Он лежит, и для неё весь мир сужается до линии его плеч. Она обнимает его, медленно, почти робко, будто боится спугнуть этот миг. Её нога ложится на его бедро, дыхание находит его дыхание, и всё вокруг становится тише.
Они смотрят друг на друга так, словно уже сказали всё самое важное. Здесь нет спешки и нет обещаний вслух. Только нежность, тёплая и живая, которая держит крепче любых слов...

Мерцелла сидит на столе, ноги расслабленно свисают будто ей всё равно, но это ложь. Кайелетт подходит вплотную, настолько, что её колени почти касаются его бёдер. Он нависает, медленно, намеренно, заставляя её откинуться назад ровно настолько, чтобы сохранить равновесие.
Он не торопится. Смотрит. Слишком долго.
Его ладонь ложится рядом с её бедром — не касается, но тепло ощущается отчётливо. Мерцелла приподнимает подбородок, будто бросает вызов, будто проверяет: осмелишься или нет?
Кайелетт наклоняется. Почти.
Между их губами — тонкая, натянутая пауза. Ни шага дальше. Ни шага назад.
Он останавливается.
Она улыбается — медленно, хищно.
И в этой недосказанности куда больше, чем в любом поцелуе...

Его дыхание обжигает кожу, и каждое прикосновение обещает больше, чем дозволено...

Она видела его слабым — и не отвернулась.
Не лечила, не спасала, не учила жить.
Просто сказала: «Я здесь. Делай что должен — я выдержу».
И в этом «я здесь»
было больше силы, чем в сотне громких клятв.

Власть — это не дар. Власть берут.
Народ подчиняется не добродетели, а силе воли.
Тот, кто колеблется, уже проиграл.
Я иду туда, где меня боятся —
потому что страх есть начало уважения.
Наполеон Бонапард