От Санремо до Волги: почему русские и итальянцы находят общий язык уже сто лет

Есть у истории стран особое свойство: государства могут спорить, политики могут менять курс, но люди - особенно те, кто любит море, музыку и хорошее вино продолжают находить друг друга. Так уже почти век складываются отношения России и Италии.

Все началось задолго до сегодняшних разговоров о геополитике. В 1924 году Италия одной из первых европейских стран признала Советский Союз. Тогда, среди обломков старого мира, это был жест скорее практический, чем идеологический: итальянцы всегда умели чувствовать ветер истории и не бояться новых маршрутов.

Прошло несколько десятилетий, и между двумя странами возник союз куда более крепкий — энергетический. Итальянский промышленник
Enrico Mattei
сумел разглядеть то, что не видели многие европейские политики: будущее промышленной Европы связано с энергией Востока. Так началось сотрудничество между СССР и компанией
ENI.
Советский газ пошёл в Италию, а итальянские технологии — в советскую промышленность. Это был не просто контракт. Это был мост через холодную войну.

А затем случилась история почти авантюрная — строительство АвтоВАЗа. Итальянская компания
Fiat
помогла построить в степях на Волге огромный автомобильный завод. Город получил имя Тольятти в честь итальянского политика, а по дорогам Советского Союза поехали «Жигули», машины с итальянской инженерной душой и русской судьбой.

Но отношения стран складываются не только на заводах и в кабинетах министров. Иногда они рождаются на сцене.

Мы выросли на фестивале Санремо,
где звучали голоса итальянских певцов - мягкие, солнечные, как ветер с Лигурийского моря. На экранах шли итальянские комедии, где герои спорили, влюблялись, попадали в нелепые истории, и в этих фильмах вдруг становилось ясно: у русских и итальянцев удивительно похожее чувство жизни, немного драматичное, немного театральное и всегда очень человеческое.

Итальянские артисты выступали в Советском Союзе, советские музыканты ехали в Италию и между странами возникла особая культурная симпатия.

Сегодня мир снова переживает непростое время. Большая политика меняет маршруты торговли, закрывает привычные двери. Но если присмотреться внимательнее, можно увидеть: отношения людей продолжаются.

Малый и средний бизнес по-прежнему ищет партнеров, виноделы спорят о сортах винограда, инженеры обсуждают технологии, а яхтсмены встречаются в маринах Средиземного моря.

Потому что море - лучший дипломат.

На международных регатах русские и итальянцы снова стоят на одной палубе, дергают геннакеры, спорят о ветре и смеются за ужином в марине. И в этот момент становится ясно: история отношений между нашими странами - это не только газопроводы, заводы и контракты.

Это долгий человеческий курс, проложенный через музыку, дороги, вино, море и паруса.

А такие маршруты, как известно каждому моряку, переживают любые шторма.

Экономика доверия: новые форматы международного сотрудничества в маломерном судостроении

Вот из-за угла появляется красивейшее здание Торгово Промышленной Палаты на Ильинке, задекорированное баннером реконструкции. Да, любую, даже самую совершенную конструкцию нужно время от времени ремонтировать. Сегодня, когда старые связи скрипят как причалы во время шторма, нужно находить инструменты для восстановления обрывов и замены вышедших из строя узлов. Необходимо срочно пересобрать систему взаимодействия. Об этом сегодня буду говорить на круглом столе, посвященном «Экономике доверия».

На заседании я представляю с одной стороны Национальную Ассоциацию Индустрии Маломерного Судостроения (НАИМС), цель которой - объединение верфей, подсвечивание отраслевых проблем, развитие судостроения и инфраструктуры на воде, а с другой стороны - я член совета Делового Собрания, которое может стать операционным центром таких отраслевых объединений, как НАИМС, обеспечить GR и медиа поддержку.

Такой тандем сможет:

Первое — наладить технологическое партнерство на уровне нишевых компетенций.

Современная лодка — это уже не просто корпус и парус.
Это композиты, цифровое проектирование, новые энергетические решения, навигационная электроника.
А значит будущее — за обменом нишевыми технологиями и совместной инженерной работой.
Это и есть новая модель отрасли — распределённое судостроение.

Вторая точка сборки — спорт и образование.

Парусный спорт всегда был больше, чем соревнование.
Это лаборатория идей.
Именно на регатах, тренировках и морских практиках встречаются инженеры, конструкторы, спортсмены, владельцы верфей и инвесторы.
Именно там возникают идеи новых лодок, новых материалов и новых форматов использования флота.

Опыт яхт-клуба «Навигатор» показывает:
совместные регаты и образовательные программы сегодня становятся одним из самых эффективных инструментов международного диалога — даже тогда, когда официальные каналы буксуют.

На воде люди быстрее понимают друг друга.

Третья точка — новые форматы делового общения.

Мир устал от длинных конференций и визиток, которые потом годами лежат в ящиках. Сегодня работают другие форматы:
профессиональные регаты, отраслевые экспедиции, инженерные воркшопы, клубные встречи.

Когда люди проводят несколько дней вместе — в море, в работе, в разговоре — доверие возникает быстрее, чем в любой переговорной.
А без доверия никакая экономика не работает.

Море всегда соединяло страны быстрее, чем политики успевали их разделить.
Поэтому маломерное судостроение сегодня может стать одной из тех отраслей, где сохраняется профессиональный диалог, технологический обмен и культура морского партнёрства.

Если мы сумеем соединить инженерную мысль, предпринимательскую инициативу и международное сотрудничество,
то период пересборки связей окажется не кризисом, а свежим ветром.
Тем самым ветром, который позволяет идти дальше.

Работы впереди много.
Но море, как известно, любит тех, кто выходит в него сплоченной командой.

Липари - это свет, разлитый по воде.
Тёплый, мягкий, чуть золотистый. Он ложится на камень, на лица, на паруса
и делает всё спокойнее и безмятежнее.

Море здесь прозрачное, как дыхание.
Глубина читается сразу, без усилия.
Бирюза переходит в густую синеву, и в этом переходе — ощущение покоя,
когда взгляду есть куда уйти и где остановиться.

Белые склоны пемзы притягивают солнце. Они светятся, будто внутри них осталась память о жаре и огне.
Камень тёплый, живой на ощупь,
и в нём чувствуется тихая сила земли.

Воздух пахнет солью и ветром.
Днём — сухо и ясно,
вечером — мягко, с винной нотой и лёгкой прохладой моря.
Этот запах остаётся в памяти так же надолго, как хорошие слова.

Ветер идёт вдоль берега,
скользит по воде,
находит парус и наполняет его ровно настолько,
чтобы почувствовать движение без усилия.

Вечера собирают людей за столом у воды.
Белое вино, простая еда, негромкие разговоры.
Свет фонарей, отражённый в марине,
и тихий ритм, в котором удобно дышать и слушать.

Липари держит внимание.
Взгляд возвращается к линии горизонта,
к огням на берегу,
к парусам, которые уходят в море.

Здесь остаётся ощущение ясности.
Лёгкость в мыслях,
спокойствие в движении,
и тихая уверенность в том, что всё происходит вовремя.

Липари запоминается телом,
ветром на коже, светом в глазах и легким привкусом соли на губах. И тело просит возвращаться сюда снова и снова.

Слышите, как Сицилия просыпается весной?
Не громко, почти шёпотом. Тёплым ветром, который идёт с моря и несёт в себе соль, травы и обещание долгих, светлых дней, мягким накатом прибоя, заливистым смехом птиц.

Я много раз ходил по Тирренскому морю — и каждый раз ловлю себя на одном и том же: именно в мае оно самое живое. Не изнуряющее, не ленивое, а тёплое, дышащее, с правильным ветром и мягким светом, в котором острова выглядят так, будто их только что создали.

Липари в это время отдельное удовольствие.
Пустые набережные по утрам, запах кофе и свежей выпечки, дороги, по которым так и тянет прокатиться на скутере, и тот самый вечер, когда солнце садится в воду, и ты вдруг понимаешь, некуда больше не спешить.

Здесь всё как мы любим:
еда настоящая,
вино с характером,
вода прозрачная до нереальности,
люди живые, открытые, свои.

И море…
оно не проверяет, оно принимает.

Если давно хотели выбраться в Италию - это тот самый момент.
До конца недели ещё успеваем податься на визы.

Об одной подписи
(из хроник берегового безумия)

И без того лихорадочный ритм жизни Альберта всякий раз приобретал предштормовое ускорение накануне праздников, когда календарь, подобно неопытному рулевому, внезапно закладывает резкий поворот, а человек, занимающийся организацией мероприятий, оказывается между рифом ожиданий и мелью сроков.

Род его деятельности был из тех, где каждое событие непременно именуется крупнейшим в мире, единственным в своём роде, прорывным, иммерсивным и меняющим правила игры, хотя по существу речь чаще всего идёт о шатре, баннере, артисте с микрофоном и трёх днях бессонницы. Альберт же, как старый боцман корпоративного флота, должен был за двое суток собрать регату, выставку, форум, гала-ужин и, по возможности, смысл жизни клиента.

И вот, в канун майских торжеств, когда Россия традиционно отдыхает с таким напряжением, будто выполняет государственный заказ, Альберт открыл банковское приложение, желая перевести скромную сумму за услуги подрядчика.

На экране стояло:

«Подписание невозможно. Ваш срок полномочий для ООО “Провокатор” истёк 16 марта».

Далее следовало уточнение:

«Для продления полномочий предоставьте подтверждающие документы в офис банка».

Иными словами: вчера вы были капитаном судна, сегодня - пассажир без билета. Просим явиться лично и доказать, что штурвал вам не приснился.

Альберт, не склонный к созерцательному буддизму в рабочее время, бросился в город. Весна стояла отечественная: мокрый снег, лужи, ветер, напоминающий о презрении природы к городской обуви. Машину пришлось оставить где-то в переулках, как когда-то оставляли коня у трактира, надеясь на милость судьбы.

Банк встретил его тишиной морга.
Никого. Электронная очередь светилась, как северное сияние бюрократии. Через 15 минут явилась женщина с безразличным лицом.

Она под лупой изучила каждую страницу паспорта горе капитана, затем бумаги, затем экран, затем снова Альберта, будто проверяла, совпадает ли человек с собственной легендой.

— Принять документ не могу, - произнесла она мягко, как хирург перед ампутацией. - Теперь он заверяется только нотариально.

— Позвольте, - вопрошал ветеран бюракратических баталий 90-х, - я единственный учредитель и гендир. Компания моя. Подпись моя. У кого именно я должен получить разрешение быть собой?

— Не горячитесь. Таковы инструкции, - ответила она с холодным безразличием, - Как принесёте нотариальную копию, так и продолжим.

Нотариальная контора всегда напоминает карантинный порт времён чумы: попасть можно, но не сразу и не всем.

— Мне нужно заверить решение о том, что я, находясь в здравом уме, доверил себе управлять собственной компанией.

— Да, - ответила помощница, не моргнув. - С недавнего времени только мы можем удостоверить, что вы вправе управлять своей компанией. Но не сегодня.

— Сейчас только 16:40. Вы здесь. Я тоже, насколько вижу, здесь.

— Сегодня уже поздно. Завтра день тяжёлый. Приходите в среду или в четверг.

— Да мне просто печать поставить.

— Нет-нет. Нужно проверить электронную подпись. Ваш контейнер из налоговой при вас?

Слово контейнер прозвучало так, будто речь шла о грузовом терминале в Роттердаме.

— Я не ношу с собой контейнеров.
—Вот видите, с вами еще повозиться надо, - увеличивая значимость и соответственно стоимость услуг, проскрипела помощница нотариуса.

И в этот миг Алик вдруг понял простую вещь: государство не запрещает тебе плыть. Оно лишь заботливо обвешивает корпус бетонными кранцами, называя это необходимой безопасностью.

На госуслугах ты существуешь, в банке уже под вопросом, у нотариуса только по записи, в налоговой - в контейнере…

Человек же сам по себе более не считается достаточным доказательством собственного наличия.

Ссутулившись Альберт Викторович вышел на улицу и натянул капюшон. Мокрый снег продолжал идти с тем тупым упорством, какое свойственно лишь погоде и регламентам.
Сплюнул, швырнул бумаги на заднее сидение, хлопнул дверью и уехал за город. Туда, где деревья пока ещё не требуют нотариального подтверждения,
что ты- это ты, а они - это они. Впереди майские - традиционный повод послать всю городскую суету на хер…

— Альберт Викторович, у нас минус четыре человека.
— В каком смысле минус? Испарились или перешли в параллельную реальность?

Вопрос, разумеется, риторический. Всякий, кто хоть раз собирал людей на регату, давно знает: человек — существо не столько социальное, сколько вероятностное, и его участие подчиняется не договору, а принципу неопределённости Гейзенберга, дополненному бытовыми обстоятельствами и лёгким экзистенциальным тремором.

– Антонина, пройдя половину пути к визе, внезапно обнаружила, что однократная виза не соответствует её внутренней модели многократности возможностей, и вышла из проекта, как инвестор из токсичного актива.
Валентина пошла дальше: развернулась прямо перед визовым центром — звонок с работы отменил регату, как лишнюю вкладку в браузере жизни.

Но подлинная метафизика началась с Виолетты.

Она готовилась три месяца.
Оформила визу.
Почти купила билеты.
Почти перевела деньги.
Почти стала участником.

Список причин, по которым перевод не происходил, напоминал медицинскую энциклопедию, написанную в жанре триллера. Каждый новый симптом аккуратно отодвигал платёж в будущее, где, как известно, живут все нереализованные намерения.

И вот финал:

«Ваши неукомплектованные экипажи — это ваши проблемы. Чужие я не решаю».

Фраза, которую можно смело включать в учебники по современной этике, рядом с главой «Как выйти из обязательств, не выходя из зоны комфорта».

Егор, как истинный спутник, существовал в орбите Виолетты.
Он ждал.
Он надеялся.
Он синхронизировался.

А затем орбита исчезла, и он сообщил, что не успевает забрать паспорт, потому что слишком долго шёл.
Куда — осталось вне повествования, но формулировка была безупречна: путь важнее результата, особенно если результата больше нет.

— И что будем делать с двумя полупустыми лодками?

Альберт Викторович посмотрел на список, где люди ещё числились, но уже медленно исчезали, и сказал:

— Понимаешь… регата - это эгрегор. Он формируется энергетикой участников. Частоты, вибрации. Если не совпадает, не пустит. Вроде всё есть: визы, билеты, обещания, даже деньги где-то рядом… а потом включаются гаймориты, увольнения, контейнеры из налоговой и прочие формы метафизической самообороны.

Он сделал паузу, ровно такую, после которой любые слова звучат убедительнее, чем должны.

— Так что не переживай. Просто в этих лодках будет больше воздуха. Больше пространства. Больше… внутренней любви, если угодно.

И, чуть улыбнувшись:

— Высокая материя, понимаешь.

Море, как обычно, промолчало.
Оно прекрасно знает:
самые сложные манёвры человек совершает,
ещё не отойдя от берега.

- Что это у тебя, внучек? Упал или подрался?
- Подлался.
- А ты пробуй без драки вопросы решать. В драку ввязаться много ума не нужно, а вот избежать ее непросто. Я, как с войны вернулся, ни разу не дрался.
- А на войне?
- На войне - другое...

Дед помолчал, провёл ладонью по мехам гармошки.

Он всю молодость дрался. Деревенский парень с четырьмя классами образования, который с детства кулаками прокладывал себе дорогу - через голод, улицу, чужую злость. Потом была война. Там уже били не за себя - за землю, за мать, за тех, кто дома.

А вернулся и будто разом понял цену человеческой жизни.

С тех пор он дарил радость - играл на гармошке. На свадьбах, на праздниках, на проводах. И люди всегда тянулись к нему, как к человеку, который слишком хорошо воевал за своих, чтобы хотеть с ними драки.

Гедонизм по-навигаторски
Коучи красивой жизни обычно учат наслаждаться моментом где-нибудь между ретритом на Бали и бокалом просекко на террасе. Но настоящий гедонизм выглядит совсем иначе.

Он приходит внезапно — посреди Тирренского моря, после соли на губах, ветра в ушах и стартовых флагов в руках. Когда вместо высокой кухни — горячий борщ, который качается вместе с кастрюлей в такт волне. Когда вместо сомелье — запотевшая бутылка водки, прошедшая вместе с экипажем полрегаты. Когда люди за столом устали ровно настолько, чтобы перестать играть роли и наконец стать настоящими.

Еще Аврелий Августин размышлял о том, что настоящее неуловимо: миг возникает и тут же становится прошлым. Мы почти никогда не успеваем осознать счастье в ту секунду, когда оно происходит. Понимаем его позже — по странному теплу внутри, по запаху супа на качающейся лодке, по смеху друзей в темноте, по морскому ветру, который еще долго будто остается на коже.

Наверное, поэтому самые ценные моменты редко выглядят как открытка из чужой идеальной жизни. Чаще они выглядят именно так: борщ среди моря, вечер после гонки и ощущение, что именно эту минуту уже никогда не получится повторить.

Гедонизм по-навига́торски.
Родной. Солёный. Немного пьяный. И удивительно настоящий

Собачья радость

Время это всегда казалось мне удивительным: весна еще не ушла окончательно, но лето уже стоит за плечом, тихо положив теплую ладонь на землю.

В такие дни зелень бывает совсем особенной — не тяжелой июльской, не утомлённой августовским солнцем, а молодой, почти светящейся, с тем салатным оттенком, будто сама природа только что развела краски и ещё не успела их смешать. Поля словно кто-то небрежно, но щедро расписал цветами. Среди трав тут и там сиреневые и жёлтые вспышки, белые зонтики, голубые островки, а под лесом, сквозь прохладную тень, пробиваются крупные цветы, будто фонари, расставленные заботливой рукой.

Здесь прошло детство Бейси.
Когда-то она носилась по этим травам, ещё не зная ни поводков, ни дорог, ни усталости. Здесь были её бесконечные маршруты, её маленькие открытия, её охоты, её зайцы — быстрые и насмешливые жители полей, всегда появлявшиеся на горизонте ровно в тот миг, когда она начинала верить, что сегодня уж точно всех перехитрит.

И вот теперь мы снова оказались здесь.

Сначала была дорога вдоль моря. Вечернее море лежало спокойно, почти неподвижно. Волны лениво касались берега и тут же отступали назад, словно им не хотелось нарушать покой этого вечера. Закат медленно опускался в воду, и воздух становился мягче.

Я посмотрел на Бейси и вдруг заметил, как изменились её глаза. Уверен, память есть не только у людей. Наверное, она живёт где-то глубже слов и мыслей. Потому что в этот момент в её взгляде появилось что-то совершенно щенячье — тот самый блеск, в котором нет возраста.

Словно кто-то тихо сказал ей:
— Смотри, всё осталось на месте.

Но окончательно её добили цветы.
Мы дошли до полян, и ветер принёс целый коктейль запахов: тёплую траву, землю, нагретую солнцем хвою, сладкую пыльцу, ещё что-то совсем неуловимое, знакомое только собакам и самому лету.

Позировать она больше не захотела.
Она просто исчезла.

Мгновение назад стояла рядом, а потом только качнулись травы — и Бейси уже мчалась по полям, будто решила наверстать все годы сразу. Из укромных заячьих убежищ один за другим начали выскакивать их удивлённые хозяева. Четыре зайца — целых четыре — устроили вокруг неё какую-то сумасшедшую карусель, гоняя её по кругу, словно решили: раз уж вернулась, пусть вспомнит всё до конца.

А потом наступил вечер.

Полностью выдохшаяся, счастливая, потерявшая остатки достоинства вместе с остатками сил, Бейси забралась в машину. Дома она медленно дошла до кондиционера, рухнула на пол и даже не пыталась изображать бодрость. Было видно: наступило то самое блаженство, которое приходит только после по-настоящему прожитого дня.

После дня, в котором было всё: солнце и тень, поле и лес, запах цветов, море и закат.

И мне кажется, именно за этим мы едем на дачу.
Не за шашлыками, не за грядками и не за шезлонгом.

Мы едем туда, чтобы хоть ненадолго вернуться в своё собственное детство. Запастись чем-то невидимым, но необходимым. Коснуться живого мира и вспомнить, что счастье, в сущности, вещь удивительно простая.

И совершенно неважно — собака ты, кошка или человек. Возраст здесь тоже ничего не значит.

Лето одинаково умеет возвращать радость всем.