задница и бёдра от размеренных, сильных ударов. С каждым толчком Клив, беспомощно разложенный поперёк колен Готье, снова прогибается в спине и отставляет задницу, пытаясь получить больше. С каждым ёбаным толчком – тело не слушается, предчувствуя невозможность не то что сесть, надеть нижнее бельё в ближайшую неделю, но ему не позволяют больше, чем просто всхлипывать и считать, постоянно сбиваясь с цифр.

Возможно даже специально.

Возможно даже дожидаясь очередного едкого замечания, очередного шлепка, очередного следа от ногтей, впившихся в самое раскрасневшееся место – Клив никогда не думал, что окажется отъявленным мазохистом, но он таким был, а у Готье рядом с ним не выходило держать внутреннего Киллиана на поводке.

Слишком, блять, хорошо, чтобы уходить.

Ещё смазка. Толчок. Ещё толчок. Клив слышит, чувствует, как внутри него мокро, кусает губы каждый раз, когда трение приходится на простату, а удовольствие отдается в истекающий смазкой член. Не двигается, пусть и хочется насадиться – Готье сам справляется идеально с тем, чтобы трахать в нужном темпе, с нужным нажимом и с ёбаной довольной улыбкой на губах каждый раз, когда чувствует, как Клив от новых ударов сжимается вокруг его пальцев.

Несдержанный, чувствительный до невозможности, с очаровательной, залитой слезами перевозбуждения мордашкой.

Готье не сдерживается, почти скидывает его со своих колен, заставляя животом лечь на постель, нетерпеливо выдёргивает из задницы пробку, выбивая вскрик, а потом, едва избавив себя от нижнего белья, пристраивается членом к проходу и толкается внутрь. Резко до звонкого удара бедер об алеющие ягодицы.

И с наслаждением вслушивается в очередную невнятную просьбу – но больше думает о том, как ближайшую неделю будет с удовольствием наблюдать за Кливом, который медлит каждый раз, когда нужно сесть, и прихрамывает на тренировках, пропуская удары и бушуя из-за этого. А всё из-за одного надоедливого Хитклифа, который заставил молить о большем, когда каждое прикосновение ощущалось так, словно он садится на раскалённую сковороду, что уж говорить об ударах о бёдра – сильных, сочных, сладких, потому что с ним ни капли не церемонятся, с наслаждением вгоняя член в задницу.

Молить о большем и кончать от этой кажущейся невыносимой боли.

Гордые багрянородные умеют быть такими жалкими.

🕊️ #песньсорокопута 💙 #porntober 🕊️

Наверное, императору не положено подчиняться кому-то.

Наверное. Не положено возносить преданный взгляд, опустившись на колени. Не положено дышать в такт с чужим дыханием. Подстраивать своё, чтобы быть одним целым. Не положено.

Хорошо, что Готье не император.

Вдох – теряться в ощущениях. Сходить с ума от запаха аромасвечи с ванилью и табаком, вслушиваться в её потрескивание, как в единственную вещь, которая ещё держит на плаву, позволяет вспомнить, что он находится в реальности. Что реальность существует.

Выдох – забыться. Задержать дыхание и смотреть в глаза. Приподнять голову. Так бессильно послушно. Слабо. Подставиться под нежную ладонь. Под поощряющее касание. Линия подбородка горит. Шея – тоже.

Леон знает, что притягивает. Знает, что Готье не может не подчиниться, и совсем немного пользуется этим.

Готье, наверное, выглядит нежно и беззащитно сейчас.

Можно выглядеть иначе, будучи доверчиво обнажённым?

Можно выглядеть иначе, стоя на коленях – на заботливо подложенной подушке – перед своим нежным божеством?

Можно выглядеть иначе с добровольно и доверчиво сведёнными за спиной руками?

Можно выглядеть иначе, подаваясь вперед и ластясь щекой к бедру абсолютно кошачьим жестом?

Леон смотрит сверху вниз, и Готье хочется, чтобы под этим взглядом каждая клетка его тела превратилась в обжигающий пар. Так легче будет слиться и стать одним целым. Так можно будет осесть мелкими капельками влаги на теле, впитаться в него и забыть, что когда-то существовал Готье Хитклиф. Отдельной, самостоятельной личностью, со своими мыслями, чувствами и телом. В сравнении с перспективой стать частью Леона Кагера, простое существование больше совсем не прельщало.

Разве что когда его ладонь нежно, но уверенно зарылась в волосы и сжала пряди. Ведь капли влаги никогда не смогут ощутить, как чужая уверенность направляет их, вплетается в волю и ненавязчиво меняет её. Не подчиняет – всего лишь внушает то, что ей нужно, и остаётся только поддаться. Жалко, добровольно и сладко. Поддаться.

Готье сложно дышать, но он делает глубокий вдох, когда его тянут ближе. Когда мягкая кожа чужих бёдер касается щеки. Когда сексом начинает пахнуть больше, чем ванилью и табаком. Когда губ касается горячая головка члена, а на языке остаётся солоноватый привкус.

Готье хочется запомнить это ощущение, и Леон позволяет ему утонуть в нём с головой. Не позволяет – нежно настаивает, змеем-искусителем шепча на ухо.

«Как же я рад, что наши желания сходятся»

«Не сопротивляйся мне. Ладно?»

Вдох – поднять глаза, чтобы поймать малейшие изменения в лице и улыбку. Задохнуться. Облизнуть пересохшие губы. Скользнуть языком по горячему стволу. Смотреть. Смотреть. Прошу, заставь меня чувствовать себя единственным, в чём ты нуждаешься.

Выдох – поймать. Видеть. От каждого движения плывёт разум. Хотелось, чтобы его не было совсем. Почему Леону можно заставить ветер блуждать в его голове, а Готье так не может? Или может? Он может. Ему хочется. Не помогать себе руками. Губами. Влажно опуститься. Выбить первый стон.

Если бы Готье мог, он бы завязал Леону глаза чёрной лентой. Нет, нежно-белой. Нельзя портить этот светлый образ чем-то столь контрастным и тёмным. Светлый ангел должен оставаться светлым даже тогда, когда губы на его члене доводят его до сладкой истомы, и он не видит ничего, вынужденный концентрироваться только на том, что ощущает физически. Что ощущает головой, которая бессильно кружится. Но Леон всё видит, Леон видит всё, а Готье чувствует его взгляд кожей и вновь задерживает дыхание, чувствуя, что если ещё хоть раз вдохнёт так близко, то сойдёт с ума.

А может, он уже.

С жадным желанием ласкать языком член с тем упорством, которого не ждёшь от приличного патриция Соларуса. С жадным желанием ловить каждый стон Леона и позволять ему растворяться где-то на подкорке сознания, становиться тем, без чего невозможно существовать больше. С жадным желанием наконец прикоснуться, позволить себе расслабить руки, но помня мягкий запрет.

«Ты ведь сделаешь это для меня, Готи?»

«Я сделаю для тебя всё, Лео, только попроси…»

☠ #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 ☠

— Ты ведь не оттопчешь мне ноги, храмовый мальчик?

— Я снова понижен с принца до мальчика?

— Да, и опустишься ещё ниже, если будешь игнорировать суть моих слов!

Николас смеётся – так задорно и тепло, и Айден готов поклясться, что среди полутёмного зала показалось солнце.

Николас сам был солнцем. Вплывал в помещение – нет, влетал в него, здесь с небесным светилом у него не было сходств – и тут же освещал его то ли растрёпанной светлой шевелюрой, то ли яркой улыбкой, то ли просто своим существованием. На фоне тучки-Айдена он выглядел особо ярко. А Айден и не был против стать тенью для света Николаса и позволить ему быть на своём фоне чуточку ярче.

Но не глушить никогда.

Ладонь ложится на плечо, вторая – мягко переплетается пальцами с чужой. У Николаса руки мягкие. Почему в голову именно сейчас приходит такая глупая мысль? Айден мимолётно отводит глаза. И почему вообще он в этом танце ведомый?

Впрочем, может, он не так и против.

Пока главный зал сиял тысячей переливов хрусталя, играющих солнечными зайчиками на стенах и игриво прыгающих, стоило попытаться до них эфемерно дотянуться, в одном из соседних, закрытых и пустых, горели только отблески свечей. Самых обычных, тех, что зажигаются лёгким мановением руки – если конечно их зажигает не Николас. Николас, испытывающий почти физическую нужду красоваться – поэтому, втянув Айдена за собой в этот зал, огонь по фитилям он послал таким изящным взмахом, что для полноты картины не хватало только длинного рукава ведьминского балахона. И у Айдена почти не выходило сомневаться в том, что Харгроув бы с радостью его надел, знал бы только, что появится возможность так покрасоваться. Но с ним никогда невозможно угадать, в какие спонтанные забавы окажешься втянут. Сам Николас, кажется, не представляет, что придёт ему в голову в следующий момент.

Сбежать с Хрустального бала, например, было одной из таких вещей.

Не то чтобы наследному принцу это делать полагалось.

Впрочем, принцу не положено многое из того, что Айден делает, и он это знает.

Но что можно сделать, когда по связи, такой крепкой после недавней показательной магии, его затапливало нежностью и озорством ещё там, в общем зале, когда он отдавал первый танец?

Николас кружит их в вальсе под приглушённую мелодию, которую слышно из зала, и её хватает, чтобы сделать первые шаги, а каждый последующий становится ласковым отражением чувств.

Николас кружит их в вальсе, а по связи обоих затапливает очередной волной эмоций, которые расплетать приходится по ниточкам – здесь таится тихое-тихое детское веселье от глупого побега, лёгкое опасение оказаться пойманными, капля алкогольного опьянения и бескрайнее море нежности.

Николас кружит их в вальсе, а тени Айдена, сплетаясь из пустоты, медленно поднимаются по его телу, окутывая ласковой прохладой, и это стоит тех ноток заразительного счастья, которое почти сшибает с ног.

У Николаса до поразительного выходило делиться всеми своими эмоциями и почти опустошать себя до дна, а Айден, кружась с ним в танце, разглядывал бледные веснушки на его щеках.

Те, к которым то и дело хотелось прижаться губами и проследовать тёплую линию созвездий, от которой небеса всегда окрашивались нежным румянцем.

Жаль, что руки были заняты, нельзя коснуться. Зато кончик одной из теней потянулся к лицу Николаса и щекотно коснулся его щеки. Тот, кажется, не сразу осознал происходящее, увлечённый танцем, – а может лицом Айдена с непривычно мягкой улыбкой на нём, – а когда почувствовал, то прикрыл глаза и подался вперёд, словно ластящийся котёнок.

«Ты как котёнок», — шепчет Айден одними эмоциями, и Николас расшифровывает их слёту, словит, прячет в ладонях и смеётся.

— Если бы я был котёнком, ты бы спрятал меня в комнате, несмотря на то, что протаскивать в академию животных запрещено? — озорно спрашивает он, сжимая ладонь Айдена и прокручивая его под рукой, а потом ловя за талию уверенной хваткой.

А Айден вместо ответа тянется и целует его. И тени, словно откликаясь на вспышку эмоций, скрывают их от целого мира.

🤩 #песньсорокопута 💙 #porntober 🤩

— Я, блять, тебе покажу плюшевого мишку, уёбок.

И Калеб готов поклясться, что от одного только этого сдавленного, раздражённого, злобного шипения напротив своего уха он готов кончить.

Его втолкнули в эту комнату насильно, так грубо, что он бы пропахал носом пол, если бы вовремя не уцепился за Бернарда. Припечатали к стене, выбивая воздух из груди, а он только нагло улыбался, глядя в чужие глаза и насмехаясь над пылающим возмущением.

Ещё час назад в баре на Запретных землях он краем глаза увидел знакомый силуэт, облапанный тысячу раз, и оттого такой узнаваемый, пятьдесят пять минут назад – достал телефон, чтобы найти контакт, пятьдесят четыре минуты назад написал очень кокетливое сообщение, убедившись, что мобильник Бернарда лежит на стойке и будет виден и ему, и его девушке, пятьдесят две минуты назад с улыбкой наблюдал, как Бернард получает пощёчину, а пятьдесят минут назад сам пьяно хохотал, пока ему пытались разбить нос.

А сейчас он в коленно-локтевой под Бернардом, пока тот сжимает руки на его горле, провоцирующе запрокидывает голову, откидывая её на чужое плечо, нарочно ещё больше открывает шею, и улыбается. Блядски-провоцирующе, облизывая губы, позволяя им поблёскивать в тусклом свете фонаря в первой попавшейся комнате Глубокой Ямы, и не скрадывая ни одного стона из тех, что рвутся наружу, пока Бернард нещадно вбивает в постель.

Сейчас бы задыхаться, захлёбываться собственным голосом и чувствовать, как глаза закатываются, а колени разъезжаются – у Калеба-то, знающего прекрасно, что такое хорошая физическая подготовка, но не имеющего возможности держаться ни на ослабевающих руках, ни на подкашивающихся ногах, – да только взять своё и отомстить за это ебаное свидание с грязной полукровкой хотелось больше, чем просто отдаться.

— Неужели мишка так сильно разозлился? Я думал, тебе нравится, когда я пишу…

«Я думал, тебе нравится, когда я отправляю тебе нюдсы, пока ты на свидании», — не произносит, но по язвительному тону голоса слишком очевидно, что он на самом деле собирался сказать.

И сказал бы, но с последних слов позорно срывается в стон, потому что в постель его втрахивают с такой силой, что на заднице наверняка останутся синяки, как и на шее. Сказал бы – только Бернард хватает его за волосы со слишком очевидным желанием припечатать головой об стену, жаль только, что стены в доступности не оказывается, и впечатывает лицом в подушку, грубо лишая дыхания и заставляя опуститься грудью на матрас.

Чтобы не сопротивлялся. Чтобы подставлял задницу, как маленькая шлюха из тех, что заманивают в эти самые комнаты несчастных чистокровок. Бернард готов поклясться, что Калеб приворожил его – иначе сложно объяснить, почему к этой блядской заднице его тянет куда больше, чем к каждой из женщин Глубокой Ямы, и почему он каждый, каждый, сука, раз ведётся, стоит ёбаному Маккинзи спровоцировать его и толкнуть языком щёку изнутри одновременно с быстрым взглядом в сторону ближайших кабинок туалета.

Чистокровным не пристало трахаться в туалете? Да поебать.

Калеб, кажется, всё же проезжается головой по изголовью кровати, жаль только, что Бернарду невероятно похуй. Нет времени об этом думать, когда он, почти скрывая Калеба под своим телом, входит в него так глубоко, что, кажется, слышит сдавленный скулёж в ткань подушки.

— Ещё раз ты сорвёшь мне блядское свидание, — рычит он, склонившись к уху – Калеб, грязный, блять, извращенец, только сильнее сжимается вокруг члена и заставляет сбивчиво выматериться, а заодно прописать ему звонкий шлепок по заднице, — ещё раз, и я буду трахать тебя так, что ты больше не шевельнёшься.

Хочется ослабить хватку. Дать вдохнуть – всё же убивать Калеба в планах не было. Только это оказывается ошибкой, и понимает её Бернард только когда его опрокидывают на спину, а Калеб на подрагивающих ногах – соблазнительная сука – седлает его член.

— Если ты будешь трахать меня после каждого сорванного свидания, — ногтями впиваясь в грудь Бернарду и проводя по ней до кровоточащих следов, — то тебе больше не светит ни одного удачного, Берни.

Вот же мразь.

❤️ #песньсорокопута 💙 #porntober ❤️

Под конец того вечера Оливер сидел с распахнутыми в удивлении глазами и совсем немного отвисшей челюстью, а заодно проклинал своё чересчур яркое воображение, которое слишком активно достраивало все те картины со слов Киллиана. Кто же знал, что ему достаточно пары бутылок, чтобы язык развязался аж до обсуждения постели?

И кто же знал, что особого опыта у него предостаточно?…

И кто же знал, что частью этого особого опыта однажды станет Оливер сам?…

Под взглядами трёх пар глаз он чувствовал себя уязвимо. Очень уязвимо, то и дело порываясь прикрыть то позорно возбуждённый член, то лицо, просто чтобы не видеть всего происходящего и не чувствовать себя его частью. Проблема лишь в том, что он бы определённо разочаровался, если бы и правда чувствовать себя ею перестал…

И в том, что закрываться Киллиан запретил.

Сложно было ослушаться того, кто сидит в кресле – стереотипно с бокалом вина, высокомерным взглядом и полностью одетым, в отличие от всех остальных в этой комнате – и раздаёт приказы с такой вкрадчивой уверенностью, словно у него нет и доли сомнения в том, что его посмеют ослушаться. Его голос втекает в уши расплавленным металлом, обжигает и застывает вокруг мозга прочным панцирем, который не будет пропускать сквозь себя любые слова кроме приказов самого Киллиана.

Именно так он и подчинял, из раза в раз, и Оливер уже перестал бояться или стесняться каждого приглашения в покои. Чувствовал лишь сладкое предвкушение – только сейчас ситуация в корне отличалась от привычного секса.

— Поцелуйте его. Пусть расслабится. Постарайтесь, ладно?

Киллиан почти урчал. Слишком довольный, слишком удовлетворённый. Оливер не успел осознать происходящее раньше, чем его губы накрыли губы Гедеона. Хитклиф целовал жадно, уверенно, настойчиво – ему нельзя было не отвечать, его власть была едва ли менее сладкой, чем у Киллиана. Вряд ли он позволил бы себе в чём-то превосходить своего принца, только тот пока не торопился присоединяться к своим подчинённым в постели.

Внимание Киллиана ощущалось взглядом голодного зверя, от которого не спрятаться нигде. И который так и жаждет тебя разодрать.

Люмьер действовал мягче – как казалось Оливеру в первые моменты. Лишь позже он понял, почему принц всегда держит его так близко к себе – определённо это не могло быть последствиями одного только хорошего секса.

Уолдин был не менее вкрадчивым и коварным. Обманывал незначительной лаской, которой Оливер сначала даже не чувствовал, увлечённый поцелуем Гедеона, жадным до подкашивающихся ног. Нет, чувствовал, но не обращал внимания – пока не понял, что чувствует касания Люмьера абсолютно везде, словно они опутывали его верёвками, которые медленно, но верно затягивались на всём теле, пока не зафиксировали его в одном совершенно беззащитном положении, с дрожащими коленями и с ноготками, бессильно впивающимися в чьи-то плечи – то ли самого Уолдина, то ли Хитклифа.

И своего они определённо добились. Причём в считанные минуты. Оливер сам удивился, когда услышал собственный бессильный стон, ударившийся об стены покоев. А сразу за ним – удовлетворенное хмыканье Киллиана.

Конечно, как он может быть не доволен, когда перед ним открывается такая картина?

Оливер не знает, что тот приказывает жестами своей свите. Не знает, что будет дальше – с него взяли только одно обещание, «быть послушным мальчиком и верить в то, что ему хотят доставить только удовольствие».

И он верил, расслабляясь в руках Уолдина, крепко удерживающего его тело в вертикальном положении, чтобы обеспечить хороший вид своему принцу.

Оливер содрогается всем телом, когда горячие губы касаются его члена. Краем глаза замечает только то, что туда, кажется, опустился Люмьер – а его собственных губ касается член Гедеона, намекая приоткрыть рот. Оливер послушно поддаётся, принимая в рот головку – но глазами находит одного только Киллиана.

Пока они пили вместе, он лишь раз уронил шутливое «твоему опыту в пору завидовать».

Кто же знал, что киллиановское «помочь исправить?)» воплотится так скоро?

И так хорошо.

🤩 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🤩

— Мне стоит спрашивать, где ты взял помаду?

С Николасом давно пора перестать спрашивать обо всём. Откуда в его голове берутся странные идеи – в том числе. Но Айден спрашивал – хотя бы потому что зачастую был прямым участником каждой его несчастной проделки, а ещё потому что искренне хотел знать, что происходит в этой голове.
Искренне хотел.

Между ними теплилась связь, но она не была тем, через что можно залезть достаточно глубоко. Точнее, чисто физически – конечно можно, но Николас определённо это почувствует, и вопрос будет в том, захочет ли он подпускать так близко.

Айдену же хотелось совсем немного, краешком души, слиться с душой Харгроува и почувствовать самостоятельно то, что чувствует и думает он. Хотя бы чуть-чуть. Ненавязчиво. На время стать одним целым.

— Честно? История странная. Меня как-то попросили оставить "автограф" на листе со стихом, который я отдал… за те плитки шоколада. Ну, после того, как ты во сне очень отчётливо заявил, что хочешь шоколад…

— Эй! Такого не было!

Айден нарочно дёргается, и линия, которую Николас вёл по его спине, смазывается вместе с возмущённым возгласом последнего.

— Да не хочешь признавать – не надо, только не дёргайся! Всё же испортишь… А я почти закончил.

Айден думал, что привык к любым выходкам своего соседа по комнате за тот год, что они живут вместе, однако определённо не был готов к тому, что однажды окажется лежащим на животе в своей кровати, пока Николас будет сидеть на его бёдрах и выводить кончиком помады на спине какие-то узоры. Что там окажется в итоге – Айден не знал, но надеялся, что что-то в рамках приличия.

— Я не разговариваю во сне. Тебе приснилось, — ворчит он, но дёргаться прекращает, снова устраивая голову на руках. — Так что с автографом?

— А… ну да. Автограф, но просто подписи было недостаточно. Мне притащили помаду и буквально умоляли оставить поцелуй в углу листа… И ещё обязательно чтобы он немного, краем, попадал на текст. Не знаю, в чём был смысл. Может, девушка требовательная попалась. Или это просто был коварный план…

Очередной росчерк щекочет бок. Айден едва подавляет желание поёжиться – Николас снова ворчал бы, что он возится. Не то чтобы его ворчание было чем-то плохим. Скорее даже очаровательным в своей мере.

Пока голова Айдена лежит на боку, краем глаза ему прекрасно видно увлечённое лицо Николаса – а тот, кажется, и не замечает, что за ним следят. Или замечает, но позволяет. Для полной забавной сосредоточенности ему не хватает только высунуть язык – хотя, нет, кажется, у уголка губ кончик торчит... Так и есть – с такой сосредоточенностью Харгроув прямо сейчас разрисовывает помадой спину наследного принца. Айден прячет где-то в сгибе руки тихий смешок, но Николас всё равно его чувствует по связи – приходится качнуть головой, мол, ничего. Конечно же ничего, продолжай…

— Какой коварный план? — спрашивает с запозданием, а Харгроув смеётся, посылая по связи в ответ нотки своей забавы и чего-то в духе «глупый ты храмовый мальчик».

— Ну как? Берёшь романтический стих с отпечатком поцелуя на нём, подкидываешь кому-нибудь, кто состоит в отношениях, а потом партнёр находит это и происходит скандал. В большинстве случаев. Кто-то может оказаться и адекватным, но обычно ссора – самый очевидный исход…

По телу проходят мурашки, когда вместо едва согревшегося конца помады на спину опускается тёплое прикосновение губ.

Вместе с ним Айден чувствует ласково накрывающую волну нежности. Немного тяжёлую, но тяжёлую приятно, как тёплое одеяло. Нежность, забаву, теплоту и... что-то вроде недоумения? Оно заставляет приподняться на локтях и оглянуться.

У Николаса губы в тон помаде, которой он разрисовывал Айдена. Только глаза выражают странное сомнение.

— …А ещё в тот раз ничего не вышло. Помада оказалась стойкой, поэтому не отпечатывалась ни на чём. И не оттиралась… Поэтому мне её и оставили… — неловко продолжает он и улыбается.

Айден тяжело вздыхает и прячет лицо в подушке.

Иногда всё же Николаса стоит точнее расспрашивать о его проделках заранее…

🌟 #песньсорокопута 💙 #porntober 🌟

То, чему Дарси всегда завидовал – неизменно невозмутимое выражение лица Тео, которое тот, кажется, был способен держать абсолютно в любой ситуации.

Абсолютно в любой.

Это было очаровательно, когда он с невозмутимым лицом говорил своим друзьям, что да, он правда встречается с «тем самым придурком с Марсена». Это было забавно, когда он ругался с Винсентом, таким контрастно эмоциональным, заносчивым и взрывным, давай возможность их хоть как-то различить, раз на лицо они абсолютно одинаковые. Это было мило, когда он не поддавался возмущениям и ворчанию самого Дарси, решая все возникающие между ними споры как по щелчку пальца.

Это было пиздец как на руку, когда обнаружилось, что на самом деле за этой маской скрывается то, о чём дано было знать только самым близким. Только в такие моменты Дарси понимал, почему Винсент так ехидно улыбался, когда в очередной раз выслушивал тирады на тему «твой брат такой классный», и сочувственно кивал в ответ на споры с Готье о том, кто из них отхватил лучшего из близнецов.

С вечно спокойным лицом пакостить было куда удобнее.

Дарси вздрагивает, когда чувствует, что его бедра касается что-то под столом. Октониум – единственное место, где можно собраться смешанной компанией: к Винсенту присоединяется его ненаглядный Готье (Дарси едва заставили перестать кривить губы и пытаться украдкой пнуть соларовца под столом, и то путём «я сейчас решу, что ты хочешь отбить у меня парня» от Винсента), к Кливу – Леон, к Лилит – кто-то из девчонок с Венериана, которых Дарси зачастую и не пытался идентифицировать, а к нему самому – Тео.

И сейчас этот самый Тео, храня своё хвалёное невозмутимое лицо, сидел напротив и обедал, ничем не выдавая того, что где-то под столом его ступня вполне себе активно касается ног Дарси. Он успел скинуть ботинок, а теперь носком ласково проходится по внутренней стороне бедра, поглаживая со всей невинностью, которая может быть у того, кто тайком творит бардак под столом.

Дарси закашливается, давясь рисом от неожиданности, и поднимает взгляд на Тео – тот только совершенно спокойно встречается с ним взглядом и улыбается уголками губ, склоняя голову к плечу – невинно, буднично и жутко красиво, как вообще можно быть таким красивым, Теодор?

— Что? Будешь салат? Поешь, овощи полезны, — произносит он, пододвигая к Дарси тарелку, которую изначально брал себе. В этой ласковой заботе весь Тео – только носок его ноги в то же мгновение не поднялся выше и не коснулся паха, пользуясь тем, что Дарси невольно подался бёдрами ближе. В этом прикосновении было что-то вопросительное, словно Тео пробовал, проверял, оттолкнут ли его или позволят приласкать, игнорируя то, что они сейчас сидят в окружении активно переговаривающихся друзей, которые наверняка заметят почти любые перемены в эмоциях.

Дарси только облизывает губы и забирает у него тарелку, не отвечая. Вообще ничего не говорит – опасается, что голос позорно дрогнет, и правильно делает, потому что Тео ровно тогда же продолжает свою коварную игру, проходясь носком от линии ремня ниже и упираясь в член.

Блять.

Только самый внимательный сейчас смог бы заметить лёгкую сосредоточенность в глазах Романо и поблёскивающую улыбку на губах. Он не забывал про еду – но явно куда больше внимания уделял тому, чтобы обвести очертания члена, не такие очевидные в невозбуждённом состоянии, только вот кажется, что такими темпами в нём Дарси будет находиться не так долго; Тео ласково игрался, притираясь к месту, где должна располагаться головка, дразнил бёдра короткими прикосновениями, вёл по линии ширинки, заставляя вспомнить о том, как буквально неделей ранее, затянув Дарси в полис Меркуро под предлогом того, что там будет тише и можно будет спокойно сделать домашнее задание вместе, он по тому же пути спускался губами, расстёгивая молнию зубами с тем блядским взглядом, от которого Котийяр едва не кончил…

Дарси одними губами произносит короткое «сучёныш», а Тео лишь спокойно пожимает плечами, подталкивая к нему и свой стакан с соком.

И давит на член, заставляя подавиться вздохом.

🌺 #песньсорокопута 💙 #porntober 🌺

Положено хотя бы создавать видимость того, что балы буревестников и малиновок – события приличные. Преподаватели отказывались закрывать глаза даже на малейшие шалости, хватали за шкирку при любом намёке на неподобающие действия, но юных воспитанниц и пажей это заставляло лишь учиться действовать скрытнее.

Например, затыкать друг другу рты, запираясь в одном из пустых помещений.

Рэйвен ненавидел затыкаться, но иногда надо.

Тем более, рука Дариуса, накрывающая его губы так, что, кажется, способна оставить синяки на лице, ощущалась не так уж и плохо. Ощущалась сладко-властно – и Рэйвен схватился за запястье, резким движением заставляя отвести её.

— Пажеский корпус тебе на пользу, Дар. Стал таким… властным… блять…

Когда тебя очередным резким толчком бёдер втрахивают в стенку – сложно не застонать, сложно даже на ногах удержаться, что уж там говорить. Но Дариус проворнее – снова закрыл Рэйвену рот и заставил заткнуться раньше, чем он издаст ещё хоть звук.

— Подумай о том, что будет, если тебя найдут в женском платье и с членом заднице, и заткнись, пока этого не произошло, — шипит он на ухо, напоминая об этом в который раз, но Рэйвен только нагло улыбается, позволяя эту улыбку ощутить ладонью, и подаётся всем телом назад, провоцируя на то, чтобы его впечатали в поверхность.

Ткань платья шелестит при каждом движении, зато скрадывает шлепки, которые явно разносились бы звонче без одежды. Всё потому что Дариус – зверьё, не зря в Академии шутили над тем, что у пажей явно нет времени сбрасывать напряжение, и уж тем более делать это им не с кем.

То, с какой силой сейчас Дариус вбивался в Рэйвена, было этой шутки прямым подтверждением.

А может, ему просто нравилось, как у Рэйвена подгибаются ноги, а в вертикальном положении он остаётся только потому что его надёжно держат. Как перед глазами плывёт и как он задыхается в попытках не издать ни единого стона – а это сложно, когда перспектива быть замеченными только больше заводит.

Извращённый мудак.

Он хватает под коленом, вжимается пальцами в бедро, обтянутое – блядской – сеткой колготок, заставляет отвести ногу и прогнуться – невозможно словами описать то, насколько охуенно Рэйвен делает всё это. Иначе у него не было бы шанса заставить Дариуса сорваться, сбежать из общего зала, протащить его через все коридоры, припереть к стене и оттрахать, задрав платье.

Которое, к слову, Рэйвену шло. Что было ужасно, блять, признавать.

Со внезапным тычком локтём под рёбра Дариус сжимает зубы и нарочно царапает кожу до боли. Едва не рычит, когда из его хватки активно вырываются, почти готовится свалить на пол, надавить локтём на шею, но после небольшой перебранки сваливают всё-таки его – исключительно из соображений того, чтобы не шуметь слишком сильно. Но если Рэйвен сейчас посмеет попытаться уйти…

Над раздражением, читающимся в глазах Котийяра, Романо только посмеивается, усаживаясь на его бёдра. Подол платья скрывает абсолютно всё, но Дариус чувствует, как Рэйвен проводится задницей по члену и явно пытается выбить несдержанный вздох.

«Пошёл нахуй», — одними губами произносит Дариус, глядя в горящие глаза Рэйвена, и тут же закусывает губу, сдерживая стон, когда тот выполняет его просьбу и действительно идёт на хуй. Резко ведёт бёдрами, насаживаясь на член, и сминает ткань рубашки на груди, в которую упирается.

— Вас в Пажеском учат быть такими сдержанными? — насмешливо спрашивает он, отказываясь продолжать двигаться и только ёрзая на члене – специально, чтобы понаблюдать за тем, как искажается лицо Дариуса в диком раздражении. Нравится бесить – всё равно местами не поменяет, потому что в платье быстрее запутается. Оба это знают.

Хватаясь за бёдра Рэйвена, Дариус толкается навстречу резко так, что сложно сдержать вскрик. Только его он предусмотрительно ловит губами, затягивая в грязный поцелуй. Вместе с ещё одним толчком, и ещё одним, и ещё.

И Рэйвену не остаётся ничего, кроме как, поскуливая, опуститься на чужую грудь, забыв про все попытки вывести.

И думать о том, как, блять, хорошо Дариус умеет работать своим членом.

🦋 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🦋

Ангелы не умирают, пока жива память о них.

Ангелы не умирают, пока их земное имя живёт тихим шепотком на чужих губах. Пока при взгляде на случайно найденные листы с кривыми строками, выведенными в спешке, появляется улыбка, пока в одной из комнат всё ещё хранятся отголоски знакомого запаха, пусть и в эту комнату заходить страшно, пока огромное здание Академии вместо ностальгии по учебным временам заставляет вспоминать только заливистый смех и тысячи, тысячи совместных моментов, освещая странным солнечным светом даже угрюмое и серое кладбище.

Ангелы не умирают, но наверняка изводятся от невозможности дать тем, кто о них помнит и благодаря кому они живут, хотя бы мимолётную возможность понять, что они здесь, рядом, и не нужно скорбеть до потери пульса.

Нужно просто… помнить.

— Мне показалось, словно меня укрыли крыльями. Большими, белоснежными, меня даже ослепило на мгновение. Может даже специально ослепило. Ангелов видеть не дозволено…

У Айдена кончики пальцев подрагивают, но выдавать это он не стремился, осторожно и уверенно обрабатывая ссадину на плече сидящего рядом Кристиана. Его волнение не шло ни в какое сравнение с волнением Роуэна, сидящего с другой стороны и крепко держащего Калверта за руку, а тот со всей мягкостью поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони. Возможно, наивно полагая, что Айден не замечает, а тот не спешил смущать младших, тактично не опуская взгляда ниже нужного.

— То, что ты отделался парой ссадин, и правда чудо. Но всё же больше не уповай на ангелов, ладно? — мягко произносит он, накладывая пластырь – забавный, больше для поднятия настроения, чем чтобы прикрыть неудачные царапины.

Верить в ангелов не хотелось хотя бы потому, что тогда придётся поверить в то, что он где-то рядом. Крутится на периферии зрения, но стоит обернуться к смазанной фигуре – и она пропадает, словно её и не было.

«Ангелов видеть не дозволено», — сказал Кристиан, но Айдену не верилось, что тот ангел, которого он ждёт, не нарушил бы все возможные правила небес, лишь бы показаться хоть разок. Хотя бы один раз…

Словно читая мысли, свободной рукой Кристиан находит ладонь Айдена и сжимает её в своей – не в том же нежном жесте, которые дарит Роуэну, но мягко поддерживая и призывая обратить на себя внимание.

— Ты не веришь в то, что это был он? — печальная улыбка Калверту шла, делая его похожим на неземного принца, только вот это явно не то, что хотелось видеть на лице младшего, которого Айден поклялся защищать вместо того, кто был его старшим братом так долго, как только мог.

— Не знаю, — после долгого молчания отвечает он, не собираясь развивать эту тему дальше, но слова против воли рвутся наружу. — Если бы он всё ещё был где-то здесь, разве не подал бы знак? Не дал бы понять это нам?

— Мне дал, — так же мягко продолжает Кристиан, заглядывая в глаза Айдена, — я уверен, что видел его. Плохо, на долю секунды, но это точно был он. Ты же знаешь, его улыбку невозможно спутать ни с чьей.

Давно оборванные нити магической связи отзываются ноющей тоской в груди. Настолько невыносимой, что Айдену хочется свернуться калачиком и расплакаться, и только привычная выдержка, благодаря которой он остался в строю, помогла не напугать младших братьев.

Он бы, наверное, малодушно отдал всё, если бы ему прямо сейчас дали возможность увидеть эту улыбку ещё хоть раз.

— Хорошо. Хорошо, я верю, — наконец выдыхает он, зная, что его слова не звучат достаточно убедительно, но не собираясь поправляться. — И всё же, больше не шагай под экипажи. Ангелы тоже не всесильны.

Айден бы отдал всё, чтобы его так же окутали крыльями, закрыли от всего мира и прошептали на ухо до боли знакомым голосом, что всё хорошо. Что он не один. Но единственное, что он получает – белоснежное большое перо, которое обнаруживает в своих покоях на постели, там, куда его точно не мог занести ветер.

Ангелы не умирают. Может, поэтому после своей смерти Николас остался где-то на изнанке мира, чтобы защищать тех, кто ему дорог, пока его не забудут.

🖤 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🖤

Айден бы не имел права, пожалуй, говорить, что сплетён с Николасом душами, если бы не знал его настолько хорошо.

И эта мысль вызывала у Николаса улыбку.

Значит его до сих пор не забыли.

Ангелы не чувствуют холода, и Николас, не поёжившись ни разу, сидел у окна покоев Айдена – со стороны улицы, конечно, – и долгие-долгие часы наблюдал за тем, как нежно тонкие пальцы касаются белоснежного пера, так бесстыдно подброшенного в постель.

Ангелы не чувствуют усталости, и Николас, не шевелясь, провёл на своём месте столько времени, сколько понадобилось для того, чтобы Айден наконец лёг и заснул – чтобы можно было приблизиться без опаски, чтобы можно было склониться над постелью, оказаться ближе.

Ангелы не чувствуют тоски – только Николас, пожалуй, был неправильным ангелом, потому что он её чувствовал.

Над спящим Айденом хотелось рассыпать звёзды.

Тысячу звёзд, и каждую из них назвать его именем. Николас сидел на краю кровати, сложив крылья за спиной, и рассматривал умиротворённое лицо спящего принца с таким усердием, словно хотел запомнить каждую черту наизусть. Словно не собирался больше возвращаться. И у Айдена бы не было причин грустить, если бы Николас ушёл – чтобы начать грустить, нужно сначала узнать о том, что он был рядом, Николас готов собственноручно задушить каждого, кто придумал, что это невозможно.

А может быть и нет.

Может быть, Айдену стоило идти вперёд, не думая о том, что где-то позади с распахнутыми белоснежными крыльями остался Николас. Оглядываться назад бывает опасно, а оказаться впереди вместе теперь невозможно.

Он может только оказаться рядом. На краткие минуты, которых так мало в сравнении с ангельской вечностью. Бесконечно мало, даже если собирать каждую крупицу и складывать её в одну ленту воспоминаний на протяжении всей жизни, что ещё осталась – осталась только у Айдена, но Николас малодушно считает, что тот был бы не против разделить её на двоих. Или хотя бы немного поделиться.

Знает – задерживаться нельзя, даже пока принц спит и не имеет возможности осознать то, что творится в реальности. А уж тем более – то, что творится за её пределами, ведь назвать Николаса реальным теперь можно было с трудом.

Николас ангельски нереален, и, быть может, он бы написал об этом стих.

И, быть может, подбросил бы скомканный лист Айдену.

Жаль только, что тот растворится, как только выпадет из рук Николаса. Жаль только, Айден не может увидеть его самого. Только найти взглядом звёзды и поверить в то, что одна из них выпала из волос Харгроува, когда тот пролетал мимо. А может, он вытряс её специально, чтобы она оказалась в ладонях Равенскорта, а тот, в свою очередь, сохранил её, не зная ничего наверняка, но чувствуя странный отголосок нежного и знакомого тепла.

Николас знает, всё знает, но почему-то всё равно пытается. Почему-то всё равно, лёжа в постели рядом с Айденом, сдвинувшимся к краю – будто что-то чувствовал, – выводил строки на найденном на столе листе бумаги. Неторопливо, непривычно аккуратно – потому что у него есть время. У него всё время мира, сейчас – только то, что Айден проводит в крепком сне, но и его с головой хватает.

Жаль, что бумага не сохранится. Жаль, что Айден никогда не сможет узнать самого себя в сентиментальных строках, украшающих весь лист, не сможет увидеть в глубине узорных букв своё лицо, которое так стремился вывести Николас.

Только запомнит, смутно и размыто, как сквозь сон чувствовал нежное объятия огромных, белоснежных крыльев. И как вместе с ним в пелену пробрался знакомый заливистый смех. А может, только его отголоски. Может, только слабые, нежные колокольчики, напоминающие его. Может, только нежный свет улыбки.

Этого будет достаточно вместо десятка строк, посвящённого нежному миру.

Пока ты спал,
Я охранял твой сон.
Пока ты меня помнишь –
Я с тобой.

📚 #песньсорокопута 💙 #porntober 📚

Среди книг было жарко. Слишком жарко. Хотелось ухватиться за что-то, но полки казались слишком неустойчивыми, особенно сейчас, когда перед глазами плыл весь мир. Готье опасался промахнуться, зацепиться за корешок книги и неудачно свалить её на пол, а за ней и остальной стеллаж, выдать их двоих, сейчас занимающихся явно не тем, чем положено заниматься в библиотеках. Он каждый раз не знал, куда деть руки, когда перед ним на коленях оказывался Гедеон Хитклиф – обычно смотрящий абсолютно на всех то ли высокомерно, то ли презрительно, то ли просто устало и отстранённо, но никогда не снизу вверх, не горящим, любящим взглядом, от которого, сжималось всё внутри.

Готье хотелось продрать грудную клетку пальцами, расцарапать и залезть так глубоко, чтобы прикоснуться к своему сердцу и успокоить его, потому что ему казалось, что оно способно просто остановиться в моменте.

Каждый раз, когда у него перехватывало дыхание от взгляда Гедеона.

Каждый раз, когда у него подкашивались колени от языка, горячим движением обводящего головку члена.

Каждый раз, когда у него подрагивали бёдра от ощущения, как сильные пальцы впиваются в кожу и сминают её с таким очевидным наслаждением.

Каждый раз, когда ему приходилось затыкать себе рот рукой, чтобы позорно вырвавшийся стон не сдал их.

Если бы Готье не знал своего брата, он бы сказал, что тот делает это нарочно, только и желая, чтобы сюда сбежалась вся Академия, чтобы все узнали, что происходит между книжных полок. Но Гедеон сам тянется к его рту, стоит только Готье издать неудачный звук, а тот приглушённо всхлипывает, зарываясь пальцами в длинные волосы и безбожно портя причёску.

Плевать. Потом. Потом он подумает о том, как Гедеону выбираться в люди в таком виде – сейчас все мысли из него выбивают уверенные движения, которые становятся всё быстрее. Готье приходится бессильно прикусить чужую ладонь, лишь бы не сорваться, прижать её к губам крепче, словно это поможет не издать ни звука – и он позорно быстро и ярко кончает, когда ловит взгляд Гедеона.

Тот самый, который Хитклиф дарит только ему и никому больше.

Готье не успевает предупредить, не успевает ухватиться за что-нибудь раньше, чем ноги подведут, но Гедеон принимает всё внутрь, не позволяя им обоим запачкаться, и крепко сжимает его бёдра, уже обеими руками – и когда успел убрать руку от губ? – поддерживая младшего в вертикальном положении, пока его не прекратит трясти.

Готье, честно говоря, хотел бы остаться в этом моменте навсегда, а не возвращать ясность сознания, но он не жалеет ни о чём, потому что видеть, как Гедеон прижимается к его бедру щекой и следит за его лицом оттуда, было… как получить дополнительный подарок, который оказался едва ли не больше, чем основной, и ещё можно поспорить, какой из них на самом деле был важнее.

Он только успевает вернуть твёрдость ногам, а Гедеон уже поднимается, вызывая короткий и не совсем довольный вздох. Его компенсирует такой же короткий поцелуй в уголок губ, и Готье тянется было за полноценным, но Гедеон отстраняется, не отходя от своих принципов – не целоваться после минетов, даже если делал его сам. Даже если Готье говорит, что ему не противно. Даже если надламывает брови так, как умеет только он, в молчаливой просьбе.

Как делает и сейчас. Но Гедеон упрямо не обращает внимания, помогая ему надеть обратно всё, что с него стащили, как только затянули сюда.

— Одеться я могу и сам, — ворчит Готье шёпотом, но больше из принципа, на деле не мешая Гедеону. Тот лишь качает головой, застёгивая ремень, а потом заправляет передний край рубашки и пуловер, надетый поверх, в брюки. Только спереди – почему-то Гедеон каждый раз делает именно так.

А Готье, получая смешки насчёт своего внешнего вида, только улыбается, вспоминая, чьими руками это было сделано.

— После пар ко мне в комнату, — шепчет Гедеон, и Готье пытается снова урвать поцелуй с его губ, прежде чем отпустить от себя и позволить выйти прочь с первой попавшейся книгой в руках, но не успевает.

Не то чтобы он не компенсирует это вечером. О, он обязательно это сделает.

🗝 #песньсорокопута 💙 #porntober 🗝

Оскар ненавидел стоны Люмьера.

Нет, не так.

Оскар ненавидел стоны Люмьера и то, что они делают с его телом. И был готов на всё, лишь бы заткнуть этот поганый рот, который умел выводить его не то что парой слов – парой несчастных звуков.

Жарко, душно до боли, до дыхания сквозь стиснутые зубы, потому что иначе кажется, что лёгкие заполнит этот тяжёлый и густой, как кисель, воздух, и дышать станет совсем нечем. Страшно сбиться со вздохов, задохнуться, но Оскар, скрестив руки на шее Люмьера, вдавливает его в постель и даёт перестать бояться – нечего бояться, когда дышать совсем не выходит.

Люмьер хрипит, и Оскар ненавидит его хрипы.

В плывущие, подёрнутые мутной дымкой глаза сложно смотреть, но Оскар смотрит и ненавидит.

А ещё вбивается в его тело на пределе собственных возможностей и позволяет взглядом проследить за капелькой пота, соблазнительно скользнувших по ложбинке меж ключиц ниже, к груди.

Он ненавидит взгляд Люмьера, но почему-то продолжает позволять смотреть, продолжает возвращаться в эту комнату, продолжает трахать его, и каждый раз – как в последний. Может, потому что Люмьер сам доводит, сам хочет, чтобы всё, что Оскар даст ему, откликалось ноющей болью в теле ещё пару дней после, если не неделю, чтобы он помнил каждый синяк, каждый момент.

Оскар ненавидит его жадность, а ещё впивается Люмьеру в губы, заставляя его выпустить остатки кислорода из лёгких и не позволяя набрать ещё.

Оскар ненавидит Люмьера, а трахает его так, что кровать под ними скрипит, грозясь сломаться.

Ритмичные толчки заставляют сбиваться в хрипы, тело само собой пытается схватиться за запястья Оскара, чтобы оттянуть их от горла, но руки Люмьера надёжно привязаны к изголовью кровати. Его до боли выгибает от трения внутри, ему кажется, что Оскар явно собрался заставить его запомнить ощущения от члена внутри, чтобы можно было по памяти воспроизвести и рассказать, каково это. Люмьер сжимается изнутри, прописывает Оскару коленом в бок, под рёбра, изгибается под его телом, не способный держать себя на месте и хоть немного контролировать своё тело, хрипит и закрывает глаза.

Сознание медленно плывёт.

Оскар не убирает рук.

Люмьер попросил об этом сам.

Люмьер попросил драть его, пока он не потеряет сознание, и Оскар его просьбу выполнял со всем возможным усердием, зная, что на шее останутся синяки, зная, что горло будет болеть от беспомощных попыток хрипеть, зная, что задница будет гореть от соприкосновения с одеждой и алеть, как после хорошей порки, не отказывал и наслаждался тем, как беспомощно закатываются глаза Люмьера. Дожидается, пока его тело не ослабнет с концами, но не останавливается.

Довести дело до конца.

Обещал, что не остановится – Оскар убирает руки с горла, резким движением разворачивает Люмьера на живот, позволяя его запястьям перекрестится, сминает грубым движением ягодицы и входит внутрь вновь, на всю длину. Нечего было дразнить его чёртовым «не справишься», нечего было намекать – Люмьер знал, что поплатится своей задницей за каждое слово, но не останавливался, даже когда видел искры в глазах Вотермила.

И Оскар не собирается останавливаться сейчас.

Грубо, нещадно, дёргая бессознательное тело за волосы, чтобы дать доступ к кислороду, и продолжая этот самый кислород с каждым толчком выбивать из лёгких, словно не собирался давать очнуться. Хотелось снова сжать эту шею, пометить, добавить синяков – он только впился болезненным укусом, которого давно жаждал, в плечо, одновременно с собственным оргазмом, и вошёл так глубоко, как только позволяло тело, чтобы первым, что почувствует Люмьер, когда очнётся, была его горячая сперма внутри.

Первым и единственным.

Когда головокружение наконец отпускает, Оскар тяжело выдыхает, проверяет лицо Уолдина, а после запускает руку под его тело, ощупывая постель под ним.

Губы растягиваются в дико довольной улыбке.

Люмьеру не стоило говорить, что у Оскара не выйдет довести его до оргазма в бессознательном состоянии. Не стоило, потому что теперь свой спор он проиграл. И за проигрыш определённо поплатится.

🤩 #чернильные_мальчики 💙 #чернильная_осень_2026 🤩

С тихим ветром одновременно по коже бегут мурашки. Странные, холодные, они заставляют ёжиться, когда пробегают от той самой выступающей косточки на задней части шеи вниз по позвоночнику, несмотря на то, что его закрывает и покалывающий свитер, и тёплое пальто, застёгнутое ещё в раздевалке университета заботливыми руками. Почему-то это ощущается так странно.

Почему-то в голове звенит не так давно прозвучавшее «сбежим в парк сегодня?», прерывающееся шорохом листьев под ногами.

Почему-то Кристиан, идя совсем немного впереди, тянет руку назад, ладонью вверх, и Роуэн хватается за неё раньше, чем успевает задуматься.

Почему-то ладонью в ладони тепло, несмотря на промозглую погоду.

Роуэн не любил осень, но именно осенью он познакомился с любовью своей жизни, поэтому, может, в ней есть смысл?

Любить.

Он поздно понимает, что Кристиан останавливается на месте, посреди пустой дороги, которая когда-то была тротуаром. Сейчас же асфальт похоронен под грудой листьев, наваленных разноцветным ворохом. Не нарочно, конечно. Падая с деревьев, листья не задумываются, куда им приземлиться – на пожухлую траву, на асфальт, где их наверняка затопчут ненароком, на чью-то макушку, а может, попытаться остаться на своём месте и зацепиться за ветки, расположенные ниже.

Роуэн хотел бы выбирать, если бы падал, и он бы выбрал объятия Кристиана. Если бы мог конечно. Если бы мог – выбрал бы вообще не падать, так, споткнуться, чтобы его поймали, крепко прижали к груди и позаботились.

Он впечатывается в Кристиана, запутавшись в собственных мыслях, и его правда ловят, словно он сделал это нарочно, ожидая, что его бесконечно ждут в тёплых объятиях, которые стали такими родными за несколько месяцев.

Почему-то.

Кристиан тоже так думает, потому что обнимает его нежно и не ждёт, что Роуэн отстранится.

Касаться.

Прятаться лбом в тёплом плече хорошо.

Роуэн замешкался и хотел обнять, но протянул руку и поймал лист клёна, летящий мимо.

— Ты бы хотел иметь крылья?

Он спрашивает – и сам пугается звука своего голоса, потому что нарушать тишину осеннего парка казалось кощунством. У него тишина своя, особенная – она сплетается из шороха листьев, редкого щебетания птиц, шума ветра, который переговаривается оголяющимися ветвями деревьев, и, наверное, топота ежей. Роуэн его не слышал. А хотел бы.

Кристиан снимает ещё один лист с его волос и мягко прикладывает к тому, что держал в руках Равенскорт.

— Вот такие, — задумчиво шепчет он, и его шёпот слишком правильно вплетается в тишину парка. — Только больше. Но такие же яркие. Чтобы ты полюбил их рисовать.

Полюбил.

— Я люблю рисовать тебя и без крыльев.

Оба – кажется – и краснеют синхронно. С забавной поспешностью отворачиваются в разные стороны, но Кристиан всё ещё крепко держит Роуэна за талию, а Роуэн обнимает его за шею. Сам не знает, когда успел положить туда руки. Может, там им и место?

Рядом с тёплым-тёплым пульсом и холодными-холодными мурашками.

Роуэн и их любил.

— А я люблю тебя.

Кристиан жмурится, словно сказал что-то странное. Словно боится – а подсесть за парту в первый день учёбы не боялся. И искать Роуэна в коридорах на переменах не боялся. И водить его по всему университету, показывая каждый кабинет, пусть и сам заучил их расположение только вчера – тоже. А может и боялся. Просто не показывал. Не хотел, чтобы Роуэн знал. Сейчас тоже не хочет – но Равенскорту слишком нравится чувствовать его сердцебиение и считать удары.

И знать о том, кого любит, всё.

А ещё он хотел запомнить, как его первый поцелуй крадут посреди парка под листопадом. И, быть может, он говорит это вслух, может даже слишком громко, потому что Кристиан целует его слишком поспешно, будто боясь, что момент убежит, будто боясь, что Роуэн передумает.

Но Роуэн только не успел сказать о том, что любит тоже. Пусть листопад прошуршит это Кристиану на ухо вместо него.