Зал сиял золотым светом, музыка стекала по мраморным стенам, мягкая и тёплая, как дыхание лета. Мерцелла шагнула на площадку под хрустальным куполом, и ее платье рассыпалось рубиновыми блестками при каждом движении.

Кайелетт увидел её сразу. В толпе, среди шелестящих тканей и масок, только она оставалась настоящей. Он подошёл, не торопясь, как будто весь бал происходил исключительно для того, чтобы он мог пройти эти несколько шагов.

— Ты снова сияешь ярче всех, — сказал он, чуть склонив голову.
— Это потому что ты опять смотришь так, будто мир растворился, — ответила Мерцелла, не сводя с него взгляда.

Он протянул руку. Она вложила свою, и на мгновение между ними возникла тишина, более нежная, чем музыка.

Кайелетт повёл её в танце, не строгом баловом, а каком-то их собственном. Он держал её ближе, чем позволял этикет, но никто и не думал мешать. Взмах. Поворот. Шаг. С каждым движением его пальцы ощущали тепло её кожи, а её дыхание касалось его шеи.

— Ненавижу балы, — шепнул он так тихо, что услышала только она.
— И всё же ты здесь, — улыбнулась Мерцелла.
— Потому что здесь ты.

Её ладонь коснулась его груди, и он накрыл её своей, будто запечатывая обещание. В этот миг свет усилился, музыка вспыхнула, а танцующие отступили, предоставив им маленький островок посреди шума и блеска.

Мерцелла прижалась ближе.
— Если бы можно было остановить время…
— Я бы остановил его прямо сейчас, — ответил он, и глаза его потемнели от чувства, которое он редко позволял себе озвучивать.

И когда мелодия сменилась, будто деликатно давая им возможность вернуться в реальность, Кайелетт наклонился и едва заметно коснулся её губ — быстрый, тихий, почти запретный поцелуй, который намного откровеннее любого танца.

Бал продолжался, но для них он уже перестал существовать...

Пойдём со мной, дорогая, и я покажу тебе зимнюю сказку...

Сегодня я не сопротивляюсь.
Сегодня я сдаюсь вам.

Если желаете взять меня в плен, делайте это открыто. Я не прячу ни взгляд, ни намерения.
Я отдаюсь вашей воле так же спокойно, как позволяю огням ложиться на мою кожу.

Я сам выбрал эту капитуляцию, и она добровольна.
Подойдите и примите её...

Ступай ко мне под водопад. Я хочу, чтобы ты почувствовала, как поток скользит по тебе, и чтобы ты знала: рядом со мной вода нагревается не от солнца. Войди в струи, а я подойду следом и заберу всё, что они не успеют смыть...

Шагай смело, смертная. Подожги сомнения, заточи волю и усмехнись тем, кто сомневается в тебе. Тьма за твоей спиной улыбается. Надеюсь, не зря

Комната была тёплой, почти ленивой от мягкого света свечей. За окном ветер гонял снег, но здесь царила тишина и уют, пахло корицей и горячим вином. Мерцелла разбирала коробку с украшениями, а Кайелетт, как обычно, притворялся занятым — стоял, облокотившись на край стола, и наблюдал.

Над дверным проёмом висела небольшая веточка омелы. Она явно была повешена чьей-то рукой с намерением.

Мерцелла подняла взгляд.

— Ты серьёзно… повесил её здесь? Прямо надо мной?

Кайелетт изобразил безмятежность.

— Это случайность. Она просто… гармонично вписалась в интерьер.

Она медленно подошла, прищурив глаза.

— То есть ты хочешь сказать, что абсолютно не рассчитывал, что я сюда встану?

— Даже мыслей не было. Я же образец добродетели.

Мерцелла остановилась под омелой и скрестила руки.

— Тогда объясни, что делает этот «образец» теперь?

Он сделал шаг ближе, не сводя с неё взгляда.

— Судя по древним обычаям, я должен выполнить священный долг.

— И какой же?

— Поцеловать тебя. Чисто ради культурного наследия.

Мерцелла едва заметно улыбнулась, будто признавая его наглость официально.

— Ладно. Считай, я поддерживаю твои исследования.

Он наклонился и поцеловал её. В комнате стало ещё теплее, будто огонь в камине вспыхнул сильнее.

Когда они отстранились, Мерцелла тихо сказала:

— Только попробуй потом утверждать, что это всё была «случайность».

Кайелетт легко коснулся её щеки.

— Я? Никогда. Я ещё три таких «случайности» подготовил. Комната большая.

Она рассмеялась — мягко, без попытки скрыть удовольствие.

— Тогда иди показывай, где ты их спрятал...