Сумерки медленно заполняли комнату. Свет из окна стал мягким и рассеянным, превращая рояль в тёмный силуэт с редкими отблесками. Кайелетт играл негромко, размеренно, словно не хотел тревожить ни вечер, ни того, кто был слишком близко.
Мерцелла лежала на рояле на животе, подпирая голову локтем. Она смотрела на него спокойно, без улыбки, но с тем вниманием, которое ощущается кожей. Лак под щекой был прохладным, и вибрация от звука проходила прямо через грудь.
— Ты всегда выбираешь сумерки, — сказала она тихо. — Днём ты так не играешь.
Кайелетт не сразу ответил. Пальцы продолжали движение, но мелодия стала медленнее.
— Днём слишком много лишнего, — сказал он. — Вечером проще слышать.
— Себя?
— Тех, кто рядом.
Она чуть усмехнулась и сменила угол головы, локоть скользнул по поверхности.
— Значит, мне повезло, — произнесла Мерцелла. — Меня сегодня слышат.
Он коротко выдохнул, почти как смешок, и добавил в мелодию несколько мягких нот.
— Ты слишком уверенно здесь лежишь, — сказал он. — Как будто это твой рояль.
— Если бы был мой, я бы лежала ещё наглее, — ответила она спокойно. — И мешала бы тебе сильнее.
Музыка на мгновение сбилась, но Кайелетт быстро поймал ритм.
— Ты и так мешаешь, — сказал он.
— Нет, — она посмотрела прямо на него. — Я слушаю.
Он бросил на неё короткий взгляд и тут же вернулся к клавишам. Игра стала тише, глубже, словно он подстраивался под её дыхание.
— Не останавливайся, — сказала Мерцелла после паузы. — Мне нравится так.
— Так — это как?
— Когда ты не прячешься за звуком.
Он ничего не ответил. Просто продолжил играть.
Она закрыла глаза, не меняя позы, и её улыбка была едва заметной, но настоящей.
Сумерки окончательно вступили в свои права, и музыка осталась единственным, что связывало их в этой тишине — спокойной, тёплой и удивительно близкой...