— Деда, а что это у тебя на доске?
— Лекарство, внучек.
— Что сало с водкой лечит?
— Э брат, Ваши родители гуглят симптомы, потом спорят с врачом в комментариях,
заваривают матча с ашвагандой,
капают что-то «без сахара, глютена и здравого смысла»,
измеряют сатурацию
и выкладывают сторис:«берегите себя».
У взрослого мужчины всё проще. Он не лечится — он наводит порядок.
Водка — для тепла.
Сало — для энергии.
Чеснок — чтобы вирус не наглел.
Огурец — для устойчивости системы.
Молодежь борется с вирусом.
Мы с ним договариваемся.
— А если не поможет?
— Значит, это была не простуда, внук. Это была тоска по нормальной жизни.
— Лекарство, внучек.
— Что сало с водкой лечит?
— Э брат, Ваши родители гуглят симптомы, потом спорят с врачом в комментариях,
заваривают матча с ашвагандой,
капают что-то «без сахара, глютена и здравого смысла»,
измеряют сатурацию
и выкладывают сторис:«берегите себя».
У взрослого мужчины всё проще. Он не лечится — он наводит порядок.
Водка — для тепла.
Сало — для энергии.
Чеснок — чтобы вирус не наглел.
Огурец — для устойчивости системы.
Молодежь борется с вирусом.
Мы с ним договариваемся.
— А если не поможет?
— Значит, это была не простуда, внук. Это была тоска по нормальной жизни.
🦄4😁2🔥1
#наблюдение
О мечтах и целях
Ходят упорные слухи, что у человека есть цели.
Не желания, не импульсы, не внезапные судороги дофаминовой системы, а именно цели — такие аккуратные, с дедлайнами, KPI и легким ароматом смысла. Эти слухи активно поддерживаются социумом, коучами и людьми, которые уже всё поняли и теперь продают это понимание по подписке.
Мужчина средних лет, чем ближе к пенсии, тем сильнее обнаруживает в себе мечту о спорткаре. Не просто о новой машине, как транспортном средству, нет. Он мечтает о низкой, красной, желательно с разгоном быстрее, чем уходит молодость. Он говорит, что любит скорость, хотя последние десять лет передвигается между офисом, домом и внутренним выгоранием со средней скоростью пробки. Скорость здесь вообще ни при чём. Спорткар — это подвижная метафора свободы, упакованная маркетологами в карбон и звук выхлопа. Это не средство передвижения, а аргумент в споре с невидимым трибуналом: «я ещё могу».
Или вот желание научиться петь. Оно подаётся как путь к самовыражению, раскрытию голоса, внутреннего ребёнка и прочих эндокринных чудес. Но если присмотреться, это не про вокал. Это про отчаянную попытку быть услышанным в мире, где ты давно говоришь исключительно на языке презентаций, отчётов и вежливого согласия. Пение — последняя форма легального крика, одобренная культурой и оплаченная самим кричащим.
А загородный дом — венец этой метафизической карьеры. Дом, как обещание тишины, корней и возвращения к себе. Он покупается с серьёзным лицом, как будто речь идёт о монастыре, а не о бетонном памятнике собственным ожиданиям. Потом в нём проводят неделю в год, максимум две, потому что тишина — штука капризная: она не возникает там, где от неё ждут чудес, и особенно не селится в интерьерах, купленных на пике усталости. Дом простаивает, как музей несбывшейся версии жизни, а хозяин навещает его с тем же чувством, с каким заходят в заброшенный стартап: «идея была хорошая».
И вот мужчина живёт, аккуратно двигаясь от одной цели к другой, как по ленте Мёбиуса, где прогресс выглядит движением, а движение — прогрессом. Он улучшает качество жизни, добавляя к ней всё новые аксессуары, как будто жизнь — это базовая версия приложения, которую можно довести до премиума, если правильно расставить галочки.
Иногда, правда, возникает странное ощущение, что все эти цели — не двери, а витрины. Красивые, подсвеченные, с отражением собственного лица в стекле. Но это быстро проходит: социум заботливо подсовывает следующую мечту, свежую, актуальную, протестированную на фокус-группах.
Автор этих строк, разумеется, ни на что не намекает. Он просто наблюдает.
И обращает внимание, что Море все чаще помогает смыть напускное, подсветить чужие желания, оставить на поверхности честный ответ - это мое, я действительно этого хочу…
О мечтах и целях
Ходят упорные слухи, что у человека есть цели.
Не желания, не импульсы, не внезапные судороги дофаминовой системы, а именно цели — такие аккуратные, с дедлайнами, KPI и легким ароматом смысла. Эти слухи активно поддерживаются социумом, коучами и людьми, которые уже всё поняли и теперь продают это понимание по подписке.
Мужчина средних лет, чем ближе к пенсии, тем сильнее обнаруживает в себе мечту о спорткаре. Не просто о новой машине, как транспортном средству, нет. Он мечтает о низкой, красной, желательно с разгоном быстрее, чем уходит молодость. Он говорит, что любит скорость, хотя последние десять лет передвигается между офисом, домом и внутренним выгоранием со средней скоростью пробки. Скорость здесь вообще ни при чём. Спорткар — это подвижная метафора свободы, упакованная маркетологами в карбон и звук выхлопа. Это не средство передвижения, а аргумент в споре с невидимым трибуналом: «я ещё могу».
Или вот желание научиться петь. Оно подаётся как путь к самовыражению, раскрытию голоса, внутреннего ребёнка и прочих эндокринных чудес. Но если присмотреться, это не про вокал. Это про отчаянную попытку быть услышанным в мире, где ты давно говоришь исключительно на языке презентаций, отчётов и вежливого согласия. Пение — последняя форма легального крика, одобренная культурой и оплаченная самим кричащим.
А загородный дом — венец этой метафизической карьеры. Дом, как обещание тишины, корней и возвращения к себе. Он покупается с серьёзным лицом, как будто речь идёт о монастыре, а не о бетонном памятнике собственным ожиданиям. Потом в нём проводят неделю в год, максимум две, потому что тишина — штука капризная: она не возникает там, где от неё ждут чудес, и особенно не селится в интерьерах, купленных на пике усталости. Дом простаивает, как музей несбывшейся версии жизни, а хозяин навещает его с тем же чувством, с каким заходят в заброшенный стартап: «идея была хорошая».
И вот мужчина живёт, аккуратно двигаясь от одной цели к другой, как по ленте Мёбиуса, где прогресс выглядит движением, а движение — прогрессом. Он улучшает качество жизни, добавляя к ней всё новые аксессуары, как будто жизнь — это базовая версия приложения, которую можно довести до премиума, если правильно расставить галочки.
Иногда, правда, возникает странное ощущение, что все эти цели — не двери, а витрины. Красивые, подсвеченные, с отражением собственного лица в стекле. Но это быстро проходит: социум заботливо подсовывает следующую мечту, свежую, актуальную, протестированную на фокус-группах.
Автор этих строк, разумеется, ни на что не намекает. Он просто наблюдает.
И обращает внимание, что Море все чаще помогает смыть напускное, подсветить чужие желания, оставить на поверхности честный ответ - это мое, я действительно этого хочу…
👍4🕊3🤔2🔥1👏1
#наблюдение
Зыбкое основание
Мужчина живёт на минном поле.
Просто раньше эти мины были подписаны: деньги, сила, статус, смерть.
Сегодня самые опасные из них без табличек.
Долгое время считалось, что главный страх — умереть.
Ошибались.
Сейчас его уверенно обгоняет страх самоопределения:
страх однажды понять, кто ты, зачем ты и туда ли ты вообще шёл.
Облажаться по-прежнему боятся.
В карьере, в постели, перед друзьями, перед женщиной, перед зеркалом.
Но это страх тактический.
Стратегический — другой:
а вдруг всё это было не про меня?
Отсюда странное состояние хронической неудовлетворённости.
Вроде всё есть, а радости нет.
Деятельность — «не та».
Жизнь — «не моя».
Начинаются мучительные поиски предназначения, которые чаще всего заканчиваются новым проектом, купленным курсом и старым ощущением пустоты.
Дальше — паралич выбора.
Решения не принимаются, потому что каждое из них может оказаться «не тем».
Лучше не выбирать вовсе, чем выбрать и потом признать, что ошибся.
Прокрастинация здесь не лень — это замаскированный страх ответственности за собственный путь.
На этом фоне прекрасно цветёт синдром самозванца.
Даже при реальных достижениях мужчине кажется, что он занял чужое место.
Что вот-вот войдёт кто-то настоящий и скажет:
— Извините, вы тут временно.
Это состояние не лечится аплодисментами.
Они только усиливают тревогу:
чем громче хлопают, тем страшнее, что заметят подмену.
Добавим эмоциональные качели:
энтузиазм — апатия — новый старт — выгорание.
Каждый новый замысел кажется спасением, пока не требует усилий.
При первом сопротивлении он обесценивается, потому что истинный страх — не в трудности, а в том, что придётся остаться и довести до конца.
И, конечно, навязчивые сравнения.
Кто-то моложе, богаче, быстрее, увереннее.
Чужой успех становится доказательством собственной ошибки маршрута.
Хотя всегда найдётся тот, кто ушёл дальше — но это знание почему-то не успокаивает.
Всё это сопровождается экзистенциальной тревогой.
Тихими вопросами по ночам:
Зачем я это делаю?
Туда ли иду?
Что от меня останется, кроме налоговой истории и фотографий в телефоне?
И вот здесь становится ясно:
все остальные страхи — производные.
Деньги, статус, тело, признание, удовольствие —
это просто строительные материалы,
которыми мужчина пытается укрепить фундамент,
не желая признать, что сам фундамент — зыбкий.
Он строит дом на ожиданиях семьи, общества, рынка, эпохи.
Должен быть сильным.
Должен хотеть большего.
Должен соответствовать.
А то, чего он действительно хочет, —
вызывает когнитивный диссонанс, вину и ощущение неполноценности.
Проще снова налить, чем задать себе честный вопрос.
Каждый раз, когда конструкция рушится, мужчина говорит:
не та женщина,
не то время,
не тот рынок.
И снова строит.
Тот же дом.
Но уже на воде…
Иногда, в редкие моменты тишины, возникает опасная мысль:
а может, дело не в страхе смерти?
А в страхе признать себя?
Но эта мысль требует не усилий,
а смены основания.
А это страшнее любого кризиса.
Поэтому большинство продолжает жить на зыбком основании, ходить по льду с тревогой, перепрыгивая темную воду и поднимая очередной бокал «за устойчивость», которой и в помине нет.
Иногда, меня посещает дерзкое ощущение будто ответы на эти вопросы уже не где-то в теории и не в чужих книгах, а совсем рядом, выверенные временем, прожитые, обожжённые ошибками и потому особенно точные; и именно тогда возникает желание не кричать о них и не оформлять в лозунги, а спокойно, за чашкой горячего чая, среди людей, прошедших схожие маршруты, поделиться тем, что оказалось способным укрепить твой внутренний фундамент, удержать стены дома, когда земля под ним начинает шевелиться.
Зыбкое основание
Мужчина живёт на минном поле.
Просто раньше эти мины были подписаны: деньги, сила, статус, смерть.
Сегодня самые опасные из них без табличек.
Долгое время считалось, что главный страх — умереть.
Ошибались.
Сейчас его уверенно обгоняет страх самоопределения:
страх однажды понять, кто ты, зачем ты и туда ли ты вообще шёл.
Облажаться по-прежнему боятся.
В карьере, в постели, перед друзьями, перед женщиной, перед зеркалом.
Но это страх тактический.
Стратегический — другой:
а вдруг всё это было не про меня?
Отсюда странное состояние хронической неудовлетворённости.
Вроде всё есть, а радости нет.
Деятельность — «не та».
Жизнь — «не моя».
Начинаются мучительные поиски предназначения, которые чаще всего заканчиваются новым проектом, купленным курсом и старым ощущением пустоты.
Дальше — паралич выбора.
Решения не принимаются, потому что каждое из них может оказаться «не тем».
Лучше не выбирать вовсе, чем выбрать и потом признать, что ошибся.
Прокрастинация здесь не лень — это замаскированный страх ответственности за собственный путь.
На этом фоне прекрасно цветёт синдром самозванца.
Даже при реальных достижениях мужчине кажется, что он занял чужое место.
Что вот-вот войдёт кто-то настоящий и скажет:
— Извините, вы тут временно.
Это состояние не лечится аплодисментами.
Они только усиливают тревогу:
чем громче хлопают, тем страшнее, что заметят подмену.
Добавим эмоциональные качели:
энтузиазм — апатия — новый старт — выгорание.
Каждый новый замысел кажется спасением, пока не требует усилий.
При первом сопротивлении он обесценивается, потому что истинный страх — не в трудности, а в том, что придётся остаться и довести до конца.
И, конечно, навязчивые сравнения.
Кто-то моложе, богаче, быстрее, увереннее.
Чужой успех становится доказательством собственной ошибки маршрута.
Хотя всегда найдётся тот, кто ушёл дальше — но это знание почему-то не успокаивает.
Всё это сопровождается экзистенциальной тревогой.
Тихими вопросами по ночам:
Зачем я это делаю?
Туда ли иду?
Что от меня останется, кроме налоговой истории и фотографий в телефоне?
И вот здесь становится ясно:
все остальные страхи — производные.
Деньги, статус, тело, признание, удовольствие —
это просто строительные материалы,
которыми мужчина пытается укрепить фундамент,
не желая признать, что сам фундамент — зыбкий.
Он строит дом на ожиданиях семьи, общества, рынка, эпохи.
Должен быть сильным.
Должен хотеть большего.
Должен соответствовать.
А то, чего он действительно хочет, —
вызывает когнитивный диссонанс, вину и ощущение неполноценности.
Проще снова налить, чем задать себе честный вопрос.
Каждый раз, когда конструкция рушится, мужчина говорит:
не та женщина,
не то время,
не тот рынок.
И снова строит.
Тот же дом.
Но уже на воде…
Иногда, в редкие моменты тишины, возникает опасная мысль:
а может, дело не в страхе смерти?
А в страхе признать себя?
Но эта мысль требует не усилий,
а смены основания.
А это страшнее любого кризиса.
Поэтому большинство продолжает жить на зыбком основании, ходить по льду с тревогой, перепрыгивая темную воду и поднимая очередной бокал «за устойчивость», которой и в помине нет.
Иногда, меня посещает дерзкое ощущение будто ответы на эти вопросы уже не где-то в теории и не в чужих книгах, а совсем рядом, выверенные временем, прожитые, обожжённые ошибками и потому особенно точные; и именно тогда возникает желание не кричать о них и не оформлять в лозунги, а спокойно, за чашкой горячего чая, среди людей, прошедших схожие маршруты, поделиться тем, что оказалось способным укрепить твой внутренний фундамент, удержать стены дома, когда земля под ним начинает шевелиться.
🔥2👏1🤔1🌚1
#машина_времени
Когда вдруг в пространстве, совершенно без предупреждения и без всякой вежливости, начинает звучать та самая мелодия, знакомая ещё с тех времён, когда юность не требовала доказательств, происходит странное и почти неприличное. Время, до этого державшееся строго и деловито, как чиновник на приёме, внезапно теряет форму и рассыпается, уступая место воспоминанию, которое не спрашивает разрешения.
Музыка вообще лишена такта. Она не интересуется тем, кем ты стал, сколько у тебя обязательств, достижений и аккуратно разложенных по полкам разочарований. Она входит сразу — как старый друг, который не стучит, потому что помнит, где лежит ключ. И ты вдруг оказываешься там, где воздух был гуще, трава — зеленее, а будущее казалось не тревожным, а бесстыдно бесконечным.
Комок в горле — не признак слабости, а естественная реакция человека, которому на мгновение вернули утраченную целостность. Слёзы в такие минуты — не о прошлом, а о редком счастье совпадения: когда тот, кем ты был, и тот, кем ты стал, смотрят друг на друга без упрёка и взаимных претензий. Это происходит редко, поэтому организм реагирует бурно.
Вслед за мелодией, как хорошо обученные статисты, выходят на сцену детали: двор с облупленной краской, лица, которые когда-то знали тебя без оговорок, долгие вечера, не нуждавшиеся в планировании. И — непременно — вкус. Та самая жареная картошка с салом, простая и бесстыдная, в которой было больше уюта и правды, чем во всех последующих гастрономических открытиях. Память, как известно, человек простой: она хранит не изысканное, а настоящее.
В этом и заключается коварство музыки: она не зовёт жалеть, она приглашает вспомнить, что жизнь когда-то ощущалась телом целиком, а не отдельными функциями. Что радость не требовала объяснений, а счастье не нуждалось в презентации.
Поэтому я охотно делюсь своими плейлистами. Не из желания произвести впечатление — с этим давно покончено, — а из тонкого и вполне осознанного хулиганства. Это способ отправить друзей в то время, когда они были легче на подъём, щедрее на чувства и ещё не умели так ловко притворяться взрослыми.
Музыка — последняя дозволенная форма путешествия во времени.
И, признаться, одна из немногих, ради которых всё ещё стоит нажимать «play»
Слушайте и путешествуйте во времени вместе со мной:
https://music.yandex.ru/users/ycnsu/playlists/1045?ref_id=77B28A16-039C-4683-A543-4FCBF114025F&utm_medium=copy_link
Когда вдруг в пространстве, совершенно без предупреждения и без всякой вежливости, начинает звучать та самая мелодия, знакомая ещё с тех времён, когда юность не требовала доказательств, происходит странное и почти неприличное. Время, до этого державшееся строго и деловито, как чиновник на приёме, внезапно теряет форму и рассыпается, уступая место воспоминанию, которое не спрашивает разрешения.
Музыка вообще лишена такта. Она не интересуется тем, кем ты стал, сколько у тебя обязательств, достижений и аккуратно разложенных по полкам разочарований. Она входит сразу — как старый друг, который не стучит, потому что помнит, где лежит ключ. И ты вдруг оказываешься там, где воздух был гуще, трава — зеленее, а будущее казалось не тревожным, а бесстыдно бесконечным.
Комок в горле — не признак слабости, а естественная реакция человека, которому на мгновение вернули утраченную целостность. Слёзы в такие минуты — не о прошлом, а о редком счастье совпадения: когда тот, кем ты был, и тот, кем ты стал, смотрят друг на друга без упрёка и взаимных претензий. Это происходит редко, поэтому организм реагирует бурно.
Вслед за мелодией, как хорошо обученные статисты, выходят на сцену детали: двор с облупленной краской, лица, которые когда-то знали тебя без оговорок, долгие вечера, не нуждавшиеся в планировании. И — непременно — вкус. Та самая жареная картошка с салом, простая и бесстыдная, в которой было больше уюта и правды, чем во всех последующих гастрономических открытиях. Память, как известно, человек простой: она хранит не изысканное, а настоящее.
В этом и заключается коварство музыки: она не зовёт жалеть, она приглашает вспомнить, что жизнь когда-то ощущалась телом целиком, а не отдельными функциями. Что радость не требовала объяснений, а счастье не нуждалось в презентации.
Поэтому я охотно делюсь своими плейлистами. Не из желания произвести впечатление — с этим давно покончено, — а из тонкого и вполне осознанного хулиганства. Это способ отправить друзей в то время, когда они были легче на подъём, щедрее на чувства и ещё не умели так ловко притворяться взрослыми.
Музыка — последняя дозволенная форма путешествия во времени.
И, признаться, одна из немногих, ради которых всё ещё стоит нажимать «play»
Слушайте и путешествуйте во времени вместе со мной:
https://music.yandex.ru/users/ycnsu/playlists/1045?ref_id=77B28A16-039C-4683-A543-4FCBF114025F&utm_medium=copy_link
🔥2👏1💯1
Количество возводимых ежегодно в России деревянных построек неизмеримо велико, но, за весьма редкими исключениями, эти здания не отвечают даже элементарным требованиям современной архитектуры. Наши дачи не только не удовлетворительны в художественном отношении, но весьма часто даже неудобны для жилья, несмотря на сравнительную дороговизну этих построек. Главным декоративным элементом наших дач служит бесчисленное множество резных украшений, придающих строениям пошлый неспокойный вид, негармонирующий совершенно с окружающей природой. Существует мнение, что русский стиль выражается в резных украшениях и сторонники национального направления в архитектуре широко пользуются этим декоративным элементом. Такое мнение совершенно неосновательно, так как стиль выражается не во внешних украшениях, а в общих характерных формах. В настоящее время сознается большинством строителей, что резные украшения не придают зданию изящного вида, не выражают стиля и совершенно не отвечают климатическим условиям, так как быстро портятся и отваливаются. Задачи современной архитектуры сводятся к выработке простых форм, и вычурная орнаментация совершенно отжила свой век. Желая способствовать развитию такой деревянной архитектуры, редакцией журнала „Архитектурный Музей“ на средства издателя был объявлен в Высшем Художественном Училище конкурс для выработки наиболее простых и удобоприменимых для практических целей проектов.
Предлагаемый сборник является результатом этого конкурса. Кроме конкурсных проектов в сборник вошли еще лучшие проекты учеников Академии Художеств, из коих некоторые были напечатаны в журнале „Архитектурный Музей“.
Редакция журнала „Архитектурный Музей“ считает долгом выразить глубокую благодарность Г-ну Вице-Президенту Академии Художеств Графу И. И. Толстому, а также Гг. профессорам Л. Н. Бенуа, А. Н. Векшинскому, Г. И. Котову, М. Т. Преображенскому, А. Н. Померанцеву и А. Г. Трамбицкому, принявшим участие в составлении программ конкурса и присуждении премий за лучшие работы и всем лицам исполнявшим конкурсные проекты.
В. С. Карпович, 1903 г.
Предлагаемый сборник является результатом этого конкурса. Кроме конкурсных проектов в сборник вошли еще лучшие проекты учеников Академии Художеств, из коих некоторые были напечатаны в журнале „Архитектурный Музей“.
Редакция журнала „Архитектурный Музей“ считает долгом выразить глубокую благодарность Г-ну Вице-Президенту Академии Художеств Графу И. И. Толстому, а также Гг. профессорам Л. Н. Бенуа, А. Н. Векшинскому, Г. И. Котову, М. Т. Преображенскому, А. Н. Померанцеву и А. Г. Трамбицкому, принявшим участие в составлении программ конкурса и присуждении премий за лучшие работы и всем лицам исполнявшим конкурсные проекты.
В. С. Карпович, 1903 г.
👍1
#наблюдение
О природе отзывов и других форм добровольного негатива
Есть удивительный феномен, который давно можно было бы включить в школьный курс наряду с законом Архимеда и теоремой Пифагора:
человек, которому хорошо, молчит.
Человек, которому плохо, пишет.
Причём пишет не просто так, а с огоньком, с метафорами, с чувством гражданского долга, будто негативный отзыв — это его личный вклад в оздоровление Вселенной. Радость же он бережно складывает на полочку, как редкий коньяк: «это моё, не для публики».
Почему так?
Отрицательная эмоция — раздражение, злость, гнев — требует выхода. Она тяжёлая, вязкая, как некачественный сервис, и если её не слить в комментарии, она начинает бродить внутри, угрожая превратиться в философию. Положительная эмоция, напротив, легка. Она не давит. Её не хочется никуда девать. Её хочется просто… прожить. Желательно молча.
Социум, конечно, всё это поощряет. Негатив — это валюта. Он кликабелен, цитируем, масштабируем. Пять звёзд — это «ну ок». Одна звезда — это драма, сюжет, сериал. Маркс бы сказал, что отчуждение чувств достигло стадии товарного производства, но его всё равно бы никто не процитировал — слишком длинно.
Особенно забавно это работает в сфере услуг.
Отзывы там не лирика, а инструмент. Они реально влияют. Реально работают. Но пишут их в основном те, кому «нахамили», «испортили жизнь», «не оправдали ожидания» и он «обязан предупредить человечество». Те же, кому сделали хорошо, качественно, с вниманием и даже с душой, обычно считают, что благодарность — это что-то интимное. Почти неприличное для публичного пространства.
В итоге компании оказываются в странной позиции.
С одной стороны — есть редкий негатив и двоечка за то, что долго не брали трубку.
С другой — подозрительно стерильные положительные отзывы, которые они вынуждены писать себе сами, надеясь, что алгоритмы не заметят запах типографской краски. Выглядит это, разумеется, так же искусственно, как улыбка в корпоративном видеоролике.
И тут возникает вопрос, который я задаю без морали и без призывов, просто из профессионального любопытства:
почему мы считаем нормальным делиться раздражением, но стесняемся делиться благодарностью?
Почему злость мы считаем общественно значимой, а радость — личным делом?
Ведь если уж эмоции всё равно просятся в эфир, может, иногда стоит выпускать и светлые?
Или мы правда верим, что счастье лучше работает в тишине,
а несчастье — исключительно в комментариях?
О природе отзывов и других форм добровольного негатива
Есть удивительный феномен, который давно можно было бы включить в школьный курс наряду с законом Архимеда и теоремой Пифагора:
человек, которому хорошо, молчит.
Человек, которому плохо, пишет.
Причём пишет не просто так, а с огоньком, с метафорами, с чувством гражданского долга, будто негативный отзыв — это его личный вклад в оздоровление Вселенной. Радость же он бережно складывает на полочку, как редкий коньяк: «это моё, не для публики».
Почему так?
Отрицательная эмоция — раздражение, злость, гнев — требует выхода. Она тяжёлая, вязкая, как некачественный сервис, и если её не слить в комментарии, она начинает бродить внутри, угрожая превратиться в философию. Положительная эмоция, напротив, легка. Она не давит. Её не хочется никуда девать. Её хочется просто… прожить. Желательно молча.
Социум, конечно, всё это поощряет. Негатив — это валюта. Он кликабелен, цитируем, масштабируем. Пять звёзд — это «ну ок». Одна звезда — это драма, сюжет, сериал. Маркс бы сказал, что отчуждение чувств достигло стадии товарного производства, но его всё равно бы никто не процитировал — слишком длинно.
Особенно забавно это работает в сфере услуг.
Отзывы там не лирика, а инструмент. Они реально влияют. Реально работают. Но пишут их в основном те, кому «нахамили», «испортили жизнь», «не оправдали ожидания» и он «обязан предупредить человечество». Те же, кому сделали хорошо, качественно, с вниманием и даже с душой, обычно считают, что благодарность — это что-то интимное. Почти неприличное для публичного пространства.
В итоге компании оказываются в странной позиции.
С одной стороны — есть редкий негатив и двоечка за то, что долго не брали трубку.
С другой — подозрительно стерильные положительные отзывы, которые они вынуждены писать себе сами, надеясь, что алгоритмы не заметят запах типографской краски. Выглядит это, разумеется, так же искусственно, как улыбка в корпоративном видеоролике.
И тут возникает вопрос, который я задаю без морали и без призывов, просто из профессионального любопытства:
почему мы считаем нормальным делиться раздражением, но стесняемся делиться благодарностью?
Почему злость мы считаем общественно значимой, а радость — личным делом?
Ведь если уж эмоции всё равно просятся в эфир, может, иногда стоит выпускать и светлые?
Или мы правда верим, что счастье лучше работает в тишине,
а несчастье — исключительно в комментариях?
👍2❤1🔥1
#мужской_вопрос
Есть мнение, что мужчина должен быть собран, рационален и слегка деревянен.
Эмоции — это, мол, для искусства, психотерапии и людей, у которых «есть время».
Мужчине же положено не реагировать. Максимум — сжать челюсть. Желательно молча.
Но реальность, как обычно, не читает методичек.
Тебя подрезали на дороге — ты не взорвался, ты проглотил.
На совещании не услышали — ты не стал выяснять, ты отложил.
Дома поссорился с женой — решил вернуться к разговору потом.
У детей снова что-то «не так» в школе.
Друг не поздравил с днём рождения — мелочь, конечно… если не считать, что она почему-то застряла в памяти.
Так накапливается аккуратная коллекция:
скрытая агрессия, обида, раздражение, зависть.
Проблема в том, что эмоции не складировать в библиотеку знаний, не запереть в архив. Они не лежат тихо. Они ищут выход.
Рубцы на сердце, давление, боли в спине, капризный желудок, хроническая усталость и внезапные «срывы на домашних», которые, конечно, «ни при чём».
Это не слабость. Это плохо прожитая эмоция.
Поэтому давайте без пафоса и героизма сядем мужиками за чай и поговорим:
— как проживать эмоции, а не складировать их
— как выпускать напряжение, не разрушая отношения
— какие инструменты помогают мужчине оставаться в контакте с собой и не расплачиваться здоровьем?
Встречаемся в ближайший понедельник
📍 Чай-Ра
🕙 10:00
Без терапии, без лозунгов, без «надо быть осознаннее».
Спокойный разговор для тех, кто уже понял,
что игнорировать эмоции — самая дорогая стратегия!
Есть мнение, что мужчина должен быть собран, рационален и слегка деревянен.
Эмоции — это, мол, для искусства, психотерапии и людей, у которых «есть время».
Мужчине же положено не реагировать. Максимум — сжать челюсть. Желательно молча.
Но реальность, как обычно, не читает методичек.
Тебя подрезали на дороге — ты не взорвался, ты проглотил.
На совещании не услышали — ты не стал выяснять, ты отложил.
Дома поссорился с женой — решил вернуться к разговору потом.
У детей снова что-то «не так» в школе.
Друг не поздравил с днём рождения — мелочь, конечно… если не считать, что она почему-то застряла в памяти.
Так накапливается аккуратная коллекция:
скрытая агрессия, обида, раздражение, зависть.
Проблема в том, что эмоции не складировать в библиотеку знаний, не запереть в архив. Они не лежат тихо. Они ищут выход.
Рубцы на сердце, давление, боли в спине, капризный желудок, хроническая усталость и внезапные «срывы на домашних», которые, конечно, «ни при чём».
Это не слабость. Это плохо прожитая эмоция.
Поэтому давайте без пафоса и героизма сядем мужиками за чай и поговорим:
— как проживать эмоции, а не складировать их
— как выпускать напряжение, не разрушая отношения
— какие инструменты помогают мужчине оставаться в контакте с собой и не расплачиваться здоровьем?
Встречаемся в ближайший понедельник
📍 Чай-Ра
🕙 10:00
Без терапии, без лозунгов, без «надо быть осознаннее».
Спокойный разговор для тех, кто уже понял,
что игнорировать эмоции — самая дорогая стратегия!
🙏3
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
#парусный_спорт
Согласитесь, происходящее всё больше напоминает не яхтинг, а подъём флага на утреннем построении в пионерском лагере.
Флаг есть. Верёвка есть. Народ есть.
А моря — нет.
Спинакер, конечно, старается. Но в помещении он выглядит не как символ свободы и скорости, а как напоминание о том, что любой спорт, вырванный из своей стихии, неизбежно становится пантомимой.
Красивой? Да. Добросовестной? Да. Но абсолютно бессмысленной…
Согласитесь, происходящее всё больше напоминает не яхтинг, а подъём флага на утреннем построении в пионерском лагере.
Флаг есть. Верёвка есть. Народ есть.
А моря — нет.
Спинакер, конечно, старается. Но в помещении он выглядит не как символ свободы и скорости, а как напоминание о том, что любой спорт, вырванный из своей стихии, неизбежно становится пантомимой.
Красивой? Да. Добросовестной? Да. Но абсолютно бессмысленной…
👍2🔥1
#заморское_чудо
Аристократия запаха
Знаете ли вы, плоды какого дерева человечество использовало задолго до появления алюминиевых солей, аэрозолей и многообещающих слоганов про «48 часов уверенности» — одновременно как дезодорант и контрацептив?
Ответ, как это часто бывает, лежит не в лаборатории, а на острове Ява. И зовут его просто и странно — кепель.
Кепель — вечнозелёное дерево, не склонное к экспансии и саморекламе. Оно не растёт где попало, не навязывается рынку и не пытается стать «суперфудом». Возможно, именно поэтому вокруг него веками сохранялась аура избранности. Его плоды не продавались на каждом углу, не сушились мешками и не шли на экспорт. Они принадлежали тем, кому, по местным меркам, принадлежало само право на изящество.
Мякоть спелых плодов употребляют в сыром виде. И тут начинается магия, которую современный маркетинг попытался бы объяснить сложными словами, но без особого успеха. Сок кепеля обладает выраженным дезодорирующим эффектом: при съедание фрукта, тело источает тонкий, стойкий аромат фиалки. Не маскирует запах, не борется с ним, а будто бы меняет саму формулу присутствия человека в пространстве. Ты не «пахнешь хорошо» — ты просто иначе существуешь.
Но и это ещё не всё. Употребление плодов кепеля способно вызывать временное бесплодие у женщин. Без ритуалов, без морализаторства, без вмешательства воли государства или фармакологии. Тело само берет паузу. Временно. Без драмы.
Неудивительно, что на Яве право на это дерево традиционно принадлежало семейству сусухунана Джокьякарта. Плоды кепеля использовались не просто как косметическое средство и контрацептив, а как часть образа жизни, где контроль над телом, запахом и продолжением рода считался привилегией, а не услугой по подписке.
Кепель был и остается плодом не для всех — и не потому, что кто-то запрещал. А потому что не всё в этом мире должно быть массовым. Некоторые вещи работают только в тишине, в ограниченном кругу, в контексте культуры, где ценят меру, паузу и невидимую власть над собой.
Аристократия запаха
Знаете ли вы, плоды какого дерева человечество использовало задолго до появления алюминиевых солей, аэрозолей и многообещающих слоганов про «48 часов уверенности» — одновременно как дезодорант и контрацептив?
Ответ, как это часто бывает, лежит не в лаборатории, а на острове Ява. И зовут его просто и странно — кепель.
Кепель — вечнозелёное дерево, не склонное к экспансии и саморекламе. Оно не растёт где попало, не навязывается рынку и не пытается стать «суперфудом». Возможно, именно поэтому вокруг него веками сохранялась аура избранности. Его плоды не продавались на каждом углу, не сушились мешками и не шли на экспорт. Они принадлежали тем, кому, по местным меркам, принадлежало само право на изящество.
Мякоть спелых плодов употребляют в сыром виде. И тут начинается магия, которую современный маркетинг попытался бы объяснить сложными словами, но без особого успеха. Сок кепеля обладает выраженным дезодорирующим эффектом: при съедание фрукта, тело источает тонкий, стойкий аромат фиалки. Не маскирует запах, не борется с ним, а будто бы меняет саму формулу присутствия человека в пространстве. Ты не «пахнешь хорошо» — ты просто иначе существуешь.
Но и это ещё не всё. Употребление плодов кепеля способно вызывать временное бесплодие у женщин. Без ритуалов, без морализаторства, без вмешательства воли государства или фармакологии. Тело само берет паузу. Временно. Без драмы.
Неудивительно, что на Яве право на это дерево традиционно принадлежало семейству сусухунана Джокьякарта. Плоды кепеля использовались не просто как косметическое средство и контрацептив, а как часть образа жизни, где контроль над телом, запахом и продолжением рода считался привилегией, а не услугой по подписке.
Кепель был и остается плодом не для всех — и не потому, что кто-то запрещал. А потому что не всё в этом мире должно быть массовым. Некоторые вещи работают только в тишине, в ограниченном кругу, в контексте культуры, где ценят меру, паузу и невидимую власть над собой.
👍3❤2
#разбирая_архивы
- Вышка, 072 заправка полная 120, взлет зона
- 072 взлетайте зона 2 ая, по маршруту
- понял 2ая зона, 072
Сердце готово выпрыгнуть от радости. Первый самостоятельный полет в зону. Супер подарок на 16 летие! Отец машину в гараж не дает отогнать. А тут такое — самолет! Не подведу!
Плавно добавляю ручку газа. 90 км/ч. Ручку управления на себя. Нос оторвался. 120 км/ч. Полетели!
Так, рычаг крана шасси в положение «Убрано». Уменьшаем наддув. Шаг винта на 82 %. Набор высоты. Внимание на приборы, голову влево-вперед-вправо-назад. Невольно улыбаешься от сходства с голубем, выпорхнувшим из голубятни на простор.
- Вышка, 059 вторую занял, 1000, задание №1
- работайте во второй, 072
- понял, 072
Ладошки вспотели. То ли от волнения, то ли от, как его, эндорфина, экстрогена, а..дреналина!
- Инструктор должен быть доволен, не зря первым из отряда выпустил в «самоволку». Ну, как учили, Юрий Викторович - заговорил во мне «Отличник».
Скольжение влево, вправо. Вираж 45 в одну сторону. Легкотня!
- А может штопор? - вдруг проснулся во мне нетерпеливый «Пацан» - 2 зона не видна с вышки, никто не заметит. Давай крутанем.
Вираж 45 в другую.
- Блин, а если расшифруют самописец и отстранят от полетов? - воспротивился «Отличник» - Штопор будет на только на пятом самостоятельном вылете.
Вираж 60 влево…
- До пятого еще «по кругу» устанешь летать. Не заметят. - не унимался голос «Пацана» - Поехали!
Убираю газ, снижаю скорость до 120 км/ч, капот самолета на линию горизонта, педаль вправо. Машина притихла и зависла. В висках пулеметом барабанит сердце. Кажется, что время остановилось, а ты, словно Электроник, работаешь в ускоренном режиме. Самолет медленно пошел валиться на крыло и опускать нос, ручку управления на себя за нейтральное положение. Кто-то запустил внизу карусель из деревень и она уверенно разгонялась. Штопор! Ура! В программе обучения 2 витка, но это с высоты 1500 м. Мне и одного хватит. До отказа педаль влево, противоположную вращению самолета, ручку управления от себя за нейтральное положение.
Карусель остановилась, педали и ручку управления в нейтральное положение, набираем 170 км/ч и плавно выводим самолет из пикирования.
Охренеть! - в унисон заорали «Отличник» и «Пацан». - А теперь продолжаем программу первого вылета. «Горка»
- Только бы не заметили, что штопор был - заныл на верху горки «Отличник»
- Не ссы, не заметят - крикнул «Пацан» и пустил самолет в пике.
- Вышка, 072 задание во второй выполнил, подход к точке
- 072 к третьему, 200
- Вышка, 072 на третьем, 200, посадка
- 072 посадку разрешаю
- понял, 072, конец связи
…Касание получилось мягким, почти взрослым. Колёса побежали по траве, самолёт пробежал, послушно сбрасывая скорость, и в этот момент мир вдруг снова стал обычным — с вышкой, рулёжками, запахом топлива и сухими фразами по радио.
А внутри уже всё изменилось.
Ты ещё не умеешь формулировать это словами, но чувствуешь кожей: есть граница, за которую ты сегодня шагнул. Там, за ней, страх больше не враг, а инструмент. Ответственность — не запрет, а опора. И взрослость — не разрешение отца перегнать машину, а способность самому взять курс и вывести из штопора, когда никто не подсказывает.
Позже будет многое: правильные круги, официальные вылеты, строгие журналы и взрослые решения. Но тот первый полёт останется навсегда — как момент, когда «Отличник» и «Пацан» впервые пожали друг другу руку.
- Вышка, 072 заправка полная 120, взлет зона
- 072 взлетайте зона 2 ая, по маршруту
- понял 2ая зона, 072
Сердце готово выпрыгнуть от радости. Первый самостоятельный полет в зону. Супер подарок на 16 летие! Отец машину в гараж не дает отогнать. А тут такое — самолет! Не подведу!
Плавно добавляю ручку газа. 90 км/ч. Ручку управления на себя. Нос оторвался. 120 км/ч. Полетели!
Так, рычаг крана шасси в положение «Убрано». Уменьшаем наддув. Шаг винта на 82 %. Набор высоты. Внимание на приборы, голову влево-вперед-вправо-назад. Невольно улыбаешься от сходства с голубем, выпорхнувшим из голубятни на простор.
- Вышка, 059 вторую занял, 1000, задание №1
- работайте во второй, 072
- понял, 072
Ладошки вспотели. То ли от волнения, то ли от, как его, эндорфина, экстрогена, а..дреналина!
- Инструктор должен быть доволен, не зря первым из отряда выпустил в «самоволку». Ну, как учили, Юрий Викторович - заговорил во мне «Отличник».
Скольжение влево, вправо. Вираж 45 в одну сторону. Легкотня!
- А может штопор? - вдруг проснулся во мне нетерпеливый «Пацан» - 2 зона не видна с вышки, никто не заметит. Давай крутанем.
Вираж 45 в другую.
- Блин, а если расшифруют самописец и отстранят от полетов? - воспротивился «Отличник» - Штопор будет на только на пятом самостоятельном вылете.
Вираж 60 влево…
- До пятого еще «по кругу» устанешь летать. Не заметят. - не унимался голос «Пацана» - Поехали!
Убираю газ, снижаю скорость до 120 км/ч, капот самолета на линию горизонта, педаль вправо. Машина притихла и зависла. В висках пулеметом барабанит сердце. Кажется, что время остановилось, а ты, словно Электроник, работаешь в ускоренном режиме. Самолет медленно пошел валиться на крыло и опускать нос, ручку управления на себя за нейтральное положение. Кто-то запустил внизу карусель из деревень и она уверенно разгонялась. Штопор! Ура! В программе обучения 2 витка, но это с высоты 1500 м. Мне и одного хватит. До отказа педаль влево, противоположную вращению самолета, ручку управления от себя за нейтральное положение.
Карусель остановилась, педали и ручку управления в нейтральное положение, набираем 170 км/ч и плавно выводим самолет из пикирования.
Охренеть! - в унисон заорали «Отличник» и «Пацан». - А теперь продолжаем программу первого вылета. «Горка»
- Только бы не заметили, что штопор был - заныл на верху горки «Отличник»
- Не ссы, не заметят - крикнул «Пацан» и пустил самолет в пике.
- Вышка, 072 задание во второй выполнил, подход к точке
- 072 к третьему, 200
- Вышка, 072 на третьем, 200, посадка
- 072 посадку разрешаю
- понял, 072, конец связи
…Касание получилось мягким, почти взрослым. Колёса побежали по траве, самолёт пробежал, послушно сбрасывая скорость, и в этот момент мир вдруг снова стал обычным — с вышкой, рулёжками, запахом топлива и сухими фразами по радио.
А внутри уже всё изменилось.
Ты ещё не умеешь формулировать это словами, но чувствуешь кожей: есть граница, за которую ты сегодня шагнул. Там, за ней, страх больше не враг, а инструмент. Ответственность — не запрет, а опора. И взрослость — не разрешение отца перегнать машину, а способность самому взять курс и вывести из штопора, когда никто не подсказывает.
Позже будет многое: правильные круги, официальные вылеты, строгие журналы и взрослые решения. Но тот первый полёт останется навсегда — как момент, когда «Отличник» и «Пацан» впервые пожали друг другу руку.
❤4👍2👏1
#Записки_Командора
Об игристом вине и умении чувствовать меру
Игристые вина, как тот же сотерн или херес, появились случайно, в тихим недоумении.
Вино, предназначенное быть спокойным и рассудительным, вдруг начинало жить второй жизнью: весной, обманув погреб и хозяина, оно вспоминало о дрожжах, о тепле и о свободе. Бутылки шипели, пробки выстреливали, а напиток вёл себя так, словно ему стало тесно в рамках обыденности. Долгое время это считалось пороком, ошибкой, недосмотром. Но человечество, особенно та его часть, что привыкла праздновать, умеет распознавать дар даже в случайности.
Так игристое стало знаком праздника.
Им не утоляли жажду, им отмечали момент.
Им не сопровождали трапезу, им подчеркивали смысл происходящего: победу, начало пути, возвращение домой, спуск корабля на воду, окончание плавания. В каждом пузырьке было не столько веселье, сколько согласие с тем, что событие увенчалось успехом.
Со временем менялось и отношение, и форма.
Широкие креманки, столь любимые салонами прошлого, были красивы, но легкомысленны: аромат улетал прежде, чем мысль успевала за него зацепиться. Узкие флейты навели порядок, приучили пузырьки к строю, но лишили вино голоса. И лишь сегодня мы вновь приходим к бокалу, в котором есть и линия, и объём, и пауза — тому самому, что позволяет игристому не торопиться и быть услышанным.
Менялись и вкусы.
От сладкой показности — к сухой ясности.
От желания удивить — к умению различать.
От шума — к точности.
И как тут не вспомнить территория яхтинга, где что не выход в море, то повод открыть бутылочку и выпустить наружу джина Триумфа.
При этом человек моря быстро усваивает простую истину: всё решает уместность. Одно игристое подходит для пирса после гонки, другое — для тихого якоря на закате, третье — для разговора, который требует не тостов, а внимания. Шампанское, как парус, должно быть поднято в точный момент и под нужный ветер.
Потому каждый уважающий себя яхтсмен, а тем паче член яхт-клуба Навигатор, со временем учится разбираться не только в ветре и курсе, но и в бутылке:
что наливать, под какое событие,
в какой бокал,
и, главное, зачем.
Мы выбираем игристое осознанно, соотнося характер вина с характером момента. Мы смотрим не только на этикетку, но и на карту — ибо вино, как и море, всегда говорит о месте, где родилось.
Посему 13 февраля в 18:30 мы объявляем общий сбор на дегустацию итальянских игристых вин.
Мы будем говорить о вкусе и форме, о бокалах и приличии, а также о парусных регионах Италии, к берегам которых в мае намерены подойти не в роли праздных зрителей, но как люди, знающие цену ветру, времени и правильно открытой бутылке.
Пусть в бокале будет звон и настроение, а в курсе — ясность и твердость руки.
Командор.
Об игристом вине и умении чувствовать меру
Игристые вина, как тот же сотерн или херес, появились случайно, в тихим недоумении.
Вино, предназначенное быть спокойным и рассудительным, вдруг начинало жить второй жизнью: весной, обманув погреб и хозяина, оно вспоминало о дрожжах, о тепле и о свободе. Бутылки шипели, пробки выстреливали, а напиток вёл себя так, словно ему стало тесно в рамках обыденности. Долгое время это считалось пороком, ошибкой, недосмотром. Но человечество, особенно та его часть, что привыкла праздновать, умеет распознавать дар даже в случайности.
Так игристое стало знаком праздника.
Им не утоляли жажду, им отмечали момент.
Им не сопровождали трапезу, им подчеркивали смысл происходящего: победу, начало пути, возвращение домой, спуск корабля на воду, окончание плавания. В каждом пузырьке было не столько веселье, сколько согласие с тем, что событие увенчалось успехом.
Со временем менялось и отношение, и форма.
Широкие креманки, столь любимые салонами прошлого, были красивы, но легкомысленны: аромат улетал прежде, чем мысль успевала за него зацепиться. Узкие флейты навели порядок, приучили пузырьки к строю, но лишили вино голоса. И лишь сегодня мы вновь приходим к бокалу, в котором есть и линия, и объём, и пауза — тому самому, что позволяет игристому не торопиться и быть услышанным.
Менялись и вкусы.
От сладкой показности — к сухой ясности.
От желания удивить — к умению различать.
От шума — к точности.
И как тут не вспомнить территория яхтинга, где что не выход в море, то повод открыть бутылочку и выпустить наружу джина Триумфа.
При этом человек моря быстро усваивает простую истину: всё решает уместность. Одно игристое подходит для пирса после гонки, другое — для тихого якоря на закате, третье — для разговора, который требует не тостов, а внимания. Шампанское, как парус, должно быть поднято в точный момент и под нужный ветер.
Потому каждый уважающий себя яхтсмен, а тем паче член яхт-клуба Навигатор, со временем учится разбираться не только в ветре и курсе, но и в бутылке:
что наливать, под какое событие,
в какой бокал,
и, главное, зачем.
Мы выбираем игристое осознанно, соотнося характер вина с характером момента. Мы смотрим не только на этикетку, но и на карту — ибо вино, как и море, всегда говорит о месте, где родилось.
Посему 13 февраля в 18:30 мы объявляем общий сбор на дегустацию итальянских игристых вин.
Мы будем говорить о вкусе и форме, о бокалах и приличии, а также о парусных регионах Италии, к берегам которых в мае намерены подойти не в роли праздных зрителей, но как люди, знающие цену ветру, времени и правильно открытой бутылке.
Пусть в бокале будет звон и настроение, а в курсе — ясность и твердость руки.
Командор.
👍1🔥1🤩1
#наблюдение
То, о чем предупреждали большевики, свершилось
Креветки и адвокаты Гечика будут счастливы.
Если вы когда-нибудь задумывались, как выглядит море, когда к нему подошли с инженерным энтузиазмом и любовью к регламенту, — добро пожаловать в Гёчек.
Тысячи жёлтых буёв на фоне тёмно-синей воды. Горизонт вроде на месте, волны тоже стараются, но ощущение такое, будто попал не в бухту, а на съезд фан-клуба «Фенербахче», где море играет роль декоративного фона.
Официально всё это называется «спасение экологии». На дно аккуратно уложили около 1800 бетонных блоков весом от трёх до семнадцати тонн каждый. В сумме — примерно 15 тысяч тонн бетона, внедрённых в морскую экосистему с заботой и уверенностью в собственной правоте. Но не волнуйтесь: это не загрязнение, это борьба. Экология, как выяснилось, иногда требует тяжёлых решений. Желательно армированных.
Новый режим стоянок стартует летом 2026 года.
С мая пробный пуск.
Буёв хватит на 880 лодок. Лодок в сезон больше тысячи. Остальным предлагается освоить философию ожидания, гибкости и уважения к системе. Якорь запрещён. Кто не влез — тот не понял концепцию.
Про деньги. Тут, к счастью, без шока. Пока.
Для лодок 10–12 метров обещают 20–30 евро за ночь.
Ключевое слово — пока.
Дальше, как водится, рост, развитие и зрелость ценника. Чем длиннее лодка, тем короче сон и глубже понимание экономики устойчивого развития.
Особая поэзия — «льготные» буи для частных лодок: с 18:00 до 10:00.
Почему именно так, неизвестно.
Что делать днём — философский вопрос.
Вероятно, днём море должно отдыхать от яхтсменов, а яхтсмены — от моря.
В мае фанаты «Фенербахче» на воде всё объяснят.
Теперь о любимом,
о штрафах.
Креветки, осьминоги и прочие представители подводного мира нынче голодают. Поэтому если вы вдруг, по старой памяти, бросили якорь в нескольких метрах от буя, не потому что вы злодей, а потому что «ну вот же место», готовьтесь.
Для частной лодки — 699 245 лир. Это примерно 14 000 евро.
Судебная система уже потирает руки, адвокаты присматривают квартиры в Фетие.
Логика процесса безупречна.
Раньше якоря повреждали дно — хаотично, без плана и приложения.
Теперь дно повреждает бетон — централизованно, по кадастру, с онлайн-бронированием и службой поддержки. Нарушенную экологию нужно защищать системно. Желательно так, чтобы без сюрпризов.
В итоге Гёчек начинает новую жизнь.
С правилами.
Лимитами.
Временными окнами.
И главным вопросом эпохи:
если море обложили буями, это всё ещё море — или уже парковка?
Ответ, впрочем, понятен и он стоит 30 евро за ночь.
А креветки и кальмары, говорят, действительно довольны. Методично водят хороводы вокруг буёв. Экология спасена, а все маленькие яхты и бюджетные яхтсмены вправе перебраться в менее экологичную Грецию…
То, о чем предупреждали большевики, свершилось
Креветки и адвокаты Гечика будут счастливы.
Если вы когда-нибудь задумывались, как выглядит море, когда к нему подошли с инженерным энтузиазмом и любовью к регламенту, — добро пожаловать в Гёчек.
Тысячи жёлтых буёв на фоне тёмно-синей воды. Горизонт вроде на месте, волны тоже стараются, но ощущение такое, будто попал не в бухту, а на съезд фан-клуба «Фенербахче», где море играет роль декоративного фона.
Официально всё это называется «спасение экологии». На дно аккуратно уложили около 1800 бетонных блоков весом от трёх до семнадцати тонн каждый. В сумме — примерно 15 тысяч тонн бетона, внедрённых в морскую экосистему с заботой и уверенностью в собственной правоте. Но не волнуйтесь: это не загрязнение, это борьба. Экология, как выяснилось, иногда требует тяжёлых решений. Желательно армированных.
Новый режим стоянок стартует летом 2026 года.
С мая пробный пуск.
Буёв хватит на 880 лодок. Лодок в сезон больше тысячи. Остальным предлагается освоить философию ожидания, гибкости и уважения к системе. Якорь запрещён. Кто не влез — тот не понял концепцию.
Про деньги. Тут, к счастью, без шока. Пока.
Для лодок 10–12 метров обещают 20–30 евро за ночь.
Ключевое слово — пока.
Дальше, как водится, рост, развитие и зрелость ценника. Чем длиннее лодка, тем короче сон и глубже понимание экономики устойчивого развития.
Особая поэзия — «льготные» буи для частных лодок: с 18:00 до 10:00.
Почему именно так, неизвестно.
Что делать днём — философский вопрос.
Вероятно, днём море должно отдыхать от яхтсменов, а яхтсмены — от моря.
В мае фанаты «Фенербахче» на воде всё объяснят.
Теперь о любимом,
о штрафах.
Креветки, осьминоги и прочие представители подводного мира нынче голодают. Поэтому если вы вдруг, по старой памяти, бросили якорь в нескольких метрах от буя, не потому что вы злодей, а потому что «ну вот же место», готовьтесь.
Для частной лодки — 699 245 лир. Это примерно 14 000 евро.
Судебная система уже потирает руки, адвокаты присматривают квартиры в Фетие.
Логика процесса безупречна.
Раньше якоря повреждали дно — хаотично, без плана и приложения.
Теперь дно повреждает бетон — централизованно, по кадастру, с онлайн-бронированием и службой поддержки. Нарушенную экологию нужно защищать системно. Желательно так, чтобы без сюрпризов.
В итоге Гёчек начинает новую жизнь.
С правилами.
Лимитами.
Временными окнами.
И главным вопросом эпохи:
если море обложили буями, это всё ещё море — или уже парковка?
Ответ, впрочем, понятен и он стоит 30 евро за ночь.
А креветки и кальмары, говорят, действительно довольны. Методично водят хороводы вокруг буёв. Экология спасена, а все маленькие яхты и бюджетные яхтсмены вправе перебраться в менее экологичную Грецию…
🤨2
#мужской_клуб
Пал-Мэл — родина мужского клуба
Я позволю себе говорить не отстранённо и не кратко, ибо Пал-Мэл не терпит суетливой речи. Я знал эту улицу тогда, когда она ещё не была легендой, но уже стала позвоночником империи. Это случилось в начале XIX столетия, в пору моей службы при российском посольстве в Лондоне, когда я имел честь состоять в окружении графа Воронцова — человека, который одинаково уверенно чувствовал себя и при дворе Святого Иакова, и в тишине клубных залов.
Pall Mall в те годы была улицей не прогулочной, а служебной. По ней не фланировали — по ней перемещались с определённой целью и в определённый час. От Сент-Джеймсского дворца до Хеймаркет тянулась цепь домов, за фасадами которых вершилась та часть британской истории, что никогда не попадала в парламентские отчёты.
Именно здесь, начиная с 1760-х годов, оформилась особая форма мужского сосуществования — клуб, не как место досуга, а как среда. В White’s Club, старейшем и самом закрытом, играли в вист и фараон, причём ставки нередко доходили до десятков тысяч гиней; однако деньги были вторичны — куда важнее было, как человек держится в проигрыше. В Brooks’s Club, основанном в 1764 году, собирались виги: Чарльз Джеймс Фокс, герцог Девонширский, граф Карлайл. Там за карточным столом могли одновременно обсуждать исход голосования в Палате общин, перспективы войны с Францией и долговые обязательства одного из присутствующих — без понижения голоса и без смущения.
А я захаживал в только открывшийся на Пал-Мэл Reform Club — детище иной эпохи, где к аристократии добавились юристы, промышленники, управляющие колониями. Там говорили о железных дорогах, об Ост-Индской компании, о реформе избирательного права и о том, сколько времени ещё продержится старая Англия, прежде чем станет новой.
Распорядок этих мест был негласен, но неумолим. После заседаний в палате, судах, конторах — клуб. Перед обедом чтение свежих номеров The Times и Morning Chronicle. За столом — один серьёзный разговор, не более. Затем сигарная, где табак служил не украшением, а мерой времени: пока сигара тлела, мысль имела право развиваться; когда гасла — разговор считался исчерпанным.
Русских туда допускали. Неохотно, но допускали. По рекомендации, по чину и, главное, по способности вовремя смолчать. Я видел в этих залах дипломатов и офицеров, присланных наблюдать за наполеоновскими войнами, и молодых аристократов, которых учили британской манере — не давить аргументом, а выдерживать такт. Нас редко принимали в члены, но часто приглашали вновь, русские славились широким кругозором и отличной выдержкой.
Любопытно, что имя этой улицы вскоре покинуло Лондон и превратилось в бренд. Сигареты Pall Mall, появившиеся значительно позже, унаследовали не столько название, сколько жест: медленный, лишённый показной мужественности, предназначенный для человека, который курит не от беспокойства, а от привычки думать не спеша. Это был табак не для улицы, а для кресла; не для толпы, а для разговора.
Прошли десятилетия, затем века. Я присутствовал и на иных собраниях — в том числе в кругах Теософского общества, где графы и бароны уже рассуждали о природе воли и тайных механизмах истории, но и там был выдержан тот же порядок, что на улице Пал-Мэл: слово произносится лишь тогда, когда весомо.
И потому, собирая сегодня мужчин Делового собрания, я не предаюсь ностальгии и не играю в реконструкцию. Я лишь стараюсь перенести в российскую действительность ту самую созидательную форму мужского клуба, где разговор служит делу, пауза — уважению, а присутствие — ответственности.
Пал-Мэл была первой, кто это оформил.
Нам остаётся лишь помнить — для чего.
Пал-Мэл — родина мужского клуба
Я позволю себе говорить не отстранённо и не кратко, ибо Пал-Мэл не терпит суетливой речи. Я знал эту улицу тогда, когда она ещё не была легендой, но уже стала позвоночником империи. Это случилось в начале XIX столетия, в пору моей службы при российском посольстве в Лондоне, когда я имел честь состоять в окружении графа Воронцова — человека, который одинаково уверенно чувствовал себя и при дворе Святого Иакова, и в тишине клубных залов.
Pall Mall в те годы была улицей не прогулочной, а служебной. По ней не фланировали — по ней перемещались с определённой целью и в определённый час. От Сент-Джеймсского дворца до Хеймаркет тянулась цепь домов, за фасадами которых вершилась та часть британской истории, что никогда не попадала в парламентские отчёты.
Именно здесь, начиная с 1760-х годов, оформилась особая форма мужского сосуществования — клуб, не как место досуга, а как среда. В White’s Club, старейшем и самом закрытом, играли в вист и фараон, причём ставки нередко доходили до десятков тысяч гиней; однако деньги были вторичны — куда важнее было, как человек держится в проигрыше. В Brooks’s Club, основанном в 1764 году, собирались виги: Чарльз Джеймс Фокс, герцог Девонширский, граф Карлайл. Там за карточным столом могли одновременно обсуждать исход голосования в Палате общин, перспективы войны с Францией и долговые обязательства одного из присутствующих — без понижения голоса и без смущения.
А я захаживал в только открывшийся на Пал-Мэл Reform Club — детище иной эпохи, где к аристократии добавились юристы, промышленники, управляющие колониями. Там говорили о железных дорогах, об Ост-Индской компании, о реформе избирательного права и о том, сколько времени ещё продержится старая Англия, прежде чем станет новой.
Распорядок этих мест был негласен, но неумолим. После заседаний в палате, судах, конторах — клуб. Перед обедом чтение свежих номеров The Times и Morning Chronicle. За столом — один серьёзный разговор, не более. Затем сигарная, где табак служил не украшением, а мерой времени: пока сигара тлела, мысль имела право развиваться; когда гасла — разговор считался исчерпанным.
Русских туда допускали. Неохотно, но допускали. По рекомендации, по чину и, главное, по способности вовремя смолчать. Я видел в этих залах дипломатов и офицеров, присланных наблюдать за наполеоновскими войнами, и молодых аристократов, которых учили британской манере — не давить аргументом, а выдерживать такт. Нас редко принимали в члены, но часто приглашали вновь, русские славились широким кругозором и отличной выдержкой.
Любопытно, что имя этой улицы вскоре покинуло Лондон и превратилось в бренд. Сигареты Pall Mall, появившиеся значительно позже, унаследовали не столько название, сколько жест: медленный, лишённый показной мужественности, предназначенный для человека, который курит не от беспокойства, а от привычки думать не спеша. Это был табак не для улицы, а для кресла; не для толпы, а для разговора.
Прошли десятилетия, затем века. Я присутствовал и на иных собраниях — в том числе в кругах Теософского общества, где графы и бароны уже рассуждали о природе воли и тайных механизмах истории, но и там был выдержан тот же порядок, что на улице Пал-Мэл: слово произносится лишь тогда, когда весомо.
И потому, собирая сегодня мужчин Делового собрания, я не предаюсь ностальгии и не играю в реконструкцию. Я лишь стараюсь перенести в российскую действительность ту самую созидательную форму мужского клуба, где разговор служит делу, пауза — уважению, а присутствие — ответственности.
Пал-Мэл была первой, кто это оформил.
Нам остаётся лишь помнить — для чего.
👍1
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Сон в зимнюю ночь
— Отдать швартовы! — команда звучит глухо и торжественно, как удар корабельного колокола, и я вдруг ясно вижу себя на белоснежной палубе яхты, только что сошедшей со стапеля самарской верфи Vivat.
Друг и соратник, человек, в чьих руках алюминий и идея превращаются в ход, пригласил меня опробовать новый тридцатиметровый флагман — не модель, не концепт, а уже состоявшееся обещание.
Шампанское разбивается о борт легко и весело, будто вода сама ждала этого жеста, и мы уходим от верфи на открытую гладь. Узкая речушка, заставленная яхтами всех возможных размеров и характеров, неожиданно напоминает New River — тот самый нерв и кровеносную систему Fort Lauderdale, где лодки давно стали обязательным транспортным средством для каждой семьи.
Огни отражаются в воде, словно кто-то рассыпал по реке созвездия. Причалы, набережные, аккуратные марины — всё выглядит так, будто река наконец вспомнила, что она не просто поток, а путь. Мы выходим в простор Волги и я ловлю себя на странном чувстве: это не будущее и не прошлое, это настоящее, которое мы почему-то так долго откладывали.
— Вот они Жигули, — почти напевая, говорит Андрей.
И в тот же миг яхта выходит на глисс. Корпус перестаёт резать воду — он начинает над ней скользить, как птица, решившая, что крылья сегодня не нужны. Скорость не пугает, она успокаивает: всё на своих местах, всё рассчитано, всё сделано с уважением к реке и к тем, кто по ней идёт. На горизонте природа Самарской Луки напоминает Хью Тейлор Бёрч, увиденный сквозь русскую речь и волжский простор.
Я смотрю и не могу оторваться: как быстро похорошела река, как уверенно встали на ноги набережные, как естественно появились марины — не показные, а рабочие, живые, человеческие. Будто кто-то наконец понял простую вещь: воде тоже нужна инфраструктура, а людям — возможность к ней прикоснуться. Стоило включить программу «Большая Волга» в нацпроект «Пять морей», и всё вокруг словно стряхнуло с себя паутину руин и расцвело орхидеями ландшафтных парков.
Я думаю об этом на ходу, под ровный гул двигателей, и мысль сама собой идёт дальше: если получилось здесь — значит, получится и за Уралом. Лена. Амур. Енисей. Дальние реки, которые пока ещё ждут своего часа и своего капитана.
Яхта летит, сумерки становятся глубже, Самара и Форт-Лодердейл накладываются друг на друга, как два кадра одного фильма, снятого в разных странах, но об одном и том же — о движении, свободе и умении вовремя сказать:
— Отдать швартовы, полный вперед!
— Отдать швартовы! — команда звучит глухо и торжественно, как удар корабельного колокола, и я вдруг ясно вижу себя на белоснежной палубе яхты, только что сошедшей со стапеля самарской верфи Vivat.
Друг и соратник, человек, в чьих руках алюминий и идея превращаются в ход, пригласил меня опробовать новый тридцатиметровый флагман — не модель, не концепт, а уже состоявшееся обещание.
Шампанское разбивается о борт легко и весело, будто вода сама ждала этого жеста, и мы уходим от верфи на открытую гладь. Узкая речушка, заставленная яхтами всех возможных размеров и характеров, неожиданно напоминает New River — тот самый нерв и кровеносную систему Fort Lauderdale, где лодки давно стали обязательным транспортным средством для каждой семьи.
Огни отражаются в воде, словно кто-то рассыпал по реке созвездия. Причалы, набережные, аккуратные марины — всё выглядит так, будто река наконец вспомнила, что она не просто поток, а путь. Мы выходим в простор Волги и я ловлю себя на странном чувстве: это не будущее и не прошлое, это настоящее, которое мы почему-то так долго откладывали.
— Вот они Жигули, — почти напевая, говорит Андрей.
И в тот же миг яхта выходит на глисс. Корпус перестаёт резать воду — он начинает над ней скользить, как птица, решившая, что крылья сегодня не нужны. Скорость не пугает, она успокаивает: всё на своих местах, всё рассчитано, всё сделано с уважением к реке и к тем, кто по ней идёт. На горизонте природа Самарской Луки напоминает Хью Тейлор Бёрч, увиденный сквозь русскую речь и волжский простор.
Я смотрю и не могу оторваться: как быстро похорошела река, как уверенно встали на ноги набережные, как естественно появились марины — не показные, а рабочие, живые, человеческие. Будто кто-то наконец понял простую вещь: воде тоже нужна инфраструктура, а людям — возможность к ней прикоснуться. Стоило включить программу «Большая Волга» в нацпроект «Пять морей», и всё вокруг словно стряхнуло с себя паутину руин и расцвело орхидеями ландшафтных парков.
Я думаю об этом на ходу, под ровный гул двигателей, и мысль сама собой идёт дальше: если получилось здесь — значит, получится и за Уралом. Лена. Амур. Енисей. Дальние реки, которые пока ещё ждут своего часа и своего капитана.
Яхта летит, сумерки становятся глубже, Самара и Форт-Лодердейл накладываются друг на друга, как два кадра одного фильма, снятого в разных странах, но об одном и том же — о движении, свободе и умении вовремя сказать:
— Отдать швартовы, полный вперед!
❤2👍1
Выходные в ре мажор
Иногда выходные складываются так, будто это не отрезок календаря, а цельная пьеса с вступлением, напряжённым развитием и тем особым послевкусием, которое остаётся, когда звук уже стих, а внутри ещё долго дрожит тёплая струна.
Такой стала для нас рязанская поездка и наш седьмой Кубок омбудсмена по биатлону, где мы оказались благодаря Сергею Колесникову. Низкий ему поклон.
С виду — всё знакомо: та же трасса, те же винтовки, тот же хруст снега под лыжей.
Но год от года это всегда иное произведение — потому что меняются люди, их дыхание, их готовность, их тишина перед стартом и смех после финиша.
Разная лыжная подготовка, разный состав, разное настроение и даже погода, словно живой соавтор, каждый раз пишет с нами новую партитуру.
В первый день мороз стоял упрямый, почти дерзкий — такие минус восемнадцать, при которых лыжи будто обижаются на человека и отказываются ехать.
И именно в этот день наши девушки Настя и Маша вышли на трассу впервые в жизни — не как спортсменки, а как люди, решившиеся на шаг туда, где холодно, непривычно и нельзя подвести.
И в этом было что-то очень трогательное и настоящее.
На второй день, в день стартов мастеров, небо смягчилось, и снег шёл ровно и долго, будто укрывая нас от лишнего шума.
С самого утра мы наблюдали за этим снегом из-за окна на совместной йоге.
В кругу силы и гибкости мы осторожно и внимательно открывали новые возможности своих организмов, разминали суставы, снимали напряжение с мышц — словно настраивали инструменты перед продолжением общей мелодии.
Тело постепенно вспоминало, что движение может быть мягким, а тишина — поддерживающей.
Мы болели за наших ребят, затем нарезали круги и ловили ртом пушистый снег, карабкались в горки и слетали вниз, раскрывали свои секреты и одновременно становились ближе.
Удивительные люди, необыкновенные истории, тихие и сильные порывы помогать друг другу — всё это проявлялось не в словах, а в жестах, взглядах, паузах между фразами.
Вечером за ужином пространство вдруг наполнилось смехом и творчеством, и мы словно ненадолго вернулись в институтские капустники, где всё возможно и ничто не выглядит нелепым.
И все три дня мы проживали юность с тем странным и тёплым ощущением, что от пионерского детства невозможно избавиться, да и зачем.
А вечерние термы и общее парение сонастроили нас так тонко, что утром мы спешили к завтраку не потому, что проголодались, а потому что соскучились.
Хотелось просто снова быть рядом, продолжить разговор, который на самом деле не прерывался.
Мы прощались долго — с объятиями, задержанными взглядами и ясным чувством:
с этими людьми мы ещё обязательно сделаем общее дело.
Если не по бизнесу, то по отдыху точно.
А может, и по жизни.
Спасибо всем, кто был с нами, а тем кто не был простой совет: не проспите в следующий раз!
Иногда выходные складываются так, будто это не отрезок календаря, а цельная пьеса с вступлением, напряжённым развитием и тем особым послевкусием, которое остаётся, когда звук уже стих, а внутри ещё долго дрожит тёплая струна.
Такой стала для нас рязанская поездка и наш седьмой Кубок омбудсмена по биатлону, где мы оказались благодаря Сергею Колесникову. Низкий ему поклон.
С виду — всё знакомо: та же трасса, те же винтовки, тот же хруст снега под лыжей.
Но год от года это всегда иное произведение — потому что меняются люди, их дыхание, их готовность, их тишина перед стартом и смех после финиша.
Разная лыжная подготовка, разный состав, разное настроение и даже погода, словно живой соавтор, каждый раз пишет с нами новую партитуру.
В первый день мороз стоял упрямый, почти дерзкий — такие минус восемнадцать, при которых лыжи будто обижаются на человека и отказываются ехать.
И именно в этот день наши девушки Настя и Маша вышли на трассу впервые в жизни — не как спортсменки, а как люди, решившиеся на шаг туда, где холодно, непривычно и нельзя подвести.
И в этом было что-то очень трогательное и настоящее.
На второй день, в день стартов мастеров, небо смягчилось, и снег шёл ровно и долго, будто укрывая нас от лишнего шума.
С самого утра мы наблюдали за этим снегом из-за окна на совместной йоге.
В кругу силы и гибкости мы осторожно и внимательно открывали новые возможности своих организмов, разминали суставы, снимали напряжение с мышц — словно настраивали инструменты перед продолжением общей мелодии.
Тело постепенно вспоминало, что движение может быть мягким, а тишина — поддерживающей.
Мы болели за наших ребят, затем нарезали круги и ловили ртом пушистый снег, карабкались в горки и слетали вниз, раскрывали свои секреты и одновременно становились ближе.
Удивительные люди, необыкновенные истории, тихие и сильные порывы помогать друг другу — всё это проявлялось не в словах, а в жестах, взглядах, паузах между фразами.
Вечером за ужином пространство вдруг наполнилось смехом и творчеством, и мы словно ненадолго вернулись в институтские капустники, где всё возможно и ничто не выглядит нелепым.
И все три дня мы проживали юность с тем странным и тёплым ощущением, что от пионерского детства невозможно избавиться, да и зачем.
А вечерние термы и общее парение сонастроили нас так тонко, что утром мы спешили к завтраку не потому, что проголодались, а потому что соскучились.
Хотелось просто снова быть рядом, продолжить разговор, который на самом деле не прерывался.
Мы прощались долго — с объятиями, задержанными взглядами и ясным чувством:
с этими людьми мы ещё обязательно сделаем общее дело.
Если не по бизнесу, то по отдыху точно.
А может, и по жизни.
Спасибо всем, кто был с нами, а тем кто не был простой совет: не проспите в следующий раз!
👍5❤2🔥1
#Vela_e_Vino
13/02 18:30 состоится не просто лекция с вином, будет встреча родственных душ с разговорами о море, судьбе и Италии.
Италия — это не держава, случайно оказавшаяся у воды. Она — дитя моря, воспитанное его приливами и испытанное его штормами.
Вы, разумеется, помните, как древний Рим именовал Средиземное море Mare Nostrum — «наше море».
Слова эти не были риторикой сенаторов. По этим водам шли легионы, быстрее, чем могла их нести пыльная дорога.
Зерно с берегов Нила поддерживало спокойствие столицы.
Остия, Неаполь, Сиракузы — были не портами, а нервными узлами цивилизации.
И когда Империя пала, море не оставило Италию сиротой.
Амальфи изложил морской закон — строгий и точный, как компасная роза.
Венеция возвела Арсенал — верфь, где корабли сходили со стапелей с той же неизбежностью, с какой восходит солнце над лагуной, т.е каждый новый день, дарил новую галеру.
Генуя меняла монархов и рождала на свет человека по имени Колумб.
Пиза держала Тирренское море, покуда поражение при Мелории не изменило её удел.
Море породило банки, страхование, договоры между государями.
Под сводами Сан-Марко покоятся мощи апостола.
В Амальфи — святого Андрея.
Даже вера здесь прибыла по воде.
И вот ныне, выходя на пятидесятифутовой яхте в прозрачный вечерний бриз,
мы, хотим того или нет, продолжаем древний разговор человека с горизонтом.
Галеры уступили место катамаранам.
Трюмы с пряностями — холодильникам с просекко.
Но ветер — тот же.
А ветер, господа, всегда знает, кто перед ним стоит.
Об этом и о многом ином я имею честь беседовать с вами
13 февраля, на первой встрече Vela e Vino.
13/02 18:30 состоится не просто лекция с вином, будет встреча родственных душ с разговорами о море, судьбе и Италии.
Италия — это не держава, случайно оказавшаяся у воды. Она — дитя моря, воспитанное его приливами и испытанное его штормами.
Вы, разумеется, помните, как древний Рим именовал Средиземное море Mare Nostrum — «наше море».
Слова эти не были риторикой сенаторов. По этим водам шли легионы, быстрее, чем могла их нести пыльная дорога.
Зерно с берегов Нила поддерживало спокойствие столицы.
Остия, Неаполь, Сиракузы — были не портами, а нервными узлами цивилизации.
И когда Империя пала, море не оставило Италию сиротой.
Амальфи изложил морской закон — строгий и точный, как компасная роза.
Венеция возвела Арсенал — верфь, где корабли сходили со стапелей с той же неизбежностью, с какой восходит солнце над лагуной, т.е каждый новый день, дарил новую галеру.
Генуя меняла монархов и рождала на свет человека по имени Колумб.
Пиза держала Тирренское море, покуда поражение при Мелории не изменило её удел.
Море породило банки, страхование, договоры между государями.
Под сводами Сан-Марко покоятся мощи апостола.
В Амальфи — святого Андрея.
Даже вера здесь прибыла по воде.
И вот ныне, выходя на пятидесятифутовой яхте в прозрачный вечерний бриз,
мы, хотим того или нет, продолжаем древний разговор человека с горизонтом.
Галеры уступили место катамаранам.
Трюмы с пряностями — холодильникам с просекко.
Но ветер — тот же.
А ветер, господа, всегда знает, кто перед ним стоит.
Об этом и о многом ином я имею честь беседовать с вами
13 февраля, на первой встрече Vela e Vino.
❤1
#Vela_e_Vino
Вчера состоялся первый вечер из цикла «Парус и Вино», посвящённый Италии.
В этот пятничный вечер нам захотелось солнца в бокале, бриза в парусах и легкого разговора о прекрасной Италии.
Говорили о морских республиках, о Генуе и её кресте, о Венеции и льве Святого Марка, о Тоскане с её ветрами, об Амальфи, где море встречается с апостольской историей, о Сардинии с её Маэстрале и о Сицилии, где земля до сих пор дышит огнём.
И всё это — не сухой теорией, а через вкус и звук.
Каждый бокал сопровождал маршрут.
Каждая история находила своё отражение во вкусе — от северной строгости до южной экспрессии.
А голос Александра Мурашова, тенора Большого театра, стал тем самым ветром, который наполнял паруса нашего вечера.
Иногда лиричным, иногда страстным, иногда почти штормовым.
Ресторан Signature Art поддержал это путешествие особым меню — тонко, аккуратно, без перегруза.
Да, сабраж тоже был.
И франчакорта действительно вспыхнула, словно Везувий 🔥
Но даже это стало частью сюжета — ведь Италия без огня невозможна.
Что удивительно — девушек оказалось втрое больше, чем мужчин.
И, кажется, именно они задали ритм вечеру: лёгкий, живой, внимательный.
Это был не мастер-класс.
Это был вечер, в котором теория, вкус и музыка переплелись так естественно, что границы между ними исчезли.
Но мы только приоткрыли дверь. Дальше будет глубже. О следующей встрече расскажем совсем скоро…
Вчера состоялся первый вечер из цикла «Парус и Вино», посвящённый Италии.
В этот пятничный вечер нам захотелось солнца в бокале, бриза в парусах и легкого разговора о прекрасной Италии.
Говорили о морских республиках, о Генуе и её кресте, о Венеции и льве Святого Марка, о Тоскане с её ветрами, об Амальфи, где море встречается с апостольской историей, о Сардинии с её Маэстрале и о Сицилии, где земля до сих пор дышит огнём.
И всё это — не сухой теорией, а через вкус и звук.
Каждый бокал сопровождал маршрут.
Каждая история находила своё отражение во вкусе — от северной строгости до южной экспрессии.
А голос Александра Мурашова, тенора Большого театра, стал тем самым ветром, который наполнял паруса нашего вечера.
Иногда лиричным, иногда страстным, иногда почти штормовым.
Ресторан Signature Art поддержал это путешествие особым меню — тонко, аккуратно, без перегруза.
Да, сабраж тоже был.
И франчакорта действительно вспыхнула, словно Везувий 🔥
Но даже это стало частью сюжета — ведь Италия без огня невозможна.
Что удивительно — девушек оказалось втрое больше, чем мужчин.
И, кажется, именно они задали ритм вечеру: лёгкий, живой, внимательный.
Это был не мастер-класс.
Это был вечер, в котором теория, вкус и музыка переплелись так естественно, что границы между ними исчезли.
Но мы только приоткрыли дверь. Дальше будет глубже. О следующей встрече расскажем совсем скоро…
❤4👍1
#Giraglia_2012
-Привет! Ты где? Чем занят?- прокричал из трубки голос капитана Андреева и, не дожидаясь ответа, выпалил
- Завтра можешь подъехать в Сан-Ремо? Есть предложение выпить за твое здоровье.
-Я в Лоано, в принципе рядом. Могу подскочить, но 40 лет не отмечают - попытался отмазаться я.
-А мы отметим 60-летие Джиральи и 100-летие ВФПС! - со смехом прохрипел Илья.
Выпивоха из меня еще тот, но пропустить открытие одного из значимых событий Средиземноморья не хотелось. Жаль, конечно, что открытие новой базы яхт-школы «Navigatore» в Лигурии не дало возможности зарегистрироваться на гонку, но поучаствовать в открытии регаты-то я могу... - рассуждал я , двигаясь по изумрудному лигурийскому побережью.
Вот и Санремо. Стоит ли говорить о том, что значит для нашего поколения эта колыбель итальянской музыки 80-х? «Ма-ма-ма ма-ма мария-ма», «Феличита», «Чисара», «Сузана» и еще сотня песен и ритмов зарубежной эстрады, под которые мы кривлялись на дискотеках пионерских лагерей.
Медленно качу по лигурийской Ялте в направлении старого порта. Где-то тут легендарный театр "Аристон" с его фестивалями итальянской песни, набережная Corso della Imperatrice, названная в честь русской императрицы Марии Александровны, супруги Александра II, русская православная церковь, парк и вилла Нобеля, где Альфред провел последние годы жизни, кафедральный собор ди Сан Сиро XIII-го в. с деревянным распятием великого скульптора из Генуи.
В ресторане Яхт-клуба Санремо меня ждал стол с восемью ветеранами нашего «навигаторовского» движения. Поздравления с Днем Рождения от этих брутальных мужчин были трогательны до слез.
-Ну а теперь настало время самого главного подарка! - Николай Смирнов поднял бокал вина, выдержал паузу, - -Мы решили, что если ты свое 40-летие отметишь на 60-летии Джиральи, то получишь 100 - процентное удовольствие. Добро пожаловать на борт яхты BYCX, ты в команде!
У меня кончились слова, подступил комок к горлу. Вот это сюрприз! Мы же никогда не ходили в одном экипаже. Кто рулевой? Все по-очереди? 8 шкиперов - любителей на незнакомой яхте - это авантюра чистой воды! Но не зря же "безумству храбрых поем мы песню" И приключения длиной в 550 миль начались...
-Привет! Ты где? Чем занят?- прокричал из трубки голос капитана Андреева и, не дожидаясь ответа, выпалил
- Завтра можешь подъехать в Сан-Ремо? Есть предложение выпить за твое здоровье.
-Я в Лоано, в принципе рядом. Могу подскочить, но 40 лет не отмечают - попытался отмазаться я.
-А мы отметим 60-летие Джиральи и 100-летие ВФПС! - со смехом прохрипел Илья.
Созданные известными яхтсменами René Levainville, Franco Gavagnin и Beppe Croce в 1952 году французско- итальянские парусные соревнования, направленные на укрепление добрососедских отношений, постепенно превратились в одно из самых популярных яхтенных событий в Италии.Giraglia Rolex Cup неизменно проводится в тесном сотрудничестве Yacht Club Italiano и Yacht Club de France. С 1997 года партнером мероприятия становится Rolex, усилиями которого эта регата принимает поистине международный статус. Более 200 яхт из 18 стран демонстрируют здесь высокий класс своих спортсменов, мощь флота, современный яхтенный стиль. Соревнования проводятся подивизионно: IRC 0 - яхты свыше 60 футов, IRC A - от 40 до 60 футов, IRC B - меньше 40 и отдельный зачет у яхт с обмером ORC.
Выпивоха из меня еще тот, но пропустить открытие одного из значимых событий Средиземноморья не хотелось. Жаль, конечно, что открытие новой базы яхт-школы «Navigatore» в Лигурии не дало возможности зарегистрироваться на гонку, но поучаствовать в открытии регаты-то я могу... - рассуждал я , двигаясь по изумрудному лигурийскому побережью.
Вот и Санремо. Стоит ли говорить о том, что значит для нашего поколения эта колыбель итальянской музыки 80-х? «Ма-ма-ма ма-ма мария-ма», «Феличита», «Чисара», «Сузана» и еще сотня песен и ритмов зарубежной эстрады, под которые мы кривлялись на дискотеках пионерских лагерей.
Медленно качу по лигурийской Ялте в направлении старого порта. Где-то тут легендарный театр "Аристон" с его фестивалями итальянской песни, набережная Corso della Imperatrice, названная в честь русской императрицы Марии Александровны, супруги Александра II, русская православная церковь, парк и вилла Нобеля, где Альфред провел последние годы жизни, кафедральный собор ди Сан Сиро XIII-го в. с деревянным распятием великого скульптора из Генуи.
В ресторане Яхт-клуба Санремо меня ждал стол с восемью ветеранами нашего «навигаторовского» движения. Поздравления с Днем Рождения от этих брутальных мужчин были трогательны до слез.
-Ну а теперь настало время самого главного подарка! - Николай Смирнов поднял бокал вина, выдержал паузу, - -Мы решили, что если ты свое 40-летие отметишь на 60-летии Джиральи, то получишь 100 - процентное удовольствие. Добро пожаловать на борт яхты BYCX, ты в команде!
У меня кончились слова, подступил комок к горлу. Вот это сюрприз! Мы же никогда не ходили в одном экипаже. Кто рулевой? Все по-очереди? 8 шкиперов - любителей на незнакомой яхте - это авантюра чистой воды! Но не зря же "безумству храбрых поем мы песню" И приключения длиной в 550 миль начались...
👍3❤1