По местам жизни Николая Чудотворца.

Есть берега, где безумно красиво стоять на якоре.
Есть берега, к которым приходят за историей и достопримечательностями. А есть такие, где история незаметно становится частью тебя.

За одну неделю мы прошли Патару, где родился Николай. Демре, где он прожил свою жизнь. И Гемилер - остров, который многие века считался местом его последнего земного пристанища.

Любая карта убеждает нас, что эти три места разделены одним дневным переходом под парусом. С моря же они кажутся одной береговой линией. Одной историей. Одним долгим вдохом.

Именно на этом переходе приходит вопрос, от которого трудно отделаться.
Что нужно сделать человеку за свою жизнь, чтобы спустя семнадцать столетий его имя произносили капитаны на всех морях мира?

Императоры строили города.
Полководцы меняли границы государств.
Купцы наполняли гавани золотом.
Они тоже мечтали пережить свое время. Не получилось.

Да и сам Николай вовсе не был тем безупречным старцем, каким его часто рисует поздняя традиция. Он жил в жестоком веке, спорил, боролся, разрушал языческие святилища, был человеком своей эпохи, а не нашего представления о ней.

Но когда море темнеет, а берег исчезает за дождем, человеку всегда хочется верить, что где-то существует тот, кто не оставит его один на один со штормом.

Видимо, имя Николая пережило империи не потому, что он был святее других, а потому, что на протяжении многих веков люди, выходя в море, связывали с этим именем свою последнюю надежду.

Есть места, где компас показывает сторону света, а есть места, где стрелка незаметно начинает показывать внутрь тебя.

И, наверное, поэтому капитаны, приходя к этим берегам, испытывают странное чувство. Будто это не новая точка на карте, а место, где они уже однажды были.
В детских мечтах.
В прочитанной книге.
Или, если море действительно умеет хранить память, в каком-то другом плавании, о котором мы уже ничего не помним, кроме необъяснимого ощущения возвращения.

#парусные_маршруты

С возрастом вообще начинаешь подозревать, что музыка придумана не для ушей.

В молодости всё проще. Одна музыка нужна, чтобы влюбляться, другая - чтобы ехать быстрее, третья - чтобы окружающие понимали, какой ты, чёрт возьми, сложный человек. Потом проходит время, и обнаруживается неприятное: окружающим всё равно, какой у тебя плейлист. Да и тебе, в сущности, тоже.

Музыка остаётся для другого.

Иногда она нужна, чтобы поднять себя с койки и выйти наверх, хотя за бортом серо, холодно и совершенно непонятно, зачем ты вообще согласился на этот переход. Иногда чтобы, наоборот, перестать куда-то нестись. Налить себе немного вина, сесть на корме и впервые за весь день заметить, что солнце уже касается воды.

Есть музыка, под которую хорошо побеждать. Есть та, под которую особенно красиво проигрывать. С годами вторая почему-то становится интереснее.

А ещё музыка удивительно бесцеремонная вещь. Ты можешь годами считать какую-то историю законченной, человека забытым, берег оставленным за кормой. И вдруг в случайном кафе звучат первые несколько тактов. И всё твоё взрослое благоразумие, весь накопленный жизненный опыт, все эти «давно пережил» и «ничего уже не чувствую» отправляются к чёрту. Ты снова там. Тот же вечер. Те же глаза. Даже запах воздуха вспоминается.

В этом смысле музыка гораздо честнее памяти. Память со временем редактирует нашу жизнь. Что-то приукрашивает, что-то милосердно выбрасывает. А музыка хранит исходник.

Наверное, поэтому люди одного поколения так быстро узнают друг друга по нескольким песням. Можно долго выяснять, кто где учился, что читал и во что верил. А можно поставить старую пластинку и через минуту всё понятно. Свои.

И вдохновение здесь, пожалуй, ни при чём. Это слишком красивое слово. Музыка не обязана нас вдохновлять. Иногда её работа гораздо скромнее - вернуть человеку самого себя.

Потому что бывают вещи, которые мы давно поняли головой, но так и не сумели объяснить словами. И вот кто-то берёт четыре аккорда и, зараза, объясняет.

Как вы яхту назовете…
Есть в названиях яхт особая человеческая слабость: едва человек покупает лодку, как тут же испытывает желание сообщить миру нечто важное о себе.

Поэтому на транцах появляются Freedom, Destiny, Dream, Victory, Dolce Vita, Carpe Diem и прочие краткие философские трактаты с виниловых пластинок.

Человек тридцать лет вставал по будильнику, ездил в офис, платил ипотеку и вот наконец купил яхту Freedom. Свобода стоит в марине, оплаченной до октября, и без разрешения капитана порта никуда не выходит.

Особенно трогательны лодки с названием No Stress. Обычно именно на них хозяин громче всех кричит при швартовке.

На Easy Life непременно ломается якорная лебедка.

На Lucky что-нибудь наматывается на винт.

На Family к третьему дню перестают разговаривать родственники.

А на Harmony швартовные команды почему-то всегда состоят из выражений, которые в кино обычно запикивают.

Есть и другой жанр - имя любимой женщины.

Это красиво, романтично и предусмотрительно только в одном случае: если владелец яхты уверен, что женщина переживет лодку.
Ведь яхты продаются значительно медленнее, чем заканчиваются отношения.

И тогда по Средиземному морю еще много лет ходит белоснежная Natalie, хотя Натали давно живет с архитектором в Лионе, а нынешняя спутница владельца принципиально на корму не смотрит.

Но вчера в Греции мы встретили лодку, которая заставила задуматься о совершенно новом направлении яхтенной ономастики.

На корме крупно написано: CUNI.

Подходим ближе.
На борту исключительно мужчины.
И тут понимаешь: название яхты – вещь вообще очень личная.

Иногда это мечта. Иногда воспоминание.
Иногда жизненная философия. А иногда, судя по всему, производственная программа, которая пока не выполнена.

Впрочем, яхтсмены народ суеверный. Название лодки менять не принято.

Так что остается пожелать экипажу попутного ветра… и исполнения задуманного.

Наткнулся в Yacht Russia на свою статью 2013 года о легендарной регате Giraglia Cup. Столько лет, а воспоминания яркие, словно это было вчера. В следующем году идем 100%, пора искать болид.

https://yachtrussia.com/articles/2013/05/26/articles_488.html

Иногда встречаешь человека и сразу понимаешь: ненормальный.

Вот музыкант. Стоит за синтезаторами, крутит ручки, подмешивает какие-то звуки, корчится от удовольствия, запрокидывает голову, весь живет внутри этой музыки.

И что особенно подозрительно — не для публики.

Ему действительно хорошо.

Нормальный человек так себя не ведет.

Нормальный сидит ровно, несет себя достойно, не кривляется, не пишет ерунды, не спорит с устройством Вселенной и старается производить хорошее впечатление. Работает где положено. Любит как положено. Радуется в пределах приличий.

Одним словом, проживает жизнь так, чтобы ни у кого не возникло вопросов.
И действительно вопросов не возникает.

Только памятники почему-то ставят другим.

Наверное, у нормальности есть один существенный недостаток: правила почти всегда придуманы кем-то до тебя. И если очень старательно им следовать, однажды можно обнаружить, что прожил безукоризненно правильную жизнь.

Только почему-то чужую.

Так что, когда вижу взрослого человека, который забыл, как выглядит со стороны, потому что ему чертовски нравится то, что он делает, я теперь думаю иначе.
Может быть, он не потерял чувство меры. Может быть, он просто еще не обменял свое счастье на хорошее впечатление о себе.

И вот тут вопрос уже не к нему.
А что ты готов отдать своего за право считаться нормальным?

Что значит талантливый человек?

Его при рождении Всевышний поцеловал в темечко? Или он пришёл сюда не в первый раз и где-то за предыдущие несколько жизней уже успел набить руку?

Вот композитор. Садится к инструменту и при тебе, почти между кофе и разговором, сочиняет несколько тактов и вдруг в комнате появляется музыка, которой минуту назад не существовало.

Рядом музыкант подхватывает её с первого раза. Пальцы бегут по клавишам так, будто давно знают дорогу.

Парень встаёт на лыжи и через час за ним не может угнаться человек, тренировавшийся полжизни.

Девушка впервые берёт румпель и лодка почему-то сразу начинает её слушаться.

«Талант», — говорят окружающие.

Понимающие обычно поправляют:
— Магия.

Потому что мастерство можно натренировать. Технику поставить. Правила выучить. Мышцы накачать.

Но иногда встречаешь человека, который будто вспоминает то, чему его никто не учил.

Может быть, талант - это не дар.
Может быть, это память о том, кем ты уже когда-то был.

И, возможно, самое обидное - прожить жизнь, так и не вспомнив себя.

Билеты уже взяли взяли? В Турцию под парус или в Питер на Канье Уэста?

ОТ БОГА

Поколение, рождённое в лихие девяностые, не похоже ни на основательных шестидесятников, ни на прожжённых семидесятников, ни даже на ленивых восьмидесятников, которые хотя бы знали: если утром вышел на работу, желательно к обеду туда всё-таки прийти.

Это люди мира — граждане аэропортов и коворкингов, воспитанные на обещании свободы, к которому забыли приложить инструкцию. Они постоянно ищут себя. И делают всё возможное, чтобы ненароком не найти.

— Знакомьтесь, Олеся. Фотограф.

Снимает свадьбы на айфон. В профиле — море, горы, закаты и собственные ноги, устремлённые в бесконечность. Есть Lightroom и объектив за две тысячи долларов. Объектив всегда при ней, как у рыцаря меч, с той лишь разницей, что рыцарю иногда приходилось им пользоваться.

— Мне для портфолио нужна серия экстремальных фото. Я готова поехать с вами на регату. Гонорар не нужен: дорога, проживание и сто евро суточных. Вам повезло — почти бесплатно получите тысячу сумасшедших кадров.

Фраза «вам повезло», произнесённая человеком, которого видишь впервые, заслуживает отдельного места в истории предпринимательства.

— Прежде чем неделю жить вместе в Хорватии, давайте попробуем здесь. В воскресенье на Водном стадионе.

Олеся посмотрела на меня с лёгкой жалостью Леонардо к заказчику, попросившему сначала показать эскиз.

— Не волнуйтесь, сударь. Я профи.

Нам действительно повезло: опоздала она всего на полчаса. Экипажи уже ушли на воду и я попросил Олесю снять призовой коньяк партнёра. Бутылка благородно стояла в лучах солнца, ещё не подозревая о своей судьбе.

— Давно фотографируешь?

— Я была помощником руководителя, потом пиарщиком. Но всегда чувствовала: фотография - моё. Сняла свадьбу подруги, выложила поездку в Сочи и бешеный успех! Я вижу яхты, контровой свет, людей как марионеток театра теней. И драйв! Это у меня, наверное, от бога.

От какого именно, уточнять не стал. Древнегреческий пантеон велик — наверняка там найдётся покровитель внезапно обнаруженных компетенций.

Олеся прихватила коньяк и отправилась на воду.

Через пару часов яхты вернулись. Закат, шампанское, награждение.

И тут Олеся вошла в состояние демиурга:

— Вы сюда! Вы сядьте! Нет, встаньте! Плотнее! Плечи назад! Голову вправо! Нет, право с другой стороны! Мальчик, ложитесь! Замрите! Улыбаемся! И ведите себя естественно!

Естественно лежать на пирсе, вывернув голову направо, которое слева, втянув живот и широко улыбаясь глазами, способен далеко не каждый яхтсмен.

— Очень естественно ты их расположила. Мы после гонки обычно именно так на пирсе и лежим.

Олеся не улыбнулась:

— Я же говорю. От бога.

Потом началась обычная регатная жизнь: мальчики наливали девочкам шампанское, девочки пританцовывали, DJ Barbados спасал человечество ритмом, а Олеся носилась между столами:

— Дайте мне перспективу!

Народ не понимал, какую именно, но перспективу давал. После нескольких бокалов люди вообще охотнее делятся не только прошлым, но и будущим.

Фотографий ждали неделю. Потом вторую.

Звоню:

— Олесь, фотографии?

— А-а-а… Я уже не занимаюсь фотографией. Я теперь шью! Давайте вашим яхтсменам клубные пиджаки сошью?

— А Хорватия?

— Мне визу не дали.

— А коньяк?

— Какой коньяк? Не знаю, я его не брала…

Пока Олеся щебетала о тканях и необыкновенном чувстве формы, рука машинально рисовала в блокноте Ареса — бога войны.

Получалось плохо. Арес напоминал сантехника, факел — вантуз, а карающий взгляд вообще не получался. Понятно, почему Арес так и не испепелил ни одну женщину...

Я посмотрел на рисунок внимательнее.

И вдруг почувствовал.
Живопись — это моё.
Надо срочно открывать школу.
Прямо чувствую призвание.
От бога.

Водный стадион. 2017

#наследие

Известно ли тебе, мой юный мореплаватель, что ещё в XIX веке Санкт-Петербург – столица Российской империи, город Адмиралтейства, Морского министерства и людей в мундирах с золотыми якорями - имел одну неприятность: большие морские суда до него не доходили?

Невская губа была не столь глубока, сколь государственные амбиции.

Пароходы разгружались в Кронштадте, товар перегружали на мелкие суда и лишь потом везли в Петербург. Последние километры иногда обходились купцу дороже доставки через Балтику.

Николай Иванович Путилов решил: если море недостаточно глубоко для империи, его следует немного углубить.

Замысел был прост: прорыть 32 километра Морского канала, построить порт, подвести железную дорогу и соединить российскую промышленность с мировым торговым путём.

Вообще Путилов не отличался склонностью к мелочам.

Во время Крымской войны, когда Петербургу срочно понадобились винтовые канонерские лодки, он набрал около двух тысяч рабочих, переучил многих на ходу и за несколько месяцев выпустил первые 32 корабля. Всего Ржевские ткачи его предприятия построили для флота 81 военное судно.

После этого можно было купить имение, заказать портрет и начать читать лекции в университетах, как правильно любить Отечество.

Путилов почему-то продолжал работать.

Морской канал оценивался в 20 миллионов рублей серебром – сумма по тем годам очень солидная.

Государство проект одобрило. Денег даже выделило, но всего два миллиона… Путилов вкладывал собственные средства, брал кредиты, закладывал имущество и акции завода. В итоге человек, создавший один из крупнейших промышленных центров России, потерял контроль над собственным предприятием.

Был ли он меценатом, решившим бескорыстно подарить стране канал?

Разумеется, нет. Он был предпринимателем и собирался заработать. Путилов понимал: новый морской путь изменит экономику Петербурга, даст промышленности прямой выход к мировому рынку и создаст вокруг порта новую деловую среду.

Но предприниматели разные. Одни думают, как извлечь деньги из страны и быстро вернуть вложенное. Другие — что построить, чтобы страна стала богаче, а деньги вслед за этим появились и у них.
Путилов, судя по всему, относился ко вторым.

До окончания главного дела своей жизни он не дожил.

В 1880 году Николай Иванович умер и завещал похоронить себя не среди почтенных петербургских фамилий, а на дамбе строящегося Морского канала.

Но рабочим Путиловского завода было, по большому счёту, всё равно, сколько миллионов он вложил в канал и когда по нему пойдут суда.

Они знали другое.

Путилов называл рабочих по имени-отчеству, первым подавал руку, строил для них жильё, больницу, школу, помогал семьям, когда случалась беда. И считал рабочий люд не приложением к станку, а главной силой завода.

Требовательный? Несомненно.
Тяжёлый? Наверняка.

Но для своих рабочих он оставался человеком, который видел в них людей.

Поэтому, когда Путилов умер, рабочие завода подняли гроб хозяина на плечи и понесли его через Петербург больше двадцати километров, к Морскому каналу.

Через пять лет Морской канал открыли. Большие суда пошли прямо в Петербург.

Путилов не получил ни прибыли, ни аплодисментов на открытии, ни возможности насладиться плодом своего замысла.

Состояние можно промотать.
Завод — продать.
Фамилию — забыть.
Но если через полтора века корабли ходят по проложенному тобой фарватеру, а после смерти тебя носят на руках, значит, ты оставил после себя не только имущество.
Ты оставил людям причину тебя помнить.

А что для вас сегодня значит оставить след?

Не быть занятым.
Не заработать ещё.
Не успеть больше.

А приблизиться хотя бы на шаг к тому, ради чего вас потом вообще будут помнить.

Кубок Сбера: 185 лет — под парусом

В июле у руководства Сбера появилось желание провести регату в заключительные выходные лета.

Мы решили не мелочиться и сделали это в Пирогово — для меня лучшем речном яхт-клубе не только Москвы, но и России.

С ветром, правда, вышла отдельная история. Парусный спорт учит: ветер нельзя купить.

В этот день природа решила особенно убедительно доказать этот тезис. Акватория то замирала совсем, то выдавала короткие порывы, будто проверяя, действительно ли нам так нужна эта регата.

Нужна.

И благодаря терпению гоночного комитета, шкиперов и участников мы всё-таки собрали полноценный гоночный день.

Получилось очень по-банковски: ресурс ограничен, окно возможностей короткое, а результат всё равно нужен.

Сбер в этом году отмечает 185 лет.

И здесь есть красивая историческая рифма.

Сбер ведёт свою историю с 1841 года. Первый официальный яхт-клуб России появился в 1846-м.

Практически ровесники.

И яхт-клубы тогда были не только про паруса и красивую жизнь у воды. Вокруг них собирались промышленники, предприниматели, государственные деятели, военные, учёные, люди искусства.

Если посмотреть на состав гостей Кубка Сбера, за два века принцип изменился не слишком сильно.

Фраки с золотыми якорями исчезли.

Люди дела — остались.

Для самого Сбера история с водой тоже не случайна.

За 185 лет капитал банка превращался не только в предприятия, дома и технологии. Он превращался в корабли, верфи, морскую инфраструктуру, арктический флот.

Сегодня эта линия продолжается уже совсем рядом с парусом: есть сотрудничество вокруг развития Горской, есть собственное яхтенное движение «Зелёные паруса».

Так что отношения Сбера с парусом, похоже, уже серьёзные.

А Пирогово в этот день снова показало, каким вообще может быть современный яхт-клуб. Не просто стоянкой для лодок.

А местом, где соединяются архитектура, спорт, отдых, образование, клубная жизнь и люди.

Россия — страна огромных рек, озёр, водохранилищ и морей. Воды у нас с избытком.

А таких мест по-прежнему удивительно мало.

Хочется верить, что при внимании Сбера, предпринимателей, девелоперов и государственных деятелей, собравшихся в этот день на воде, Пирогово останется не исключением, а ориентиром.

И хороших яхт-клубов, марин, водных маршрутов и живых пространств у воды в стране станет больше.

А пока Кубок провели. Лето проводили правильно.

Ветер купить так и не удалось. Но договориться с ним всё-таки получилось.

Недавно стал сотрудничать с девелоперами и начал вникать в современные технологии строительства премиального жилья.

Одно ноу-хау меня прямо заинтриговало.

Индийские учёные испытали бетон с биоуглём, полученным из человеческих фекальных отходов. Осадок высушивают, прожаривают без доступа кислорода, измельчают и заменяют полученным порошком часть цемента.

После 91 дня выдержки экспериментальный состав показал на 42% большую прочность на изгиб. На сжатие — на 21%, но для отдела продаж такие мелкие технические подробности, разумеется, только портят рендеры.

Зато какая экономика проекта: меньше цемента, меньше отходов, больше инноваций. В буклете это будет называться «экологичный биоуглеродный композит», в ипотечном договоре — «современные премиальные материалы», а между собой строители, полагаю, подберут термин покороче.

Уже вижу презентацию нового жилого комплекса: закрытый двор, дизайнерское лобби, авторская архитектура и стены с богатым внутренним миром.

Теперь ученым предстоит провести ещё несколько тестов, после чего можно строить небоскребы из премиального говна и палок...

Интересно, как пацан в 12–14 лет выбирает предпочтения в музыке?

Как объяснить его плейлист из The Cars, Pink Floyd, The Cure, если родители дома слушали «Самоцветы», Гнатюка и Тыниса Мяги, а одноклассники — Smokie, Ricchi e Poveri и Джо Дассена?

Что влияет на формирование личности? Литература? Вряд ли. Кумиры? Не было. Телевидение? Такого в «Ритмах зарубежной эстрады» особенно не показывали.

Откуда тогда в голове двенадцатилетнего пацана возникал этот внутренний музыкальный цензор, который без всякого музыковедческого образования решал: вот это — моё, а это, при всём уважении к Тынису Мяги, пусть остаётся взрослым?

Ведь алгоритмов ещё не было. Никто заботливо не писал: «Олег, вам может понравиться The Cure». Чтобы тебе что-то понравилось, это сначала надо было где-то случайно услышать. У приятеля на кассете, на дальней волне, на пластинке старшего брата одноклассника. Потом узнать, что это было. Потом найти человека, у которого это есть. Потом выпросить кассету. Купить чистую. Переписать. И только после этого музыка становилась твоей.

Получается, вкус тогда формировался не выбором из миллиона доступных вариантов, а почти археологией.

Но почему из случайно услышанного один мальчишка выбирает The Cars, другой — Ricchi e Poveri, а третий вдруг замирает на AC/DC ?

Наверное, в двенадцать лет мы уже гораздо больше Я, чем принято думать.

Личность ещё не умеет объяснить собственные предпочтения, зато прекрасно умеет их чувствовать. Ты ещё не знаешь слов «меланхолия», «постпанк», «психоделия», «новая волна», не имеешь представления о Роберте Смите и не способен внятно объяснить, почему одна музыка кажется красивой, а другая — просто музыкой.

Но что-то внутри уже безошибочно поворачивает ручку настройки.

Может быть, литература всё-таки влияла — только не напрямую. Не в том смысле, что прочитал Беляева и немедленно пошёл искать Pink Floyd. Книги приучали к другому: к существованию второго слоя. К мысли, что за видимым миром есть ещё один — странный, тревожный, прекрасный, иногда совершенно необъяснимый. И когда потом в наушниках возникала музыка, в которой тоже был этот второй слой, ты её узнавал.

Не музыкантов.

Себя.

Кумиры для этого совершенно не обязательны. В двенадцать лет можно не знать, как выглядит человек, которого слушаешь. Это даже полезно: меньше биографии — больше собственного воображения.

Сегодня вкус подростка формируют ещё и рекомендации. Машина внимательно наблюдает, на чём ты задержался, и немедленно приносит ещё двадцать похожих песен. Мы же воспитывались у гораздо более ленивого алгоритма — у случая.

Он ошибался чудовищно.

Но иногда попадал прямо в тебя.

И, пожалуй, самое любопытное обнаруживается сорок лет спустя. Включаешь старый The Cure или Pink Floyd — и понимаешь, что музыка почти не изменилась.

Изменился тот пацан.

Хотя, судя по плейлисту, не так уж сильно.

Рыбинский ветер

Есть в названии города Рыбинска что-то удивительно подходящее для судостроения. Старый волжский город, вода до горизонта, тяжёлое небо, осенние ветра — место, где лодку трудно выдать за яхту одной красивой мебелью и удачной фотографией на закате.

И вот именно здесь «Рыбинские яхты» начали строить сорокафутовый парусник R-12.

Новость, признаться, хорошая. Из тех, что в последние годы особенно приятно произносить вслух: у нас снова строят круизные парусные яхты. Не единичный штучный корпус для терпеливого энтузиаста, а лодку, которой хочется дать дорогу в серию.

Получилась она русской не в смысле кокошников и двуглавых орлов на борту, а по более существенному признаку: ей предстоит жить там, где лето коротко, ветер бывает сердит, а человек всё равно хочет ходить под парусом.

При длине около двенадцати метров R-12 весит 6,7 тонны, несёт 140-метровый генакер и имеет выраженные глиссирующие обводы. На воде она оказалась именно такой, какой и задумывалась: быстрой, живой, понятной на руле. Она чувствует ветер и отвечает на настройку парусов не после долгих уговоров, а сразу — тем лёгким изменением хода и усилия на руле, ради которого, собственно, многие из нас когда-то и полюбили парус.

Но строить исключительно быструю лодку — дело довольно простое: надо лишь последовательно пожертвовать всем, ради чего жена согласилась поехать с вами в отпуск.

В Рыбинске решили не жертвовать.

Поэтому у лодки есть три нормальные каюты, камбуз, душ, электрический гальюн и совершенно роскошные для сорока футов 2,3 метра высоты в салоне. Производитель называет это «яхтингом в полный рост», и здесь редкий случай, когда рекламная фраза довольно точно описывает инженерное решение.

Можно поставить отопление. Сэндвичевый корпус уже испытали осенним Рыбинском, и выяснилось, что русский яхтенный сезон вовсе не обязан заканчиваться в тот день, когда в Европе ещё только перестают заказывать лёд в апероль.

Особенно радует продолжение истории. В 2027 году здесь собираются запустить чартер: две одинаковые R-12 и семиметровый RIB сопровождения. А две одинаковые быстрые лодки на одной акватории — это уже неизбежная гонка, даже если все утром клялись, что вышли исключительно полюбоваться природой.

Конечно, хотелось бы увидеть через несколько лет не две такие яхты, а двадцать. Потом пятьдесят. Чтобы они стояли в Рыбинске, Петербурге, Москве, на Волге, Чёрном море; чтобы появились владельцы, чартерные компании, школы, клубные флоты и наконец тот самый отечественный массовый сорокафутник, о котором мы столько говорим.

Но здесь ветер пока встречный.

Современная яхта — сложная и дорогая вещь, а сегодняшняя экономика не особенно располагает человека к покупке сорока футов счастья. Стоимость денег, комплектующих и производства делает дорогу от хорошего проекта до массовой серии куда длиннее, чем хотелось бы. И никакими патриотическими заклинаниями законы экономики, к сожалению, не отменяются.

Тем ценнее, что лодки всё-таки появляются.

Потому что флот никогда не возникает сразу флотом. Сначала кто-то чертит первую линию. Потом строит корпус. Потом спускает его на воду. Кто-то впервые выбирает генакер, лодка ускоряется, ложится на скулу — и становится понятно, что получилось.

А дальше требуется самое трудное — продолжать.

Когда-нибудь, надеюсь, мы будем воспринимать российскую сорокафутовую яхту в российской марине совершенно буднично и перестанем считать каждый новый корпус событием.

Вот тогда и можно будет сказать, что всё получилось.

А пока, семь футов под килем, R-12.

И побольше попутного ветра Рыбинску.