Утопия (Не)Счастья? Часть 3: Техногенный разрыв. 2.

Но технологии не ограничены видоизменением информационных социальных контактов. Последние 20 лет привели к радикальному слому межполового взаимодействия, создав уже уникальную для истории ситуации.

Впервые за историю приложения для свиданий (главное из них Tinder) создали среду, в который каждый участник может использовать стратегию максимизации личной выгоды в каждый момент времени. Что такое личная выгода – отношения с максимально возможно красивым, приятным и богатым субъектом сексуального желания.

Традиционная модель партнерства была иная: оптимум в отношениях преследовался на дистанции - если не всей жизни, то значительной ее части. На практике это требует определенной жертвенности от партнеров в разные моменты жизни: от кого-то больше, от кого-то меньше; но в идеале создает баланс из максимизации ресурсов в трудные времена, эмоциональной поддержки друг друга и удовлетворения базовой потребности в человеческом контакте и комфортной среде для воспитания детей.

Tinder же позволил радикально переосмыслить феномен «рынка» свиданий. Во-первых, эта социальная сеть значительно расширила пространство конкуренции. Теперь все конкурируют со всеми, а не только на местном рынке своего города, что породило в итоге возникло множество непредсказуемых последствий.
Во-первых, есть объективная проблема несовпадения пика привлекательности у мужчин и женщин. Данные Tinder только подтвердили это наблюдение - пирамида мужской привлекательности в приложениях (измеряемой числом лайков, позитивных ответов и симпатий) растет с 30 лет и достигает пика в 45-50 лет; пик привлекательности женской – 18-25 лет, радикально спадает после 30.
В результате, в возрасте 18-30 лет на рынке создается ситуация жесткой диспропорции, которая делает формально рациональными следующие социальные практики: переоценка молодыми женщинами собственной привлекательности и предпочтение ими более возрастных и обеспеченных партнеров, с которыми условный студент-одногруппник или сосед по кварталу без собственной квартиры, машины, зарплаты имеет мало шансов в честной конкуренции. Как следствие, происходит добровольный отказ молодых мужчин от идеи семейной жизни как таковой и взрывной рост суррогатных сервисов – сайтов, предлагающих возможность покупки поминутного внимания со стороны противоположного пола [Onlyfans]. По сути, это порнография, вышедшая на новый уровень, на котором уже знакомые дофаминовые практики доведены до совершенства.

Является ли новая модель оптимальной? Скорее нет, чем да. Современные люди получили - с развитием контрацепции в 1960-е годы - право заниматься сексом с кем угодно и когда угодно без каких-либо обязательств, а в 2000-е они получили возможность использовать алгоритмы интернета для максимизации личной выгоды в каждый момент времени, но результаты, судя по всему, сделали более одинокими и их и их детей?

Во-первых, для молодых мужчин возраст 18 – 30 лет превратился в период несвойственного им аскетизма. В период с 2008 по 2018 год, в США число молодых мужчин не занимающихся сексом выросло в три раза И это меняет их физиологию. Так в США между 1999 и 2016 годом падение уровня тестостерона составило 30%. Отмечу что большинство данных из США просто по той причине, что именно там проводятся исследования, а не потому, что картина исключительна для этой страны. Далее, феномен американских городов нефтяников показал, что деньги после сами по себе эту проблему не решают: одинокие мужчины после 30 гораздо менее склонны для семейной жизни предпочитая им случайные социальные связи и стриптиз. Во-вторых, рыночные принципы на рынке свиданий в сочетании с доступной и эффективной контрацепцией создали массовый феномен матери – одиночек. В 2016, 40% всех рожденных детей – рождены вне брака. Как отмечают экономисты Йеллен и Акерлоф, до сексуальной революции женщины имели меньше свободы, но ожидалось, что мужчины берут на себя ответственность за их благополучие. Сегодня женщины имеют больше свободы выбора, но мужчины предоставили себе сопоставимый выбор. Если она не желает делать аборт или использовать противозачаточные средства, мужчина может рассуждать, почему я должен жертвовать собой, чтобы выйти замуж? Сделав рождение ребенка физическим выбором матери, сексуальная революция сделала брак и поддержку ребенка социальным выбором отца. В-третьих, отказ отцом от его роли в воспитании ребенка не проходит бесследно: только 8% детей из полных семей оказываются во взрослой жизни в состоянии бедности, что в 3,5 раза меньше в сравнении с детьми из неженатых пар. Ключевой предиктор вовлечения подростка в банды – отсутствие отца (неудивительно что он ее компенсирует).

Утопия (Не)Счастья? Часть 3: Техногенный разрыв. 3.

Все вышесказанное имеет прямое отношение к общей теме счастья современного человека. Статистически самой неудовлетворенной жизнью демографической группой оказались 42 летние незамужние женщины без детей, с успешной карьерой (врачи и юристы). Самой счастливой – 39 летний мужчина в браке, с одним ребенком, доходом от 200 000 долларов год и женой, для которой работа это скорее хобби. То есть действительно, после сексуальной революции – женщины выиграли на дистанции до 30 лет, но проиграли на 50. Если в молодости им приходилось мириться мужскими недостатками, идея нерасторжимости брака, обеспечивала им гарантию стабильного партнёра после 30, с мужчинами наоборот – прошлая социальная система если угодно осыпала их незаслуженными благами в 18–30 лет, но по мере взросления они в условиях массового табуирования развода выплачивали этот долг семье сполна. Таким образом, если рассматривать человеческую жизнь в 60–70 лет, старая система поддерживала семейный оптимум в ситуации жизни как таковой, при том, что де факто в каждый момент времени, один из партнеров был де-факто либо в более выгодном, либо в более не выгодном положении. Равенство не достигалось никогда. Технологический же шок создал абсолютно новую реальность, в которой у каждого есть шанс добиться максимальной выгоды в каждый момент времени, но на практике удержать психическое здоровье в такой системе удается только меньшинству, которое было бы успешным при любой системе, к которой человеческое сознание пока не готово, о чем свидетельствуют тренды потребления антидепрессантов.

Последнему способствует, и эффект Инстаграмма - невозможно не видеть жизнь успешных по отношению к тебе сообществ без возможности в массе своей что-то либо изменить, если вы конечно не часть уже успешной элиты. А из психологии известно, что напряжение создает не неравенство как таковое, а неравенство относительное. Мы сравниваем себя с предыдущим поколением. Для самосохранения психики важно, чтобы индивид жил также хорошо, как его родители, относительно всего сообщества, в противном случае в душе начинают копиться гнев, апатия и желание к разрушению. Что сделал Instagramm и социальные сети в целом: перенесли то сообщество, с которым по умолчанию все себя сравнивают с уровня локального (деревня, район города) до глобального – жизнь обеспеченных жителей Майами, Конча Заспы, Рублевки или южного побережья Испании видна всему миру - каждому индусу, китайцу или россиянину. И как можно быть удовлетворенным собственной жизнью, или, что важнее, собственным партнёром, когда идеальная жизнь находится в иллюзии досягаемости в один клик. Особенно если можно задонатить любимой стримерше и получить в обмен ее личное откровенное фото.

Таким образом, можно подвести промежуточный итог. Технологический разрыв между выработанными индивидуальным сознанием механизмами рефлексии и технологиями, которые капитализируют химические микрореакции приводят к кризису человеческого как такового, сконцентрированного вокруг неспособности откладывать удовольствие и видеть длинные тренды. Иногда проявления этого кризиса забавны: геймификация мытья посуды, ухаживания за своим здоровьем (всевожные баллы и «награды» за приседания в «умных» часах). Но все же больше тревожного: зависимость от дофаминого одобрения социальных сетей, неспособность к чтению длинных текстов, среди детей к учебным сессиям дольше 20 минут, неспособность к долгосрочному терпению трудностей и компромиссам в межличностном общении.

И самое главное: все вышесказанное в большей мере относится не к элитам. Среди них меньше разводов. Дети элит воспитываются по традиционным методикам с максимальным ограничением когнитивных ловушек – они способны и будут востребованы в любой экономики. Несмотря на все заявления о равенстве – элиты всеми силами оберегают свой элитный мир. И возникает вопрос, не является ли нынешняя технологическая революция воплощением антиутопий Олдоса Хаксли и Герберта Уэллса.

Утопия (Не)Счастья? Часть 4: Выхолощенная культура. 2

Изменение функций культуры поразительным образом совпало с процессом исчезновения сильных локальных сообществ и стандартизацией городских пространств. Практически все, чем восхищаются туристы, посещая старые части городов, – соборы, дворцы, публичные здания, было построено с целью закрепления в памяти особенного события из жизни того или иного сообщества – того, что греки именовали «эрга»: победы в войне, завершении амбициозного проекта или просто прославления экономического успеха города. Это был доступный для со-бытия способ оставить видимую потомкам надпись на арке ворот, идущих вечность. Иногда процесс строительства мог занимать столетия, и тогда в одном здании воплощалась вся история поколений местной общины. Сегодня такие проекты попросту невозможны: критики со стороны «прогресса» объявят их проявлениями пост-колониального угнетения меньшинств, критики справа – пустой тратой денег налогоплательщиков. Так два полюса оказываются едины в тезисе, что трансцендентному и красоте, способной восхищать потомков, нет места в физической повседневной реальности.

Я не случайно употребляю понятие «красота». Большинство современных городов, за исключением исторических центров (которые медленно разрушаются девелоперами) – бесконечные ряды квадратных коробок, разной величины. Даже самые достойные образцы современной застройки (новые жилые кварталы Вены и Амстердама), несмотря на все свое удобство и экологичность, не имеют в себе потенциала быть интересными кому-то через сто лет. Они – воплощение пластичности времени, его стирании в бесконечном настоящем, в то время как цель архитектуры – помогать человеку отрывать себя от повседневных забот и ощущать себя часть большой истории: будь то история родного села или страны или истории религиозного опыта. Это особенно важно в том контексте, что буквально 100 лет назад (полтора поколения) большинство людей жили не в городах, но на природе, где красота в избытке – просто открой окно и выйди в лес, пройдись по побережью или поднимись в горы. Другими словами, проблема связи человека с окружающей средой и красотой решалась сама собой.

XX век убрал из публичной архитектуры требование быть в состоянии выдержать испытание временем, и требование быть соразмерной человеку. Утопизм индустриальной революции поставил функционал во главу угла, что удешевило стоимость квадратного метра, но лишило здания чувства уюта и уникальности. Одинаковую старую застройку найти крайне сложно на уровне областей страны – даже французский фахверк отличается от английского или немецкого. Даже деревни рыбаков на Гебридских островах при полном минимализме форм особенны. С другой стороны, фотографии новых кварталов Токио, Бостона, Йоханнесбурга, Москвы или Шанхая выглядят как сделанные под копирку. Современная архитектура стирает идентичность и чувство принадлежности к локальному месту, которое теперь доступно человеку только в качестве посетителя музеев и особняков, либо на выходных в специальное отведенное для этого время эко-туров или хайкинга. В итоге углубляется экзистенциальное одиночество, ведь созерцание красоты – путь, который помогает найти в жизни покой и смысл. А уже на одиночестве паразитирует популярная культуры бесконечного нервного стимулирования, которая может на 2 минуты обмануть мозг и заставить поверить, что звезда на экране такая близкая и доступная.

Утопия (Не)Счастья? Часть 5: Зомби в безопасности.1

Индустриальная революция создала общество риска через увеличение механической сложности мира и расширение значения технологий в повседневной жизни общества. По мере увеличения узкости специализации «площадь» знания отдельного человека о мире сужалась до той точки, в которой он может считаться экспертом. При этом техногенная среда заставляет нас рассчитывать и полагаться на помощь других экспертов в поддержании сложности нашей повседневной жизни: от компьютерных инженеров и водопроводчиков до операторов атомных электростанций. Это усложнение создало среду, в которой число возможных рисков увеличилось по экспоненте: авария на трассе, коллапс энергосети или утечка вируса из лаборатории. Взаимодействие такой окружающей среды и человека, германский социолог Эрик Бек предложил обозначать как «общество риска». Согласно Беку: «Общество риска подразумевает, что прошлое теряет свою детерминирующую силу для современности. На его место – как причина нынешней жизни и деятельности – приходит будущее, т.е. нечто несуществующее, конструируемое, вымышленное. Когда мы говорим о рисках, мы спорим о чем-то, чего нет, но что могло бы произойти, если сейчас немедленно не переложить руль в противоположном направлении». Готтхард Бехман дополнил эту идею Бека, указав, что в современном обществе - все опасности интерпретируются как риск, и поэтому требуется принятие решения в ответ на опасности, на неопределенный будущий ущерб.

Обществу риска соответствует определенный язык описания реальности – она больше не состоит из структуры норм и правил, вместо этого любая проблема преподносится как “кризис”, “чрезвычайная ситуация”, “временная мера”, “катастрофа”. Подобный язык не способствует и не предполагает предсказуемости завтрашнего дня как таковой, зато прекрасно стимулирует нервные клетки слушателя, вызывая страх, или, как минимум, тревогу, с одной стороны, и, как это ни парадоксально, желание добавки этой новостной порнографии до тех пор, пока не наступит выгорание нервной системы.

Бытие в языке рисков и угроз создает неизбежно запрос на безопасность. И, как и любой феномен, безопасность может быть доведена до абсурда. На практическом уровне это означает трансформацию всей повседневной жизни с младенчества и до старости в пространство контроля. В индустриальном обществе, уже в возрасте нескольких лет ребенок отдается в де-факто надзорное учреждение типа ясли или детский сад, главный принцип которых «как бы чего не вышло». Стерильная среда с минимальной возможности ушибиться и пораниться с одной стороны, и с минимальными возможностями для развития свободы с другой. Как альтернатива государственному надзору - в Канаде и США, в последние 50 лет развилась традиция «родителей - параноиков», когда ребенок не имеет правда остаться без присмотра в публичном пространстве даже на 5 минут (реальный судебный кейс), о самостоятельном походе к друзьям речи и не идет. Массовое школьное образование, родившееся из стремления национальных государств создать надежную базу призывников, до сих пор работает по принципам поощрения конформизма и послушания авторитету. И даже университет, пав жертвой культурной борьбы, трансформировались из особого пространства свободного мышления в фабрики пропаганды или стерильные «безопасные пространства». В дальнейшем значительная часть выпускников таких университетов вынуждена заниматься бессмысленными работами, которые не в состоянии принести удовлетворения.

Утопия (Не)Счастья? Часть 5: Зомби в безопасности.2

Парадоксально, но в обществе, предшествовавшему модерну, в определенном смысле у среднестатистического человека, особенно в западной культуре, свободы было гораздо больше (если он не был рабом или крепостным). Но, например в 14 – 18 веках во Франции, Испании или Англии жизнь типичного крестьянина, на 90% определялась локальными правилами и обычаями с одной стороны и религиозными традициями (которые тоже имели ярко выраженную региональную окраску). Источники этой власти были не обезличенными бюрократами, для которых он – цифра на бумаге; но понятными местным главой деревни или судьей, которые могут как честными, так и ворами, но в любом случае остаются людьми из плоти и крови. В целом практически все свое время крестьянин, включая работу, проводил в окружении знакомых ему людей, связанных с ним какой-либо степенью родства и идентичностью. В вопросах домашнего воспитания детей человек на уровне воображения не боялся не существовавших тогда «органов опеки».

Все вышесказанное выглядит для современности роскошью, доступной лишь высоквалифицированным элитам. Для остальных «общество риска», уже, по сути, трансформировалось в «дисциплинарное общество» - мир, в котором группы обезличенных бюрократов устанавливают правила, которые оторваны от реальных потребностей человека, но от которых в силу технологических возможностей государства не убежать. Ключевая фигура, обеспечивающая возможность такой манипуляции, - эксперт-бюрократ на государственном содержании. Пандемия Ковида четко показала, что это – худшая власть! Никто не выбирал экспертов, и они не несут ответственности за ошибки ни перед Богом как монарх или жрец ни перед избирателями как президент или премьер-министра. Но в дисциплинарном обществе риска, эксперты на службе тираний – новая каста священников, служащих богу пустого множества и собственных личных амбиций.

Описание внутреннего мира в душе человека, помещенного с детства в подобные условия, находится у Джорджа Оруэлла: «Я вспомнил, как однажды жестоко обошёлся с осой. Она ела джем с блюдечка, а я ножом разрубил её пополам. Не обратив на это внимания, она продолжала пировать, и сладкая струйка сочилась из её рассечённого брюшка. Но вот она собралась взлететь, и только тут ей стал понятен весь ужас её положения. То же самое происходит с современным человеком. Ему отсекли душу, а он долго — пожалуй, лет двадцать — этого просто не замечал».

И в таком контексте особенно лицемерны жалобы, слышимые последние 5 лет, о том, что люди стали слишком восприимчивы к манипуляциям и пропаганде. Восприимчивы настолько, что это создает угрозу безопасности политических систем, а значит нужен «добрый» цензор-взрослый, который сделает интернет безопасным. Корни кризиса систем коммуникаций, не в слишком слабом контроле, а в адаптации/провале адаптации к новым технологиям с одной стороны (де-факто передача части функций мозга, например памяти, внешним носителям), а с другой стороны уничтожение в «обществе риска» места для «мыслящего гражданина». Последний просто не вписывается в дисциплинарное общество, которому нужны лишь вечные подростки – объекты заботы и опеки.

Подводя итог, современному человеку пришлось заплатить за уровень материального комфорта, комфортом соразмерному человеческой психике личного пространства, и в итоге, как показывает ковидная пандемия, пожертвовать всю свою личную автономию молоху «государства – няньки», которое готово заботиться об индивиде и о его безопасности в мире рисков и угроз. Не знаю, случайность или нет, но всепроникновение этой стерильной жизни поразительным образом совпадает с ростом числа фильмов в жанре постапокалипсиса или компьютерных игр, предлагающих вселенные, где до недавнего времени можно было рисковать, не боясь большого брата.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши
(1)

С формальной точки зрения мир XXI века – мир проигравших религий. Число практикующих верующих снижается на протяжении десятилетий, а достижения научно-технического прогресса позволили как популярной, так и университетской культуре говорить о религиозном сознании как о некоей архаике. Однако, утверждение, что религии в мире стало меньше, как правило разделяется только тему авторами, которые не понимают сути религиозных феноменов. До тех пор, пока люди осознанно существуют во времени перед лицом смерти, все политические, этические и социальные феномены будут оставаться религиозными по своей природе и форме (бессмертная мысль Карла Шмитта).

Верность последнего тезиса очевидна не только с позиций философии, но и социологически. Для последней, функционально религия – процесс, с помощью которого люди создают объективно существующую и нравственно осмысленную вселенную», как «набор символических форм и действий, которые связывают человека с конечными условиями его существования. Мирча Элиаде определяет сакральность как «неподвижный центр» или «абсолютную реальность» посреди «бесконечной относительности субъективного опыта», но какое бы конкретное определение ни приписывалось бы словам «священный», «конечный» или «общий», можно обоснованно утверждать, что всякое общество по определению религиозно, а любая всеобъемлющая идеология, претендующая на роль объединяющего смысла (включая секуляризм, Просвещение и сциентизм) необходимо отражает и нравственное сообщество. Более того, совместное переживание времени – необходимо эсхатологично, то есть наполнено знанием смерти и является в том числе и реакцией на это знание. Любое сообщество, от племени в джунглях, первых цивилизаций Ближнего Востока, Китая и Индии, греческих полисов и римской республики, частей pax Christiana, и исламской уммы, коммунистических утопий и, да, современных государств, позиционирует себя во вселенском времени. То, что трансцендентный опыт напрямую связан с коллективным переживанием, также является не новым наблюдением. Еще Гераклит заметил, что “человек реализует себя как человек через благо собственного участия в целом, которое выходит за пределы его индивидуального бытия”. Другими словами, для группы как целого минимальным условием для осознанного существования “ необходимо обозначить саму себя посредством создания представителя, который будет действовать от его имени” [Вогелин].

Что имеет более непосредственное отношение к центральной проблеме цикла постов, взаимосвязи современного состояния цивилизации и ощущение индивидами цельности собственной жизни, - проблема трансцендентного смысла на индивидуальном уровне. Сам факт разумного существования необходимо указывает на значимость экзистенциальных проблем, выходящих за рамки текущего непосредственного бытия в моменте. Потрясающе точно об этом сказал философ Дитрих Гильдебрандт: «одна только автономия бытия, ее первичная данность по сравнению с сознанием и ее независимость от нашего сознания, в состоянии удовлетворить стремление к Истине; на метафизический вопрос о значимости может ответить только автономно внутренне значимое – ценность … несмотря на возведенную философскими теориями стену между непосредственным контактом с бытием и его философским познанием, ценность не является чем-то особенным: ценность – настолько естественная данность, что мы подразумеваем ее постоянно». Выживший узник нацистского концлагеря, Виктор Франкл в своей работе «Человек в Поисках Смысла» прямо указывает на то, что смысл и потребность в нем – часть природы человека, и, от себя добавлю, что ошибочны любые попытки подобно Томасу Гоббсу свести человека исключительно к набору страстей, главное из которых желание властвовать и подчинять.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши
(2)

Другими словами, существуют две принципиально разные позиции. Можно подобно Гоббсу отказаться от от Аристотельянского подхода, когда человеческая природа рассматривается неотъемлемо от целей, на которых направлены человеческие стремления и желания, включая идею summun bonum - общего/высшего блага. Но тогда от человека остается только его часть - persona/prosopon - маска на сцене, которую носит актер, скрывая свое истинное Я. Человек Гоббса – гностический человек: полностью оторванный от своей телесности, бесконечно одинокий дух, запертый в теле, боящийся открыться миру как данности, включая и других людей. Человек Гоббса не способен любить, дружить и доверять. Поэтому неудивительно, что Государство для этого человека может быть только тюрьмой и казармой. Как отметил Эрик Вогелин: “Гоббс убрал из человеческой природы способность направлять свои поступки к общему благу [во-многом именно потому, что само существование summum bonum он отрицал по умолчанию] и способность к мирному со-бытию, homonoia. Поэтому ему пришлось создать такое сообщество, которое было бы собрано из атомизированных индивидов, которые не имеют ни понятия, ни стремления к общему благу, но управляются исключительно страстями и libido Dominandi”. Ошибочность этого взгляда очевидна, и дана нам в опыте: мы точно знаем, что помимо страстей, людьми движут не только страсти и страх, но и мужество, милосердие, любовь и самопожертвование. Собственно, именно эти качества человека, высшем воплощением которых и является summum bonum, даже в самых тяжелых условиях, в случае Виктора Франкла - в лагере смерти, наполняют его жизнь смыслом.

Картезианство и цивилизации модерна и постмодерна, поглощенные упоением перед естественно-научным знанием, склонны смотреть со скепсисом на религиозную природу со-бытия. В каком-то смысле все они – продолжение заблуждений Декарта и Гоббса о том, что человек подобен шестеренкам механизма, которые могут быть пересобраны в любом порядке. А шестерёнкам нет потребности в смысле. По крайней мере в трансцендентном смысле.

Но природа не терпит пустоты, а разумное бытие полностью обессмысленного существования. Невозможно построить как личную жизнь, так и коллективную без Цели и Идеи, невозможно жить в доме без крыши. Поэтому место классических религий заняли религиозные проекты, отрицающие свою религиозную сущность: либерализм, национализм и коммунизм. Каждый из этих проектов сам по себе оказался недостаточным, чтобы заполнить экзистенциальную пустоту, но заслуживает тем не менее отдельного разговора.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши. 2. Либерализм (1)

Еще сравнительно недавно в 1990-ые годы триумф либерализма и демократии казался абсолютным, его положение как главного морального арбитра на международной арене непоколебимым, движение к нему всех стран и сообществ неизбежным, другими словами «конец истории» уже наступил. Было бы простой банальностью в подробностях расписывать с позиций 2021 года, почему эти надежды оказались иллюзиями, ибо уж слишком очевидно насколько сегодня либеральная идеология оказалась в положении не просто защищающейся, а стремительно теряющей привлекательность силой, причем именно в тех странах, которые служили ее оплотом – США и Западной Европе. Более разительного образа чем пандемия Ковид-2021 и та готовность с которой правительства либеральных государств отказались от примата индивидуальных прав и свобод, парламентских процедур и верховенства права, в то время как большинство граждан этих стран с радостью согласилось на такой «декретно – чрезвычайный» режим управления ими, более присущий военному коммунизму чем свободному обществу, не требуется что бы продемонстрировать, что в своем нынешнем состоянии либерализм – идеология, утратившая веру в саму себя. Гораздо более важно отметить в чем причина этой трансформации, а она достаточно просто прослеживается. Проблема либерализма второй половины двадцатого века и далее в том, что он возомнил собственную самодостаточность и независимость от тех очень конкретных и специфических философских норм, разделяемых по умолчанию большинством общества, которые и сделали возможным его триумф в США и Западной Европе в период с конца XVII и до середины XX. Условий, которых современники и отцы-основатели либерализма считали сами собой разумеющимися, и перед необходимостью которых они смирялись.

Итак невозможно обойти проблему, что либерализм как идеология развился внутри христианской мысли и для христианских сообществ. Другими словами, вся идеология либерального проекта, вопреки наивного представления о ней как о царстве толерантности и свободы, критически зависит от того, чтобы ее носители разделяли базовые христианские догматы в качестве источников трансцендентного смысла. Так, без веры в загробную жизнь и посмертную ответственность за свои поступки перед лицом неподкупного судьи, практически невозможно удержаться от соблазнов максимизации прибыли любой ценой, следуя рыночным стимулам. Более того, рыночные принципы начинают проникать в те сферы, которые принципиально не рыночные – межполовые отношения, дружба, справедливость и так далее. Далее, без веры в Бога трансцендентного, стоящего над любой властью и перед которым бессильна любая власть, идеи государства, ограниченного законом или моралью не могут удержаться в обществе: оно начинает двигаться либо, следуя «железному закону олигархии», в сторону авторитаризма (когда те, кто у власти стремятся удержать ее любой ценой), либо, следуя «логике заботы», в сторону «государства-няньки», когда граждане ожидают от бюрократической машины обеспечения комфорта в обмен на политические свободы. Наконец, без веры в бессмертную душу, и как следствие в исключительную ценность каждой человеческой личности, в либерализме самом по себе нет никакой самодостаточной идеи, которая была бы барьером на пути отношению к людям как к средству в деле амбициозных проектов тоталитарного типа – «лес рубят, щепки летят».

Поэтому не случайно, что в знаменитой Американской Декларации Независимости 1776 года – центральном политическом документе либерализма, равенство людей и наличие у них неотъемлемых прав происходят не из пустоты, а из Творца, который сотворил людей такими и который их этими правами наделил. Отсылка к Творцу – не дань духу времени, не фигура речи, но необходимость, без которой либеральный проект саморазрушается. В своей инаугурационной речи Джордж Вашингтон прямо утверждает: «нашей стране никогда не будет способствовать счастье, если она откажется от вечных моральных правил и законов, установленных самими Небесами». Джон Адамс, еще один президент – отец основатель, предостерегает: «Не существует такой государственной власти, способной совладать с человеческими страстями, не обузданными моралью и религией». Подчеркну сейчас, мой тезис не о том, плох или хорош либерализм, или плохо или хорошо Христианство, но о том, что первый невозможен без последнего, и что архитекторы либеральной идеологии отдавали себе в этом факте ясный отчет.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши. 2. Либерализм (2)

В период с начала XX постепенно, а с 1950-х годов полностью, предостережения «отцов – основателей» были забыты. Место жесткого христианского этического кода заняли вера во всемогущую науку и эффективных государственных управленцев, идеи толерантности и этического разнообразия, а также в самодостаточность экономического роста. Вне зависимости от качества этих идей самих по себе, очевидно одно – с либерализмом им ужиться не получилось, а точнее либерализму с ними.

Уже к 2000-м годам население западных стран в массе перестало верить в науку и прогресс, а будущее стало восприниматься как риск. Выяснилось, что государственным управленцам, собственно, не нужен ни народ, ни мыслящий гражданин с его правами – в мире «экспертов» нет места собственно голосованию, публичному спору и политике как таковой. И это принципиальная проблема: система управления, не может сама определить свои этические цели, так как они, по определению, внешние по отношению к ней. Наука управления она о средствах, а не о целях, общность которых определяется не наукой, но общностью этических установок, причем в случае либерализма – установок исключительно классической «этики добродетелей». Если такой общности нет, то единственный способ разрешить проблему целей управления - признать за условными экспертами право их определять для всего общества, но тогда гибнут и либерализм, и демократия.

Далее, рынок через глобализацию и максимизацию эффективности производства товаров и услуг, превратил среднестатистического человека, с точки зрения повседневной психологической нагрузки в художника, от которого требуется ответ на вопрос “что делать”, когда мне никто не объясняет/не ставит задач”.

Наконец, вместо пространства символического единства идей и смыслов, общество стало множеством противостоящих друг-другу и соревнующихся за ограниченные ресурсы идентичностей, чье число умножается каждый месяц.

В итоге место понятного мира заняло ощущение, что жизнь – бессмысленна, мир ущербен и сломан, личное действие не имеет ценности, а с рождения человек либо несет на себе груз «расовой» вины, который не смыть, либо своими исходными условиями жизни обречен на нищету. В любом случае он – одинок и умирать предстоит ему в одиночестве. Понятно, что либеральная система, укорененная в сильных местных сообществах, вере в безграничные возможности каждого, и в целом, оптимистичная по отношению к будущему не может успешно функционировать в таких социальных условиях.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши. 2. Либерализм (3)

Ничто не отразило кризис либеральной модели, оторванной от своего необходимого этического условия существования, как крах философского проекта Джона Локка, задуманного как способ усидеть на двух стульях между утилитаризмом Томаса Гоббса с одной стороны и системой традиционной этики ценностей Аристотеля и Фомы Аквинского. В рамках проекта Локка наличие “естественных” прав сочеталось с принципиально неограниченной свободой индивида относительно своей судьбы. Казалось бы, прекрасная модель. Одновременно индивид оказывается освобожден от сдерживающих его потенциал ограничений традиции. При этом наличие естественных прав, гарантирует минимально необходимые правила игры, структурирует общественную жизнь, при это позволяя развиваться самым разным формам низовой солидарности. Но вся эта конструкция держится на том, что Локк приминал за само-собой разумеющееся - общую нравственную культуру общества, когда никто не сомневается ни в существовании, ни в трактовке “естественных” прав и имплицитно философских принципов, обеспечивающих эти самые права. Напомню, что Права Человека, - идея родившаяся и присущая только христианской культуре (отдаленное следствие церковных реформ 11 века и углубление роли индивидуальной исповеди в повседневной практике жизни).

Система Локка могла работать пока христианские ценности разделялись большинством американцев и соответственно логика системы, не доводилась до предельных вопросов. Но XXI век и дебаты «культурных войн» сделали это и на практике было проверено, что последовательная реализация локкианского либерального проекта в отрыве от христианских ценностей невозможна.

Либо на уровне общества признается полноценный моральный и этический релятивизм и отсутствие иерархий ценностей, но тогда эти права и свободы, включая священную американскую триаду “жизнь, собственность и преследование счастье”, не могут быть естественными и неизменными, а оказываются в прямой зависимости от наличия политической воли, определяющей список этих самых прав и стирающую личную ответственность за поступки, так как субъектом становятся расы, классы, меньшинства, гендеры и далее по списку.

Либо же “естественные” права, а в месте с ним возможность диалога, определения личной ответственности и познания социальной реальности сохраняются, но приходится жертвовать обожествлением либерального индивидуализма и де-факто подтверждения определенного набора ценностей над всеми остальными. И эти позиции непримиримы, как и непримиримы принципиальные философские расхождения между правыми и левыми в странах бывшего либерального проекта: одна сторона, считает реальность познаваемой и управляемой объективными законами, другая напротив считает реальность - плодом воли масс.

Подводя итог, либерализм невозможен без массовой практики христианских нравственных принципов, как основного этического кода, большинством населения либеральной страны. Либерализм не может быть ценно-нейтральным - как минимум он обязан следовать принципу Честертона: «Существует мысль, которая останавливает мышление, и такая мысль должна быть остановлена». Попытка либерализма существовать в качестве самодостаточной идеологии, способной предоставить его сторонникам всю полноту осмысленной жизни, стала залогом его сегодняшнего кризиса, из которого у него есть только один выход, которым скорее всего формально либеральные элиты ни за что не воспользуются.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши. 3. Национализм (1)

Национализм – идеология, возникшая после революции 1789 года во Франции, сегодня является ключевым основанием суверенитета большинства государств. Тем не менее, сами по себе идеи национализма оказываются не в состоянии удовлетворить массовый запрос на смысл жизни, либо, будучи доведены для логического конца, запускают механизм бесконечного поиска внутренних врагов и разрушения сообщества.

Национализм рождается из интуитивного понятного чувства привязанности человека к тому месту и к тому сообществу людей, в котором он родился. Это ощущение «знакомости» места, языка, привычек, шуток, которое со временем может перерастать в щемящую печаль и светлую грусть по родной земле, служат мощной опорой в жизни и задают определенную мировоззренческую систему координат, существование которых само по себе есть благо. Однако проблема возникает, когда национализм как политическая идеология берет это чувство, извращает и обожествляет его, делая трансцендентным основанием политического со-бытия.

Фундаментальный дефект национализма, делающий невозможным его полноценное функционирование в качестве источника высшего смысла, в том – что, последовательный национализм не совместим с интеллектуальной честностью. А любая идеология, которая внутренне нечестна, несет в себе элемент отсечения со-бытия от реальности, и рано или поздно через это отсечение происходит полное опустошение идеи. Несовместим национализм с честностью, потому что, любая национальная история, будучи возведенной на пьедестал, предполагает постулирование группы как некоего избранного народа, никогда не совершавшего злодеяний в истории.

Сама идея нации возникла, как замещение абстрактного божественного тела короля в рамках изменения концепции суверенитета. Философы раннего Нового Времени, прежде всего, Жан Боден утверждали, что суверенитет не может быть порожден единством объединением публичного и приватного пространств, а может возникнуть только в но в насилии и победе в войне объявленной или необъявленной. Именно победа дает полноту власти и делает победителя сувереном – единым правителем. Изменение модели государства, как проявление божественной власти монарха, состояло в постепенном замещении теологического обоснования власти короля, столь же теологическим обоснованием, где на место божественного тела короля ставилась духовная идентичность нации, олицетворявшая территорию и население в качестве идеальной абстракции.

Уже в XVIII апологеты национализма, прежде всего аббат Сиёс отмечали потенциальную уязвимость этой трансформации: у такой нации может быть только один общий интерес и вместо гё-publique логика национального и народного суверенитета приводит к re-total – тоталитарной демократии, которая является абсолютным воплощением идеи подчинения всего многообразия общественной жизни единому политическому принципу – нации. И исторический опыт подтвердил это предположение: практики национального государства особенно на мультиэтнических/мультиязыковых территориях бывших Австро-Венгерской и Российской империи как сводились и до сих за редкими исключениями сводятся к гомогенизации населения, постепенного исключения из него всех групп, обладающих другой национальной идентичностью. Хуже того, такое исключение не имеет предела: сначала оно происходит на основе территории, языка, крови или иных критериев, но позднее начинается поиск уже внутри гомогенной группы той ее части, которая наиболее полно воплощает идеал нации. Другими словами, перманентная гражданская война (холодная или горячая) в нации – следствие той структуры суверенитета, который обусловлен адаптацией идеи народа в качестве источника Левиафана. Во второй части рассмотрим почему.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши. 3. Национализм (2)

Итак, национализм неизбежно находится в состоянии «очищения» - формулирования самого себя. Причина лежит на поверхности: весь язык национализма – это язык Книги Исхода – путешествия избранного народа, выхода его из рабства к Свободе. Отрывок из воспоминаний Феликса Кона, большевика, выросшего в Варшаве в еврейской семье польских националистов, дает самый лаконичный взгляд во внутреннюю логику и символизм любого национального движения:

«Патриотизм заменял религию, из последней сохранилась только формальная, обрядовая сторона, не больше». Однажды на Пасху, когда дед «восседал за накрытым столом и читал молитвы», из эмиграции вернулся дядя, скрывавшийся от «москалей». Молитвы были забыты. Все – от малышей до старого деда – с замиранием сердца слушали его рассказ.
– Чем рассказывать об освобождении евреев из Египта, поговорим о мученичестве Польши, – обратился дядя к деду, и тот охотно на это согласился».

Но между Книгой Исхода и теми историями, созданными идеологами национальных движений есть принципиальная разница. В Книге Исхода память о преступлениях еврейского народа сохранена и не скрывается, так как в библейской истории евреи ценны и избраны не сами по себе, а по отношению к Тому, Кто Есть – Богу. Другими словами, в оригинале, народ не является источником собственного трансцендентного смысла, а только преемником оного. Поэтому евреям есть перед кем отвечать, перед кем просить прощения и перед кем каяться, не боясь потерять Себя в процессе.

У светского национализма такой возможности нет. Народ в ней один на один с гегелевским Духом Истории и обречен быть источником смысла для самого себя. По определению у светского национализма не может быть власти больше, чем он сам, он – сам себе бог, на уровне языка каждая нация = евреи минус Бог. А значит нет возможности для исповеди, так как подобно Богу, народ обязан быть совершенным. Но есть и более сложная проблема.

Реальная история любой группы не такая, она полна не только подвигов, добродетелей и красоты, но и противоречий, трагедий, преступлений. А в национализме последним нет места, хотя, правда истории в том, что в силу несовершенства человеческой природы, каждая нация побывала и жертвой, и палачом. В лучшем случае обсуждением «проблемных» мест будут заниматься историки, но в публичном пространстве политиков, деятелей культуры и пропаганды вокруг этих «фигур умолчания» непременно начнет вырастать стена лжи. А ложь – прямой путь к саморазрушению как человека, так и группы. Нельзя осознанно жить в этой иллюзии, и быть счастливым.

Национализм создает из жертвенности и героизма культ, в котором нет места собственным «грехам». Хуже того, национализм задает такие правила игры в мире, при которых быть жертвой выгодно, а соответственно между множеством национальных идеологий начинается соревнование за титул «самых несправедливо обиженных», и тогда признание собственных слабостей и прошлого зла действительно превращается из акта таинства и преображения (некое подобие коллективной исповеди) в открытую дверь для манипуляций и продолжению бесконечного цикла обмана и недоверия.

И движение последних лет по свержению памятников историческим фигурам в Западных странах, это неосмысленная реакция на подавленную агрессию и злобу. На то, что кумир прошлого, который претендовал на божественную роль, оказался простым идолом и скульптурой. Это детская реакция на обман родителя, после того как он вскрылся.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши. 4. Коммунизм
Последнее нерассмотренное направление из секулярных идей с претензией на трансцендентный смысл – коммунизм и его наследники. В своей внутренней логике коммунизм – это логичное развитие либерализма, лишенного своих христианских корней. Если понимать последний как стремление добиться идеального состояния человека и общества - «спасения» в этом имманентном мире, то коммунизм просто последовательно доводит эту мысленную утопию до крайней точки. Язык и образы коммунизма – постгегелиансткая пародия на христианский текст и этическую систему, одновременно являющийся структурно самой последовательной неогностической идеологией. Место всемогущего Бога в коммунизме заняла столь же всемогущая Диалектика Истории (наследие Гегеля). Есть у Маркса и свое воплощение абсолютного зла - Капитал и Буржуазия. Наконец, подобно средневековому монаху Иоахиму Флорского, разделившему историю на 3 части (Ветхий Завет – царство Бога – Отца, Новый Завет – царство Бога – Сына, грядущее перед концом Света – царство Бога – Святого Духа), Маркс разделил историю на сменяющие друг – друга формации: феодализм – капитализм – коммунизм, последняя из которых мыслимая как де-факто Рай на Земле. Подводя промежуточный итог, в определенном смысле естественно движение западного либерального спектра в лево-социалистический.

Отдавая должное ключевой идеологии последних 150 лет необходимо признать, что ряд интуиций марксизма тесно связаны с реальностью окружающего мира. Так Маркс, лучше многих, понял, что индустриальная революция – не просто технические новшества, делающие производство более эффективным, а жизнь удобной, но самая радикальная трансформация общества и человека, ставящая под вопрос природу обоих. Другими словами, масштаб перемен в производстве начиная с XVIII века действительно ставил под сомнение все те истины о том, что, собственно, значит быть человеком, и способах взаимодействия людей между собой.

И марксизм предложил свой ответ на эти вопросы – ответ, логические ходы которого вошли настолько прочно в социальную ткань, что воспринимаются многими как сами собой разумеющимися. Хотя Маркс лично не был настолько погружен в философию Я, но многие ходы его мысли стали неотъемлемой частью современности. Во-первых, Маркс переформулировал, до сих пор популярное лишь среди философов картезианское представление о человеческой природе, как о некоем механизме, параметры которого задаются окружающей средой. Упростив среду до отношений производства, Маркс создал стройную и понятную массовому человеку картину истории, которая отлично сосуществовала с паром и дымом фабрик и заводов. Во-вторых, Маркс первым открыто заявил, что раз человек – просто функция от экономических отношений, то, раз большая часть человеческой активности так или иначе связана с экономикой (через работу, производство и потребление), значит вся полнота человеческой жизни является частью политической игры (борьбы за власть). Представление о том, что не существует ничего за пределами политики и борьбы за власть – семьи, любви, дружбы, локальных сообществ, клубов по интересам и ассоциаций без политического измерения, - марксистское наследие современности. И в - третьих, именно марксизм создал взгляд на историю человечества, как на историю угнетения. Принцип, что вся история, неважно будь то культура, политика, экономика, социальность – в первую очередь действия правящей группы по подавлению и угнетению групп, лишенных власти, — это, безусловно, марксистский принцип.

Маркс сделал общим местом, что технологии открывают возможности к искусственному и направляемому пересозданию всех социальных отношений по принципу перебора деталей в машине. Отсюда один шаг до идеи, что, если технологии позволяют – можно точно также пересобрать и материальные компоненты человеческой личности. Этот шаг сделают так называемые новые левые в середине XX века на основе идей Зигмунда Фреда. Если для самого Маркса угнетение было прежде всего экономическим, Новые Левые объявят всю историю (включая и экономику) историей угнетения сексуального.

Задачей Новых Левых было объяснить самим себе почему революция произошла в крестьянской России, а не в странах с наибольшей долей пролетариата. И ответ был найден в переосмысления природы угнетения. Идеи Маркса и Фрейда слились через работы Антонио Грамши, Симоны де Бовуар, Вильгельма Райха и феминизма третьей волны. Центральный тезис изменился в сторону следующей максимы: «уже в возрасте четырех – пяти лет происходит переплетение социально – экономической и сексуальной структуры общества, и через этот механизм авторитарной семьи старый порядок сохраняет сам себя». Таким образом, согласно идеологии нового левого движения первая попытка всемирной революции не удалась из-за семейной структуры общества, а значит именно там должна осуществиться следующая.

Несмотря на все новшества, Новые Левые сохранили в себе центральную ошибку марксизма: принятие частного за целое через сведение всей многообразности человеческой жизни к классовой или сексуальной идентичности. Это картезианское мировоззрение, доведенное до предела, игнорирующее сложную человеческую природу, его привязанность к семье, местному сообществу, патриотизму, традиционным религиям – любым категориям, которые обладают ценностью сами по себе, а не только в контексте идей воля – власть – угнетение.

Отсекая столько огромный пласт реальности, левая идея неизбежно сталкивается с сопротивлением материала – человеческой природы. Как следствие, проблема последовательного коммуниста в том, что он вынужден де-факто создавать параллельную реальность и жить в ней в определенном ожесточении к действительно существующему несовершенному миру. Поскольку столкновение с критикой рискует пошатнуть непогрешимый статус идеи в глазах сторонников, с необходимостью левое движение выступает за "кастрированную" публичную среду, в которой можно обсуждать только те вопросы, которые не противоречат фундаментальным положениям. Вслед за кастрированными дебатами всегда приходит государственное принуждение к единомыслию и борьба со Злом, мешающим установлению рая здесь и сейчас.

Парадоксально, но причина почему коммунистическая идеология в итоге не в состоянии долго удовлетворять трансцендентные запросы индивида, не вводя его в противоречие с миром вокруг, в том, что, не смотря имидж движения полностью материалистического, левая повестка является не более чем недостижимой нематериальной идеалистической фантазией, которая всегда «на горизонте». Цели коммунистической революции всегда – мираж, который тем не менее требует реальных жертв. Или как заметил Эрик Вогелин: "Возникновение движения, находящегося в "ином мире" или в будущем, ознаменовывает собой радикальный разрыв в истории. Поэтому пороки общества не могут быть исправлены законом, пороки государственного управления не могут быть изменены поправками в конституцию, во мнениях невозможен компромисс и диалог. Существующий порядок - тьма, который должен быть преобразован Движением в свет. Поэтому политические коалиции также не нужны. Принадлежащим к старому порядку нет места в новом ... если они сами не исчезнут с улыбкой, они будут подавлены или подвергнуты чистке".

Тем не менее, объективно, в нынешний исторический момент большая часть западных сообществ живет в мире, где идеология «освобождения сексуальной воли» - де-факто доминирует в культуре. Несмотря на фундаментальные проблемы в своем основании, мечта о мире, в котором наступит полное освобождения Я от оков реальности, является манящим магнитом для времени, в котором традиционная этика утратила какой-либо авторитет. И следуя заповедям марксизма, в этом новом мире действительно практически не осталось зон, в которых политика не присутствует. Все: от выбора партнера, до методов воспитания детей, до того какие политические движения поддерживает фирма, в которой вы работаете, какую машину вы покупаете - стало глубоко политическим вопросом. И неудивительно, что психологическая нагрузка на индивида только растет, ведь любое решение происходит ан фоне страха оказаться на «неправильной» в глазах активистов стороне истории. Такая среда некомфортна для душевного равновесия и ощущения предсказуемости жизни («а вдруг моя текущая идентичность — это не мое истинное освобожденное Я?»), но это – цена, которую приходиться платить в мире Новых Левых.

Утопия (Не)Счастья? Часть 7: Причины

В предыдущих частях цикла я рассмотрел разнообразные феномены, которые способствуют состоянию разрыва между материальным благополучием, которое окружает человека в современной цивилизации, и субъективно ощущаемым состоянием глубокой неудовлетворенности своим бытием. Теперь можно указать на три процесса которые, будучи рассматриваемые в совокупности, могут объяснить фундаментальные причины такого парадокса.

Фактор 1: последствия индустриальной революции

На глобальном уровне, только 50 лет назад процесс индустриальной трансформации общества стал всемирным (в прикрепленном к посту карте это видно наглядно). Очевидно, что переход к массовому производству и постоянно углубляющейся специализации труда разительно меняет сообщество, и только сейчас мы начинаем понимать масштабы и направления подобной перемены. Пока промежуточные результаты таковы.

Постепенно произошла смена культурной парадигмы с миметической на поэтическую. Культура, в данном случае – это способ мышления о мире. Миметический взгляд на мир – как на нечто целое, наделенное определенным порядком, с задачей человека познать этот мир и встроиться в него. Мировоззрение типа поэзиса считает мир сырым материалом, который человек преобразовывает и наполняет смыслом. Технологический прогресс развивался и до индустриальной революции, но его темпы были таковыми, что скорее дополняли мир вокруг человека делали его в чем-то более удобным, но при этом в ключевых вопросах (например урожая), человек оставался бессильным в своих предсказаниях. Миметическая культура способствовала циклическому времени, времени в котором могут меняться детали, но ключевые аспекты человеческой жизни оставались неизменными на протяжении столетий. Только индустриальная революция создала возможности, когда фраза «инженерия реальности» перестала быть чушью, техника поставила человека в центр мира и дала ресурсы преображать этот мир до неузнаваемости. И реальность из нечто данного нам в опыте, того, с чем человек должен научиться сосуществовать и взаимодействовать, стала тем материальным объектом, который обязан преображаться под действием человеческой воли и желаний, причем пределов для этого преображения не существует. Человечество перестало открывать мир и смысл своего бытия в этом данном мире, но стало изобретателем мира и смысла.

Культурный переход подобных масштабов не мог быть безболезненным. Очевидно, что первыми жертвами поэтической культуры стали и становятся любые широко распространенные структуры иерархий, задачей которых было сохранение и передача традиции, кодексов чести и поведения, которым нет места в постоянно меняющимся индустриальном мире и неограниченной индивидуальной свободы. Но, что интересно буквально за несколько столетий постоянно увеличивающаяся технологическая сложность окружающего мира привела к тому, что главный коллективный запрос развитого мира сместился со свободы на безопасность. На текущий момент доминирующей версией поэтического общества стало «Общество риска», в котором основной товар – утилитарная польза и безопасность, в том числе и эмоциональная.

По понятной причине относительной новизны у нас очень просто мало опыта и знаний о том, как гармонично жить в подобном поэтическом мире, тем более в условиях постоянного ускорения перемен. Полезно вспомнить, что переход от охоты и собирательству к оседлому земледелию занял тысячелетия (неолитическая революция), и был крайне драматичен: с бесчисленными войнами и насилием в которых исчезло большинство из когда-либо существовавших прото-этносов. И мир, в котором каждый обязан жить с психологической нагрузкой поэта и изобретателя – огромный вызов для существующих механизмов адаптаций сознания к реальности. Поэтому, логично рассмотреть вторую причину современности – триумф «терапевтического человека».

В предыдущем посте был сформулирован тезис, что всем, чем Западная Цивилизация гордится она обязана сакральному источнику своего бытия – христианству. Под всем я имею ввиду науку, ценность автономной личности и совести, права человека и так далее. Тезис этот совершенно неоригинален, но этот тот случай, когда повторение и раскрытие не помешает.

Итак идеи, которые невозможно было бы помыслить без христианства:

♦ Каждый человек обладает равной моральной ценностью – до «нет ни эллина ни иудея», такой тезис звучал как откровенная глупость: моральный код в отношении членов «своего» племени всегда отличался от морального кода в отношении «варваров»
♦ Рабство — это зло. Не случайно, что именно в рамках христианской культуры произошли не много ни мало войны ради того, чтобы покончить с этой практикой. Рим, Каста неприкасаемых в Индии, жертвы арабской работорговли (самая массовая в абсолютных цифрах) ясно свидетельствуют о том, что осуждение владения человеком, увы, совсем не самоочевидная идея
♦ Примат Истины, на котором стоит все познание, вся западная философия, и который в глубине не отрицает даже Левая идея. Последняя этот примат извращает, так как ее посыл: «ищи свою истину» или “authentic self”. Но стоит это убеждение на словах Христа: «познаете Истину, и Истина сделает вас свободными»
♦ Наука и научный метод в современном понимании просто были изобретены средневековыми монахами Католических орденов. Ответ на вопрос зачем познавать мир не самоочевиден. Может этим вообще не стоит заниматься? Вообще-то большая часть сообществ именно так и поступила! Причем иногда это был осознанный философский выбор, как в случае Ислама 11 века. То, что мы сегодня воспринимаем как научное знание, целиком обязано своим существованием именно монахам, стремившихся пройти путем веры и разума, и католической церкви в целом, под патронажем которой возникли университеты, культура дебатов, культура мышления, направленного на поиск истины.
♦ Женщина – это человек, обладающая ценностью и достоинством не меньше мужского.
♦ Индивид обладает ценностью, выходящей за пределы его групповой роли. Потребовалось развитие тысячелетней практик исповеди и самоанализа, что бы эта безумная для большинства культур мысль укоренилась в сознании.
♦ И, наверное, самое главное: то, что мы в принципе имеем в отношении мира некий оптимизм – это главный подарок Христианства. Евангелие не даром называлось «благой вестью» - оно пришло в мир, который уже на уровне философий испытал все остальные пути: цинизм, материализм, нигилизм, радикальный скептицизм – все это уже присутствовало в мышлении римской и греческой философии. И Рим I-го века крайне похож на наш современный мир. Только после жертвы Христа люди в массе своей получили уверенность, что в них бессмысленной по большей части жизни есть смысл, что до них есть кому-то дело, что их поступки имеют значение. Сама мысль о том, что высшее благо/высшая власть, должна почему-то любить самое маргинализированное - несовершенное, до христианства была бы немыслимой. Боги общаются с сильными и красивыми, а до неудачников им дела нет – вот норма. Никогда ранее в истории до христианства вершина иерархии бытия не становилась ДОБРОВОЛЬНО самой униженной (смерть). То, что мы в принципе ожидаем от мира чего-то хорошего, ожидаем того, что в нем может хоть в какой-то мере быть что-то отличное от отчаяния как на уровне частной жизни, так и на уровне общества, это не историческая норма.

То, насколько тяжело развитый мир переживает последние 100 своего бытия, не случайность, а следствие его отрыва от собственного основания. Если из дома убран фундамент, то стены сохранить крайне сложно.

Сначала, через сочетание протестантизма и капитализма рождается идея превознесенной исключительности, которая является единственной заслуживающей уважения и почета. В природе капитализма действительно есть стремление к превознесению успеха и имплицитное обещание того, что у каждого есть шанс достигнуть сверхординарного богатства. Более того, по мере развития, неограниченный капитализм стремится все к большей и большей эффективности – на смену исключительным 10% приходит исключительный 1% потом 0,1%. Параллельно, в культуре XVIII – XIX века стремление к исключительности было усилено движением романтиков от Байрона и Пушкина до Вудсворта и Блейка. Предел этой логики ницшеанский сверхчеловек. По мере реализации того факта, что каждый не может быть исключительным, рождается массовое озлобление, капитализированное Марксом, объявившим, что исключительность принадлежит группам – весь рабочий класс внезапно стал таковым. Одновременно, под влиянием Фрейдизма произошло переоткрытие уникальности как психологического феномена, основанного на сексуальности. Так рождается современное Я, которое автоматически исключительно либо в силу принадлежности к правильной группе угнетения, либо в силу особого сексуального желания. Это Я не связано с обществом кроме как через отношения угнетения и власти, а его главная цель – «выразить себя». Я – единственная задача которого постоянное переопределение самого себя в мире в поисках большей уникальности и одновременное требование к реальности и окружающим его людям изменяться в соответствии с постулатами этой воли. Более того, в мире терапевтических личностей царит то, что Алисдейр Макинтайр обозначил как «эмотивизм» - любые моральные суждения осмысливаются через призму чувств и предпочтений, то есть мораль не является чем-то структурирующим сообщество, при этом загадочным образом все должны уважать чувства друг-друга.

Терапевтический человек современности рождает абсолютно новую культуру, которая действительно не сочетаема с прошлым. Язык ответственности, долга и закона сменяется на «право на психологический комфорт и счастье», а последняя категория – безгранична. Споры о том, как слова наносят психологический вред, апелляция к чувствам в судебных решениях и государственных законах – следствие того факта, что объектом политики становится самый интимный внутренний мир. Параллельно на общество возлагается невыполнимая задача – если равенство перед законом достижимо, то общество, в котором чувства каждого уважаются до такой степени, что он чувствует себя исключительным – просто невозможно.

Наконец, в сочетании с технологическим прогрессом, нематериальность чувств рождает соблазн полностью отказаться от связи с реальностью. В конце-конце мысль о том что Я – Александр Македонский и ростом в 3,5 метра, может делать меня счастливым, но никогда не может быть частью реальности. Однако в мире победившей терапевтической личности ради моего «психологического комфорта» общество обязано подыгрывать мне в этой иллюзии, чтобы не ранить мои чувства.

И в другой крайности, доведенная до предела картезианская революция с терапевтическим человеком - ее венцом, распространила в элитах взгляд на человека как на оторванный чистый лист бумаги, на котором можно написать что угодно и реализовать какой угодно проект. Картезианский миф продолжает питать амбиции элит – реформаторов, уверовавших в собственное всесилие. В конце концов мысль о том, что люди могут легко адаптироваться к любой среде, существовать в монотонной жизни лишенной красоты, смысла и без глубоких семейных и дружеских связей, в полном отрыве от контакта с реальностью, оставаясь при этом каким-то образом счастливыми, могла родиться только из такого мировоззрения.