Друзья, доброе утро!

Сообщаю, что ухожу в творческий отпуск недели на две. Это значит, что я некоторое время не буду будоражить вас своими постами.

Причин отпуска три:
• Исписался. Надо восстановить творческий потенциал. Наполнить батарейки. Залить романтический антифриз.
• Уезжаю в часовую зону -8 часов от Москвы. Не хочется превращать кофейные заметки в борщевые или оливьешные. Да и на берегах Гудзона пишется иначе, чем с видом на Малую Невку.
• Хочу сосредоточиться на второй книге, она будет называться «Предприниматель в большом городе». По аналогии с первой – «Образованец в большом городе». Планирую выпустить ее в ноябре-декабре, под елочку.

Вам желаю хорошо оставаться. Улыбок вам, друзья, и поменьше звериного прагматизма.

Друзья, выложил запись мастер-класса «Что на самом деле дает ИИ бизнесу?».

Почти 300 человек зарегистрировались, спасибо всем, кто был в эфире и задавал вопросы. Говорили о двенадцати проектах автоматизации в OTUS за полгода: что сделали, сколько это стоило и какой дало эффект в деньгах. Отдельно о том, почему 10 из 12 проектов работают без ИИ внутри бизнес-процесса и при чем тут труд, а не промпты. И 11 советов собственнику: про заказчиков, людей, техдолг, инфраструктуру и цену собственного времени.

Запись здесь. Приятного просмотра!

Всем привет с озера Мичиган. Проехать за сутки 4 штата - то еще приключение. Впереди Чикаго.

Истинно говорю вам: когда попадают большие сервисы, когда перестанет работать доставка, видеостриминг, мобильная связь и пропадет доступ к порно - вот тогда айтишники припомнят все издевательства, все эти слова про «кожаных» и сингулярность. Но так как инженеры любят свой труд, то мстить они не будут. Вздохнут и будут разгребать то, что сделали криворукие с LLM. Но за очень, за очень большие деньги. Ждите, скоро наступит.

У меня такая есть традиция: когда приезжаю из интересной страны, то пишу пару мыслей о ней. Идея в том, чтобы перечитывать потом и улыбаться. Конечно, совершенно точно, мои впечатления окажутся однобоки и поверхностны. И дальше, если и когда я попаду в эту страну, я их пересмотрю, перепроверю, переоценю. И разумеется, мне напихают в панамку сотни доброхотов, которые будут писать что-то вроде «да что ты понимаешь» или «какая чушь». Всех я их забаню, руки натренированы. Но все равно неприятно. И все же, ради сохранения воспоминаний, ради ощущения «во я был наивен» через пару лет или десяток, я напишу и в этот раз. Итак, Соединенные Штаты оф таки Америки. Небольшой трип по семи штатам с остановками в Нью-Йорке, Кливленде и Чикаго. Роад муви в эпистолярном стиле.
 
В Нью-Йорке я был в седьмой раз, и мнение о нем у меня сформировалось и вполне уже не меняется. Как московскому в прошлом жителю мне город нравится. Он шумный, быстрый и опасный. Попадая на Манхеттен, ты как буто получаешь заряд. Голова начинает думать в терминах «где бы срубить бабла». Шаг ускоряется, речь становится стремительной. Атмосфера тебя гонит что-то делать. Даже бродвейский мюзикл и тот как-то не очень про неспешное насладиться музыкой и голосами. Вообще «неспешное» и «Нью-Йорк» - антагонистичные понятия. Возле Централ Парка в кафешке официанты буквально выхватывают у тебя тарелки. Их надо защищать, чтобы доесть свой ланч. Потому что место за столиком дорогое. Быстрее, заправился и вон. Так, конечно, в лицо тебе не скажут. Но подумают точно. И зарядят 25% чаевых.
 
В этом смысле Чикаго более солидный. Мне даже показалось, что более молодой. Конечно, сложно судить о городе накануне Хэллоуина, когда улицы запружены детьми с хищными до сладостей глазами. Но как-то эмоционально, как-то на уровне ощущений, Чикаго мне показался размереннее и спокойнее. Может ветры сдувают суету, я не знаю. Мы проехались на кораблике по рекам, у нас была архитектурная экскурсия. Ты смотришь на небоскребы и ощущаешь себя лилипутом в стране великанов. Но как о них рассказывали, об этих здоровенных башнях! Тут потратили столько миллионов, тут на пять метров выше чем все построенное в мире в 20 веке. Это такой особый американский экскурсионный язык. Все описывается в цифрах, все лучшее – про деньги. Без воды, только суть. И обязательно пошутить. Особенно про Трампа, чье имя красуется на одном из небоскребов необъятными буквами.
 
Про Кливленд особо говорить нечего. Разве что меня поразила ночью площадь около отеля, когда с разных сторон, как по команде, на нее вышли невероятно красочные персонажи. Как в фильме «Ходячие мертвецы». Они ковыляли через площадь, нарушая все мыслимые правила дорожного движения. Кто-то катил перед собой тележку с пожитками. Кто-то курил, и по запаху, который стоит по всему городу, это был явно не табак. Наверное, в этой картинке ничего особого нет. Но представьте: ночь, неверный свет фонарей, яркая реклама на фасадах домов меняет картинки, и появляются люди-призраки. Вообще, ночная Америка – это отдельная история. Мой внутренний тумблер опасности неизменно орет в таких местах и призывает меня спрятаться. Как минимум, в машине и заблокировать двери. А лучше дома, за крепкой дверью. И купить огнестрел. А лучше – завести арсенал.
 
Лет пять назад я первый раз съездил из Нью-Йорка в Вашингтон, и написал, что дороги в Америке так себе. Был не прав. Они местами так себе. Но, в целом, весьма хороши. Да, часто встречаются дорожные работы. Да, в некоторых штатах явно денег меньше на это дело. Но трассы комфортны, куча забегаловок, весьма удобно укомплектованных. Самый главный риск – резкое увеличение веса. В дороге ведь как? Ешь всякую запрещенку, к чему Штаты очень даже способствуют. Пожалуй, это я выделю как основной риск США – пережрать и отрастить мощное пузо. Даже на тирзете или оземпике. Поэтому, дорогие мои, кто планирует поездку туда, предупреждаю. Бог с ней, с преступностью, наркоманами, крысами, мусором, высокими ценами (особенно на дизель, ну $6.5 за галлон – это беспредел!). Главное – риск потерять форму тела. Будьте осторожны.

Когда мне было сорок пять, я как-то не поспал ночь, а утром поехал на активные переговоры. Знаете, как это ощущается? В голове заржавевшие шестеренки, и каждый их поворот дается как час на беговой дорожке. От недосыпа отключаются шаблоны, которые обычно работают сами, вроде мимики и жестов. Все это приходится делать вручную, головой. Собеседник говорит что-то важное, а у меня дилемма: улыбнуться или нахмуриться? И я всерьез начинаю над ней думать. Обычно на такое уходит мгновение, а тут целое совещание с самим собой. А он же еще продолжает говорить, не ждет. Ощущение дикое, будто учишься водить на ручной коробке в городе с интенсивным движением. А ведь когда-то было иначе. Когда-то я легко мог не поспать ночь. Ну вот, например.

В пятнадцать не поспать было легко. Друг принес поиграть компьютер, и это было чудо: цветной VGA монитор и полная диск игр. Мы играли не одну ночь подряд, ну может две, в Warlords, Dune и что-то еще. А под конец запустили Digger, где смешная желтая рожа бегала по экрану и ела кристаллы. Моя очередь играть закончилась и все же я решил подремать. Лег, закрыл глаза, а мозг кипит. Решил почитать и не понял ни строчки. То есть глазами бегу по буквам, а смысла нет. Снова лег, закрыл глаза, и вот тут пришло кошмарное ощущение. Очень хочешь спать и не можешь заснуть, а перед глазами бесконечный лист с буквами, и их пожирает та самая желтая рожа. Ты знаешь, что заснешь, только когда она съест все. Но лист бесконечный, и это ты тоже знаешь. А открыть глаза уже не можешь, потому что знаешь, что надо заснуть. Тогда я понял, что любая одержимость приводит к разрушению. Киника наступает незаметно, но неотвратимо. И еще пару мыслей об этом.

В двадцать пять было сложнее. Восемь вечера, и в RAID-5 один за другим вылетают два диска. Следом красной лампочкой мигает hot spare, тот самый запасной диск, который должен был всех спасти. Бэкап лежит на куче лент, автоподатчика нет, пользователи придут через двенадцать часов. А восстановление, если быстро менять кассеты руками, займет одиннадцать часов. Час есть на покурить и сходить в туалет, и то, если ни разу не ошибиться. Я сидел в шумной серверной, менял кассеты и от нечего делать смотрел названия файлов, которые доставал из бэкапа. И злился, злился на этих юзеров, коллег то есть, потому что там были фильмы, фото и музыка, ну никак не про работу. Выручало только кофе, литра три. И то, что в серверной был дубак. Тогда я понял, что bus factor = 1 - это неправильно. А еще надо заказать автоподатчик. И делать учения по восстановлению. И еще несколько важных идей в том же духе.

В тридцать пять стало труднее. Готовишь мероприятие. Очень важное, очень. В глубине души понимаешь, что через пятнадцать минут после финала о нем все забудут. Но я же перфекционист, мне же надо идеально. И вот ночью с командой дотачиваем нюансы, прогоняем фрагменты, десятый раз проверяем технику. В ход идет ред булл, утром я злой и уже не понимаю, зачем все это. Думаешь только, поскорее бы оно прошло, и можно было бы лечь. Конечно, все происходит иначе: после мероприятия еще полночи ворочаешься и перебираешь косяки. Говорят, бессонница - плата за хорошее воображение. Мне кажется, еще и за излишнюю серьезность. Когда что-то одно становится для тебя супер-важным, и оно начинает ломаться, бессонная ночь гарантирована. Тогда я понял, что быть деловым, прагматичным, быстрым и вот это все можно. Но недолго. Сжираешь себя сам. А еще уходят люди вокруг тебя. И в ночи ты ворочаешься строго один. Ну и еще чуток подобных мыслей.

Сейчас мне сорок восемь. Если мне снова захочется не поспать ради чего-то одного, ради проекта, сделки или очередного «идеально», или в одержимом угаре вайбкодинга, то я знаю, кого вспомнить. Себя, разумеется. Я научился бить себя по рукам. Научился шутить когда все рыдают от серьезности момента. Научился даже поддерживать таких, как я, в ночной кортизоловой яме. Одного пока не умею. Спать, когда джет-лаг после смены часового пояса -8. Увы, тут еще тренироваться и тренироваться.

Через пару недель после операции на глазах, я поймал себя на том, что иду по улице пригнувшись. Как будто надо мной потолок. Хотя потолка не было, было ровно наоборот: мир вдруг стал огромным. Резким, контрастным, с кучей мелочей и нюансов, которых я раньше просто не замечал. И он стал шире. Тридцать три года я прожил в очках, надел их в восемь лет, и вот их нет. Десять минут в клинике, по сорок пять секунд лазера на каждый глаз, и через пару дней я видел так, как не видел никогда. То, о чем мечтает любой очкарик. Знаете, что я почувствовал, когда это наконец случилось? Не радость. Грусть. Будто я что-то важное потерял и не могу вспомнить, где.

А начиналось все с доски. В первом классе я потихоньку пересаживался к ней все ближе, парта за партой, и никому ничего не говорил. Первого сентября во втором классе сел за первую парту и понял, что почти не вижу, что написано на доске. Какое-то время я обманывал себя: это временно, это пройдет, а может, это вообще нормально и все так видят. Пока не начались проблемы с учебой. Тогда я не выдержал и отправился с мамой к врачу. Таблица с буквами, атропин, первый рецепт. Было тогда вроде минус три, стекла еще тонкие, но выглядел и чувствовал я себя как пожилая черепаха. И мир в тот день стал меньше: сбоку, сверху и снизу на картинку будто накинули вуаль. Пока зрение держалось лучше минус пяти, жить было можно, я играл в футбол и краем глаза ловил дружеский подкат в голень прямой ногой. А ближе к минус девяти я уже смотрел на мир как через прицел снайперской винтовки. Туннельно.

За тридцать три года в очках у меня было около пятнадцати пар. Быстрее всего они изнашивались в детстве, но не потому что я их бил: я не разбил ни одних очков, ни разу в жизни. Самый большой ужас очкарика - остаться без очков, и испытать его мне так и не довелось. Знаете, что такое советская оправа середины-конца восьмидесятых? Выбор был, вариантов пять, может быть, и маленьких размеров среди них меньше всего. Мук выбора я не знал, зато мое лицо украшала эклектичная смесь колхозной сноповязалки и лучших решений ЗИЛа. Дразнили меня в школе, куда без этого: я был мелким и хлипким, и про очкарика шутили с удовольствием. Деталей не помню, плохое я забываю быстро. Даже на медкомиссии от военкомата офтальмологи два дня крутили меня и в итоге записали «годен к нестроевой». Старые очки я никогда не выбрасывал, клал в футляр от новых, а потом они сами растворялись в переездах. Но мне кажется, я помню каждую пару.

Почему же тогда было грустно? Потому что очки за тридцать три года перестали быть вещью. Когда плохо видишь, хорошо видишь только одно - свои очки. Они с тобой везде, как верный друг, и мир ты знаешь только потому что они есть. Солнечные не в счет, это суррогат, куртизанка: когда тепло и хорошо, они рядом, а в остальное время сами по себе. На самом деле настоящие очки были границей. Мир был там, за стеклом и рамкой, с вуалью по краям, и потому не такой страшный. А я был здесь, внутри, и мог за этим стеклом спрятаться. После операции прятаться стало некуда. Мир подошел вплотную, большой и резкий, и я впервые с восьми лет остался с ним один на один. Я ждал, что почувствую свободу. А почувствовал себя снова маленьким. Перед неизвестным.

Я ведь этого хотел. Тридцать три года смотрел на мир через туннель, и вот туннель пропал. Грустно было не потому, что стало хуже. А потому, что вместе с туннелем ушли привычные алгоритмы и суждения. Вроде бы - ерунда? Не скажите. На них держалась вся жизнь. Очки для меня были как убеждения. Они упрощали жизнь, они делали ее если не черно-белой, то резко сужали пространство выбора. И когда этот выбор возник, когда вернулись краски, вдруг оказалось очень сложно перестроиться. Я даже ходил, пригнувшись от навалившихся новых впечатлений. Думаю, что этот эффект ждет всех, кто снимет свои очки. А они, поверьте, есть у всех.

В поездке в Америку я провел время за странным занятием: перечитывал собственные колонки. Набралось больше пятидесяти, около четырехсот тысяч знаков. Со многим я уже был не согласен. То, что писал про бизнес за пару лет до этого, оказалось наивным, а прогнозы про образование - истошно оптимистичными. Но особенно неловко мне было за одну тему, о которой я часто писал несколько лет назад. Work&life balance. За год я бахнул про этот баланс аж три материала. Выводил систему, ссылался на каких-то мутных психологов, рассуждал про ускорение жизни и в итоге выдал рецепт: отдыхать надо процентов тридцать. Звучало круто, мне там писали в комментариях восторженное. Знаете, что меня смутило при перечитывании? То, что своего дедушку я тогда помнил прекрасно, но рецепт писал так, будто его не было. Сейчас поясню.

Дедушка мой отработал до семидесяти четырех лет и ушел на пенсию. Я видел, как рослый мужчина с мудрыми глазами очень быстро превратился в старика с глазами тусклыми. И было ясно, что никаких других увлечений, кроме одного - быть полезным, у него вовсе нет. Это было искреннее, очень яркое чувство, и семье оно нравилось не всегда. Где-то вызывало ревность. Такой парадокс: всем нам, и мне в том числе, очень нравились результаты его упорного труда, но совсем не нравилось, сколько времени этот труд забирал у нас. На пенсии дедушка получил наконец все то время, которого нам так не хватало. Через два года его не стало.

С мамой я помню похожую историю, правда, без драматичного конца. Она как-то уходила на пенсию, и это было эпично. Лет за пять до этого она начала рассказывать, как славно будет жить: что-то про цветочки и про внуков. Цветочки меня волновали слабо, а вот внуков впарить ей хотя бы недельки на две было бы неплохо. Проводы удались, подарки, речи, все как положено. Наутро я позвонил и спросил, как там насчет внуков. Она была не против, но попросила месяц, чтобы отдышаться. Стоял конец июня, и я решил не гнать: пенсия все-таки, переломный момент, экзистенциальный кризис. В начале августа мама вышла на новую работу - строить третий в своей жизни завод. Я бы, натурально, обескуражен. Внуки же! Цветочки ждут! А она все так же моталась на работу, даже больная, не спала ночами из-за сорванных сроков и переживала из-за чужого раздолбайства. Почему? Потому что дело было не в работе и не в заводе, и даже не в ГОЗ. Ей нужно было просто быть при деле и чувствовать, что день прошел не зря.

Окончательно до меня дошло, когда знакомый, которого родственники всем кагалом отправили отдыхать, загорелый и потухший, сказал мне: «Вот и ты же писал». Мне стало стыдновато видеть результат. Отчетливый такой человек превратился в брюзжащую медузу. Сейчас я думаю так: баланс на самом деле не во времени между работой и отдыхом. Он в том, что ты сам считаешь работой, а что отдыхом. Не автор статьи, не психолог и даже не самые любящие люди рядом, а лично ты. Для дедушки отдыхом было само дело. Пенсия забрала у него не работу, а отдых, и без отдыха он продержался недолго. Попытки заставить себя или другого отдыхать по чужой формуле - верный путь к неврозу, потому что мы умнее, чем о себе думаем. Если человек почему-то работает, значит, это его что-то держит: может, самооценку, а может, сами жизненные силы. Кто может это знать кроме нас самих?

В общем, про тридцать процентов я бы сегодня не написал. Вообще бы никакой рецепт не писал. Мне сейчас под пятьдесят, и дедушкину историю я давно примеряю на себя. Что я сам считаю отдыхом? Мой ответ плюс-минус совпадет с ответом деда: быть полезным. Валяться на пляже мне скучно. Меня это напрягает. Выматывает даже. А вот делать что-то, что считаю нужным себе и другим - мое почтение. И пусть со стороны оно выглядит как работа. И пусть мне говорят, что надо куда-то ехать и там ходить, и смотреть по сторонам, вдыхать воздух и делать это "ааах!". Я не буду это слушать. Мой инстинкт самосохранения не позволит.

Звонок был важный. Exec-рекрутер очень крутой компании спрашивает, интересна ли мне позиция. Позицию называет хорошую, компанию я знаю. А у меня тогда все складывалось так удачно, что захотелось это показать. И я, рисуясь, отвечаю: компания у вас отличная, но вот с вашим топ-менеджером (называю фамилию) я работать вместе не буду. Сказал и сразу почувствовал себя человеком, которому есть из чего выбирать. Дальше разговор, понятное дело, не пошел. А я вот его вспоминал много раз. Тот топ-менеджер, на мой взгляд, был и остается человеком эмоциональным и не слишком стабильным. То есть я отказался работать с эмоциональным человеком при помощи самой эмоциональной фразы, какую только можно было придумать. И некорректной с точки зрения деловых коммуникаций, если уж откровенно. Зачем я это сделал? Не знаю. Выпендрился. Но это точно была ошибка.

И ведь на пустом месте. В тот день ничего эдакого, оправдывающего меня, не случилось. Никто не повысил голос, не хлопнул дверью, не прислал письмо с претензией. Меня не уволили, не арестовали, не побили. Да даже если бы и так, то зачем было выеживаться? Рекрутер положил трубку и двургой рукой автоматически внес меня в черный список. Совершенно справедливо. А может быть потом еще и поделились черными списком с коллегами из рекрутинга. Знаю, знаю, у них свой маленький круг. Проверить это я не смогу, но верю, что примерно так и было. То есть за свою мимолетную эмоцию, за поглаживание своего эго, в разговоре с совершенно незнаомым человеком я буду платить годами и годами. Мне больше не позвонят из этой компании и других таких же. Разве это была хорошая сделка?

Лет несколько назад я написал про себя фразу, с которой я согласен до сих пор: думаю, что половину возможностей в жизни я продолбал ровно из-за эмоций. Человек я такой, эмоциональный, можно сказать что несдержанный иногда, и порой эмоции так уверенно побеждали здравый смысл, что было стыдно и тревожно за репутацию. Механика простая. Кто-то кому-то звонит, и тот, кому позвонили, говорит: «Волошин? Не, с ним лучше не иметь дела». И все - ворота захлопываются, свет гаснет. Я не жалуюсь, жаловаться мне не на что. Но обидно. Сейчас я бы поправил в той фразе одно слово. Не «продолбал», а «так и не увидел». Звучит щадяще. Еще жаль, что посчитать двери, которые закрылись до того, как ты к ним подошел, невозможно. А фраза о том, что «не знаешь, что было бы лучше» мне до сих пор кажется фигней.

Еще мысль: профессионализм в той истории вообще не участвовал. Никто не спрашивал, хороший ли я управленец, что я построил, какие у меня цифры. Меня отсекли не по резюме, а по одной фразе. Это, в целом, понятно. Быть непротиворечивым, пунктуальным и корректным в общении - гигиенический минимум. Если ты такой, это еще ничего не значит, просто с тобой захотят поговорить про дело. А если нет, до разговора про дело просто не дойдет. Страна у нас большая, а мир маленький, и все обо всех знают. Я это знаю и с другой стороны. У меня самого есть черный блокнот на людей, которые после обеда пропадали и не отвечали ни на почту, ни на телефон. Или продолбали обещание. Когда меня просят дать отзыв о ком-то, я первым делом открываю его, блокнотик. Так что я хорошо представляю, как где-то открывают другой блокнот с моей фамилией.

Иногда я вспоминаю тот звонок. С недоумением, как вспоминают дорогую покупку, сделанную на кураже. У меня тогда все было хорошо, и я решил, что могу себе позволить красивую фразу, от сердца. Сказать то, что думаешь на самом деле - самое дорогое удовольствие на свете. Если говоришь это людям, которые тебя не предадут или не извлекут пользу из этого, то счет можно и не получить. А если говоришь людям незнакомым, на широкую аудиторию - то оплата будет колоссальной. Что подводит нас к вопросу: все те, кто изливают из себя накопившееся в соцсетях, они правда этого не понимают? Загадка.

Ох уж эта цифровая трансформация. Ох уж это внедрение ИИ. Ох уж этот agile. Впрочем, по очереди. Решил я тут уйти из Т-Банка. А то клиентский сервис там разваливается. Дай, думаю, поищу другие private banking. Выбрал несколько и давай отправлять заявки. Одним из них стал Сбер. Читал много о том, какие они крутые в private. Попробовал отправить заявку. Вы таки не поверите. На форме заявки в пункте "Город" нельзя поставить дефис - ругается. Пришлось писать слитно. А в пункте "Удобное время звонка" не получается поставить ни одного знака препинания. В итоге получилось написать вот так. И да, что-то у меня возникли сомнения в private banking Сбера.

Был у меня такой день, когда провалилось все, что я запланировал. Хоть плач. Не одна встреча и не пара задач, такое случалось и раньше, а все до единой, с утра до вечера. Второго такого дня я не припомню. Но почему-то, вдруг, я не злился. Сидел среди обломков расписания и ждал, когда меня накроет, прислушивался к себе, как к пульптному зубу. А не накрывало. Для меня это было почти чудо, потому что планы я люблю давно и всерьез. В выходные открываешь следующую неделю, а там все ровненько, встреча к встрече, и на душе спокойно. Я смотрел на такую неделю и искренне верил, что план и есть гарантия стабильности. Что если все расписано, форс-мажор просто не посмеет случиться.

Поэтому если что-то срывалось, что-то шло не по намеченному маршруту, то я чувствовал ярость. Меня эмоционально колбасило. Бесила даже не потеря времени и не сорванная задача. Бесило, что план поменялся не по моей воле. Это что же получается, в мире есть какая-то другая сила, которая может нарушить мои планы?! Нет, такого быть не может. Я же назначил встречу вот с этим человеком, и все обязано пройти точно в срок и идеально. Как, он опоздал? Значит, сделал это нарочно. Хотел показать мне свое неуважение. А раз так, проще сразу откусить ему голову, чтобы больше не повторялось. Вам знакомо? Сейчас мне смешно это вспоминать, а тогда все было абсолютно серьезно. Опоздавший в моей голове был не человеком, у которого мог не прозвенеть будильник или просто не задаться утро, а злоумышленником, покусившимся на мой порядок. На основу мироздания.

На самом деле за всем этим стоял мой дорогой внутренний перфекционист. Он искренне считал, что мир вертится вокруг него, его задумок и его расписания. Любое отклонение вызывало у него не досаду, а страх. Страх оказаться неидеальным. Ведь если что-то идет не по плану, то и результат может выйти не по плану. Хуже задуманного. Или, ужас-ужас, его может не быть вовсе. От этого страха перфекционист сжимался, съеживался и упрямо шел по плану дальше, даже когда давно было понятно, что план проигрышный. Он строил себе маленький мир иллюзий, в котором его план все еще хорош, а виноваты все вокруг. Ему мало было, чтобы план сработал. Нужно было, чтобы мир подчинился. Со стороны это могло выглядеть как ответственность и умение держать слово. Или как неумение сдаваться. Звучит годно, ага? А по сути это была гордыня человека, который решил, что мир обязан сверяться с его календарем.

А в тот день что-то сдвинулось. Я вдруг почувствовал, что мир не вокруг меня, а я сам - его часть. Вроде бы небольшая перестановка слов, а какая целебная. Потому что если мир вертится вокруг твоего плана, то за каждый его сбой отвечаешь ты. За опоздавшего, за перенесенную встречу, за чужое неудачное утро и за все, что вообще может пойти не так. Вы не представляете, как тяжело нести на плечах ответственность за всех людей сразу. Я и сам не представлял, пока не почувствовал, как она с меня сползает. Оказалось, события могут просто происходить. Не назло мне и не по моей недоработке, а потому что это игра случая. И жить от этого становится заметно проще. Причем от планов я не отказался, речь вообще не о них. Изменилось другое. Быть центром мира почетно, но страшно утомительно. Я больше не жду, что мир будет соблюдать мой план, и не принимаю каждый сбой как личное оскорбление. Опоздавшего можно подождать, сорвавшийся день можно отпустить, и вокруг от этого ничего не рухнет.

Вечером того дня перед сном я посмаковал эту мысль. Почему-то я связывал воедино нерушимость планов и безопасность, стабильность задач и непогрешимость, успехи и успешность. Это такой странный, неудобный клубок. Мне подумалось, что его надо распутать. Я попробовал представить себе мир без трудностей, мир без косяков, мир постоянных побед. И что-то он мне не понравился. До меня дошла такая мысль: сложности и срывы сроков, косяки и потери есть часть жизни. И без них будет не то. И, главное, без них не будет побед. Потому что непонятно тогда, что победили-то. Эта мысль меня восхитила своей логикой и красотой. С тех пор стараюсь так жить.

"Если сегодня вы читаете те же лекции, что и пять лет назад, значит, или ваша дисциплина умерла, или вы", Ноам Хомский. Мне кажется, справедливо для всех профессий. Но для преподавателей - особо.