Пару месяцев назад я скормил машине всего себя. В переносном смысле: я собрал в одну систему весь свой цифровой след за много лет: почту, документы, расшифровки встреч, старый код, тысячи и тысячи файлов. И подключил к этому языковую модель. Получился такой мини-я, второй мозг, который знает про меня примерно все, что я когда-либо написал или проговорил в переписке. Звучит как игрушка для гика, и отчасти так оно и есть. Живет эта штука на моем сервере, наружу лишнего не отдает, и копаться в ней могу только я. Для меня это было принципиально, потрошить себя как-то спокойнее, когда никто не заглядывает через плечо. Но затеял я это вовсе не ради теста технологий. Мне давно хотелось увидеть себя со стороны: что я на самом деле умею хорошо, а где мне стоило бы подрасти. И я решил, что след, оставленный мной за годы, знает про это больше, чем знаю я сам.

Знаете, почему такую оценку не получить обычным путем? Потому что спросить-то особо некого. Люди вокруг либо щадят и хвалят, либо имеют свой интерес и подкручивают мнения под него. А сам себе я и вовсе никудышный судья. Память ведь работает как пиар-отдел: бережно хранит удачные кадры и незаметно теряет неудобные. Я помню себя таким, каким мне комфортно себя помнить. Провалы со временем усыхают до «ну, был неудачный период», а пара удачных решений разрастается до «я всегда чувствовал, куда дует ветер». А вот фактография не щадит. В моих файлах лежит не то, что я о себе думаю, а то, что я делал в реальности. Что доводил до конца, а что бросал на середине. Чем занимался годами, а к чему так ни разу и не притронулся. Портрет выходит грубоватый, но на редкость ясный.

Я не могу описать многое, из того, что я узнал. Но был большой один сюрприз. Я всегда считал, что ядро всей моей деятельности - это бизнес. Так я себя и описывал: предприниматель, строю компании. Это так понятно, так помпезно. Спросил у своего цифрового двойника, вокруг чего на самом деле крутится все, чем я занят. И он, перелопатив весь этот ворох из 12 ГБ векторов, ответил совсем иначе: твой центр тяжести - не бизнес, а обучение в самом широком смысле. Учить, объяснять, разбираться самому и передавать дальше. Он показал, что даже собственные компании я по привычке превращаю в школы, а добрую половину рабочих разговоров - в маленькие лекции, которых у меня никто не просил. Меня это потрясло. Вроде такая простая мысль, и правильная, судя по отзывам моих учеников. А я, дурак, долгие годы подменял смысл инструментом. Много лет я называл себя не тем словом.

Чем дольше я с разговаривал с мини-я, тем яснее видел границу. Мой двойник блестяще рассказывает, откуда я пришел. Он ловит паттерны: где я силен стабильно, а где из раза в раз наступаю на одни и те же грабли. Он видит форму моего прошлого с пугающей точностью, какой у меня самого про себя нет. Вот только строил-то я его ради совсем другого вопроса - куда мне расти дальше. А на него он ответить не может в принципе. Потому что рост - это всегда догадка про будущее, а машина знает исключительно про прошлое. У нее вагон данных о том, кем я уже был, и ноль о том, кем я пока не стал. Все мои будущие повороты и решения, которых я еще не принял, для нее выглядят как чистый лист. Не потому, что она недостаточно умна, а потому, что этого попросту еще нет на свете. Зеркало заднего вида не покажет дорогу впереди, каким бы чистым и технологичным оно ни было.

В итоге он действительно показал мне, откуда я еду, и это оказалось ценнее, чем я ждал: приятно наконец называть себя правильным словом. Странное такое облегчение, будто снял чужой пиджак, который много лет проносил не по размеру. Но куда ехать дальше - этого нет в моем архиве. Ни в почте, ни в старом коде, из которого собран мой двойник. RAG не даст ответа. У такого решения нет данных, по которым его можно вычислить даже перебором. Так что развилку, ради которой я всю эту машину затеял, она мне так и не закрыла. Развилка осталась ровно там же, где и была до нее, - во мне одном.

Из диалогов: "Вы такой начитанный. Вы что, сидели?".

Я умел увольнять красиво. Долгое время считал это своим достоинством. У меня почти никогда не было сцен: ни хлопнувших дверей, ни слез, ни криков «вы не имеете права». Человек выходил из кабинета спокойным, мы жали друг другу руки, а иногда он еще и говорил спасибо за все хорошее. Я готовился к таким разговорам, как к переговорам: продумывал формулировки, заранее знал, где смягчить, а где надавить. И выходил потом с ощущением хорошо сделанной работы - тяжелая задача решена аккуратно, без грязи. Коллеги, которым доставалась роль плохого полицейского, иногда даже завидовали этой моей легкости. Мне казалось, что это и есть человечность: уволить так, чтобы человеку было не слишком больно. Но это было не совсем чтобы правда. Я старался не чтобы не больно было ему. Я старался, чтобы не неловко было мне.

Работало у меня тогда два инструмента. Первый - авторитет. Когда решение объявляет человек, который явно старше, увереннее и держит в руках всю ситуацию, спорить с ним заведомо бессмысленно, потому что все карты у него на руках. Второй, и главный, - обаяние. Я тепло смотрел в глаза, находил искренние слова про сильные стороны, шутил ровно там, где надо снять напряжение. Я был не злым начальником, который рубит с плеча, а хорошим человеком, которому и самому все это нелегко. А как злиться на хорошего человека, которому и самому нелегко? Никак. И вот тут зарыта собака. Обаяние в такой момент работает как анестезия. Оно не лечит рану, оно временно отключает человеку способность почувствовать ее, и ответить прямо сейчас, при мне.

Кого же я так берег? Себя. Мне было невыносимо стоять напротив злого и несогласного человека, выдерживать это лицом к лицу. Куда приятнее выйти из разговора няшей, тем, кого даже уволенный вспоминает тепло. И ради этого своего комфорта я, получается, забирал у человека единственное, что у него в тот момент оставалось, - право на нормальную реакцию. Право сказать, что я неправ. Право психануть, поспорить, хлопнуть дверью. Потому что все это невозможно, когда напротив тебя сидит такой понимающий и обаятельный. Ты вроде и хочешь возмутиться, но повода никак не находится, тебя ведь не обижают. Тебя аккуратно, по-доброму, отпускают. Продвигают на рынок труда. И ты сам, поймав себя на злости, начинаешь ее стыдиться: ну что ты, с тобой же нормально поговорили, взрослые же люди. Злость внутри есть, а предъявить ее некому - на месте виновного сидит умеренно грустный и слегка сам страдающий человек. Ему же нелегко.

И вот в этом, а вовсе не в жесткости, прячется однозначный ущерб. Сухое, жесткое увольнение хотя бы прямое: на него можно разозлиться, оно дает ясную мишень. А обаятельное увольнение мишени не оставляет. Человека ведь лишают не работы и не денег. Это очевидно, тут я ничего сделать не могу. У него забирают право пережить это по-своему, зло и некрасиво, как оно и переживается на самом деле. Его вместо этого мягко упаковывают и выпроваживают довольным. А осадочек его догонит, только позже, где-нибудь через неделю, когда предъявлять уже некому и незачем. И останется человек наедине с мутным чувством, что его вроде бы и не обидели, а что-то важное все-таки отняли.

Теперь, когда мне приходится увольнять, я стараюсь не обаивать. Говорю прямо, без укутывания, и оставляю паузу. Ту самую, в которой человек может на меня наорать, не согласиться, назвать несправедливым и уйти, хлопнув дверью. Это куда тяжелее, чем очаровать: стоять и держать чужую злость, не прикрываясь собственным весом, физически неуютно. Раньше я бы на автомате разрядил такую паузу шуткой или теплым словом, и напряжение схлопнулось бы за секунду. Всем сразу полегчало бы, в первую очередь мне. Теперь я специально ее не трогаю и даю чужой злости просто побыть в комнате. Зато это единственное, что я в такой момент могу человеку не испортить. Уволить я его все равно уволю. Но пусть он хотя бы злится на меня в открытую.

Почти каждый мой пост последние 10 лет начинается не за клавиатурой, а раньше. Я мысленно отматываю вчерашний день назад и ищу в нем точку, где кольнуло сильнее всего. Не самое важное событие и не самое полезное, а именно то, что зацепило по-живому и весь день потом не отпускало. Такая точка обычно находится, даже в самый ровный и пустой день. Что-то болело. И только когда ее нащупал, я сажусь за текст. То есть пост для меня начинается вовсе не с темы. Он начинается с эмоции, которую я и сам еще толком не разобрал. Многие уверены, что автор сперва понимает мысль, а уже потом ее аккуратно записывает. У меня ровно наоборот: я сажусь писать именно оттого, что пока не понимаю, и текст мне нужен как раз для того, чтобы понять.

Знаете это ощущение, когда в голове все вроде бы ясно, а стоит начать кому-то объяснять - и стройная картинка рассыпается прямо на глазах? Со мной так постоянно, на этом все держится. Пока эмоция живет где-то внутри, она кажется цельной и понятной. Но стоит уложить ее в предложение, как выясняется, что понятного там было всего ничего. Слова не сходятся, причина оказывается не той, вывод не желает клеиться к посылу. И это сопротивление текста - самое ценное, что в нем есть. Потому что оно и означает, что мысли-то на самом деле еще не было, был только ее черновик из голых чувств. Настоящая мысль появляется прямо на кончиках пальцев, в процессе письма. Я не записываю то, что уже придумал. Я придумываю ровно в тот момент, когда пишу. И финал поста часто оказывается не там, куда я шел, когда садился за первую строчку.

Есть и второй слой этой истории. Самая острая эмоция дня - это заодно и послание. Оно указывает туда, где у меня спрятано что-то живое, даже если я старательно прячу это от самого себя. Сажусь писать злой на конкретного человека, а через три абзаца выясняется, что дело вообще не в нем, а в моем собственном страхе, который он случайно зацепил. В голове себе можно наврать сколько угодно, там все всегда правильно. А вот чистая страница вранья не терпит. На ней фальшь видно: фраза либо держится, либо разваливается. Текст - это такое зеркало, которое не может льстить или кривляться, потому что бумаге глубоко все равно, что я хочу о себе думать. И каждый раз, дописав до точки, я знаю про себя чуть больше, чем знал часом раньше. Не про тему поста. Про себя.

Все остальное набегает уже само, побочным уловом. Регулярное письмо держит голову в тонусе не хуже, чем спортзал держит тело: пропустишь пару недель - и формулировки тяжелеют, мысль начинает лениться и заплывать жирком. Иногда я перечитываю посты трехлетней давности и ловлю двойное чувство: где-то думаю «а неплохо ведь сказано», а где-то не узнаю сам себя, настолько с тех пор изменился. Знаком тебе этот тихий червячок - «а вправе ли я вообще тут что-то писать»? Так вот старые тексты его лечат лучше любой терапии: вот же он, живой след, доказательство, что я все это время куда-то двигался, а не топтался на месте. Ну и просто в удовольствие, чего греха таить. Это едва ли не единственное мое занятие, где сам процесс важнее любого результата, и я готов заниматься им вообще без всякой внешней причины.

Поэтому когда меня спрашивают про охваты, про то, сколько подписчиков и зачем вообще вся эта возня, я всякий раз немного теряюсь. Я пишу совсем не ради того, чтобы меня прочитали. Прочитают - хорошо, приятно, врать не буду. Но если бы читателей не было совсем, я бы все равно писал, разве что пореже. Потому что пишу-то я в первую очередь, чтобы самому понять, что со мной произошло и что я про это думаю. Охваты могут просесть, вдохновение - иссякнуть, мода на длинные тексты уже давно прошла. А потребность разобрать по косточкам собственный вчерашний день не денется никуда, пока этот день у меня есть. Вот она, та единственная причина, которая меня греет последние 10 лет в нелегком деле графоманства.

Про правильные жизненные стратегии. Рассказ.

После долгой проповеди священник спросил у прихожан, готовы ли они простить своих врагов. Около половины из них подняли руки. Нахмурившись, священник вещал еще минут 15 и потом повторил свой вопрос. Поднялось около 70% рук. Недовольный священник продолжил говорить еще 20 минут, и опять спросил прихожан. В этот раз поднялись все руки, только одна пожилая дама воздержалась.

- Миссис Джонс, вы не готовы простить своих врагов?
- У меня нет врагов, - ответила старушка.
- Это удивительно. А сколько вам лет?
- Девяносто три, - сказала пожилая дама.
- Миссис Джонс, выйдите, пожалуйста, вперед и расскажите нам, как можно дожить до 93 лет, не имея при этом ни одного врага.

Маленькая старушка неторопливо вышла в центр храма, повернулась к прихожанам и сказала:
- Это элементарно. Я просто пережила этих сук.

Первые дни отпуска всегда даются тяжело. Не из-за смены часовых поясов и не из-за того, что я не умею лежать на пляже. Ломает меня по-другому, почти физически. Рука сама тянется к карману за телефоном, которого я специально туда не кладу. И повторяет рука это движение по десять раз на дню, вхолостую. Скажем, я сижу у моря, вокруг ровно та самая картинка, ради которой все и затевалось. А внутри поднимается глухая, ничем не объяснимая тревога. Будто я куда-то опоздал, будто что-то важное происходит прямо сейчас, где-то там, без меня, и я это безыдейно пропускаю. Описание этого чувства: как будто я выпал из жизни и разом стал никому не нужен. Знаете, это довольно тревожное открытие - обнаружить, что спокойно посидеть три дня без ленты я, взрослый и вроде бы разумный мужик, не в состоянии.

Есть для этого мое определение, авторское. Мы - информационные толстяки. Мы привыкли есть информацию непрерывно, с утра до глубокой ночи, и чаще всего это чистый фастфуд: бесконечная короткие тексты и короткие же ролики, от которых уже через минуту в голове не остается ровным счетом ничего. Но в чем тут штука? Фастфуд ведь едят вовсе не тогда, когда и правда голодны. Его едят, чтобы занять рот и руки, чтобы не оставаться наедине с собой и с той пустотой, которая иначе поднимается где-то внутри. С информацией все ровно так же. Я листал ленту не оттого, что мне была позарез нужна вот эта конкретная новость. Тянулся к ней потому что без нее почти сразу становилось не по себе. Рука снова искала привычную дозу. Наешься до отвала, а через полчаса опять что-то жуешь, потому что сытости от такой еды не наступает никогда.

Так отпуск отобрал у меня привычную кормежку и наглядно показал, чем я на самом деле все это время питался. Знаете, что это на самом деле? Голод был вовсе не информационный. Мне не знаний не хватало и не свежих новостей с той стороны экрана. Мне не хватало ощущения, что я в потоке, что я причастен, что я кому-то нужен прямо сейчас, в эту самую секунду. Каждое уведомление шептало: ты в игре. И ты пока еще существуешь. А пустоты в кармане говорила ровно обратное, и вот это молчание казалось невыносимым. Выходит, я годами заедал информацией не любопытство, а обычный человеческий страх оказаться ненужным. Заедал невозбранно, потому что доза всегда лежала в кармане, дешевая и доступная в любую минуту. Любопытство так себя не ведет: его можно насытить и успокоить. А этот голод насытить нельзя, он про дырку внутри, которую едой попросту не заткнешь.

И вот я отказался от телефона. Дня через три или четыре тревога вдруг взяла и отпустила. Я перестал дергаться, и мир от этого совершенно не рухнул. Все, что казалось мне таким срочным, преспокойно случилось без меня, а потом без меня же как-то и разрулилось. Никто не пострадал оттого, что я не поставил лайк и не прочитал очередную важную новость ровно в ту же минуту. А была ли она вообще важной? И знаете, это открытие на удивление освобождающее. Выяснилось, что нужен-то я был в основном ленте, ее алгоритмам и счетчикам просмотров, а совсем не живым людям и не самой жизни. Живой жизни все равно, в потоке ты сейчас или нет, потому что держится она не на твоем внимании к ней, а на твоем присутствии в ней. Она просто идет своим чередом, а ты либо в ней, либо смотришь на нее сквозь экран.

Отпуск давно кончился, и я, чего уж греха таить, снова в телефоне. Поток никуда не делся, и я в него, конечно, вернулся. Но теперь я хотя бы отличаю настоящий голод от простой привычки и знаю на вкус ту самую тишину в кармане, которой поначалу так боялся. Это, если разобраться, и есть та самая здоровая пища вместо фастфуда: дело не в том, чтобы есть меньше, а в том, чтобы чувствовать, когда ты уже сыт. А боялся я полной ерунды. Боялся выпасть из жизни. А выпал в итоге всего лишь из ленты - и ровно в тот момент, когда перестал наконец в нее пялиться, в собственную жизнь как раз и вернулся.

Сегодня утром я сел писать пост и вдруг понял, что мне нечего вам сказать. Не в том смысле, что закончились темы. Список эмоций у меня длинный, как всегда. А в том, что внутри пусто, и любое слово, которое я сейчас из себя выдавлю, будет именно выдавленным. Я минут двадцать смотрел в пустой экран, начинал фразу и стирал, потом заводил другую и снова стирал. Знаете это ощущение, когда делаешь привычное дело на автомате, а живого в нем уже не осталось? Вот оно, ровно оно. Поэтому у меня к вам будет короткое объявление, даже заявление. Я ухожу в творческий отпуск. Недели две не будет ни утренних постов, ни кофейных заметок. Совсем, ни единой строчки. И это вполне сознательное, обдуманное решение.

Чот я устал. Не так, что глаза слипаются к вечеру, а куда глубже. Устал не телом, а тем местом внутри, откуда обычно и берутся слова. Оно как будто затекло и перестало отзываться. Когда пишешь много и часто, где-то внутри есть колодец, из которого ты все это черпаешь. И колодец этот нифига не бездонный. Мне долго казалось, что он пополняется сам собой, пока я живу и работаю. Ан нет. Так это не устроено. Чтобы в нем снова набралась вода, нужно перестать черпать и дать ему постоять в покое. Последние месяцы я черпал не останавливаясь, без перерывов, и вот теперь достаю ведро, а оно возвращается ко мне почти пустым. На дне что-то еще плещется, но это уже не вода, а мутная взвесь. Можно скрести по этому дну и подавать читателю жижу под видом текста. Но вы такого точно не заслужили, да и я сам так писать не хочу и не буду.

Так что эти две недели - никакой не отдых от работы. Как раз тут начнется настоящая работа, пусть ее и не будет видно со стороны. Пока меня здесь нет, где-то внутри медленно набирается то, из чего потом получатся клевые тексты, а не выжимка последних сил. Чем я буду занят все это время? Совершенно неважно. Важно другое: я не стану выдавливать из себя по капле и дам колодцу спокойно наполниться. Иногда самое полезное, что можно сделать для любимого дела, - это ненадолго перестать его делать. Мне неловко вот так объявлять о собственном молчании - будто уходить в тень положено тихо, без всяких предупреждений и церемоний. Но вы читаете меня почти каждое утро, и поэтому я считаю, что обязан предупредить, а не молча взять и пропасть на полмесяца.

Так что не хороните раньше срока. Я не пропал и не выгорел дотла. Я просто ухожу за водой, вот и все. Пара-тройка недель тишины ничего не сломают, а вот две недели текста, написанного через силу, вполне могут. И меня, и ваше ко мне доверие. Вернусь тогда, когда ведро снова начнет возвращаться полным. А пока, как бы странно оно ни звучало из уст человека, который каждый день что-то вам пишет, лучшее, что я сейчас могу сделать для вас, - не появляться. Берегите себя.

Сел я в отпуске посчитать. Захотелось мне, знаете ли, сравнить предпринимательский свой доход с иным, гипотетическим. Взял таблицу и прикинул, сколько бы заработал за эти годы, если бы остался в найме. Оклад, бонусы, всякие приятные корпоративные мелочи. Я знаю эти цифры, потому что в найме успел дорасти до позиций, где платят хорошо. И работал в компаниях, где платят ну очень хорошо. Цифры занес в один столбец. Во второй столбец добавил то, что мне за те же годы принес собственный бизнес. Посмотрел на разницу, закрыл ноутбук. Разница вышла, вежливо говоря, не в пользу бизнеса. Совсем не в пользу. Нормальный человек после такого упражнения записался бы на собеседования. Пока полтинник не стукнул. А я налил вина и начал обдумывать план на следующий квартал. Вот в этот момент, где-то между таблицей и планом, мне в голову пришла мысль, поражающая оригинальностью: предприниматели - люди сумасшедшие. Нормальный человек этим заниматься не станет.

Причем таблица - еще не самое убедительное доказательство. Года полтора назад, когда бизнесы массово начали валиться, у многих еще было окно для выхода. Я обсуждал это с менти, с ребятами в Клубе менторов. Сократить все лишнее, зафиксировать что осталось, и уйти. Тренд был понятен, покупатели еще были. Любой рациональный человек так бы и сказал. Знаете, что предприниматели делали вместо этого? Вкладывались еще. Деньгами и временем. Пересобирали продукты, автоматизировали, полировали процессы. С удвоенной энергией. Со стороны это выглядело как уверенность в стратегии. Изнутри говорю, никакой уверенности ни у кого не было. Это как наваждение. В момент, когда вся рациональная логика кричала «выходи», мы удваивали ставку. Если бы так поступил герой фильма или книги, я бы покрутил пальцем у виска.

Самое интересное начинается, когда пытаешься это объяснить. Свобода? Не смешите. У моих знакомых в найме свободы больше: у них есть отпуск, в котором не звонит телефон, и вечер пятницы, который принадлежит им, а не клиенту. Деньги? Таблицу из первого абзаца помните? Самореализация, наследие, «строю то, что меня переживет»? Звучит красиво, только вот нет таких слов в голове, когда начинаешь бизнес. Они в нее не могут просто прийти, весь этот пафос - удел тех, у кого получилось. То есть все эти объяснения придумываются позже, задним числом. Так подбирают оправдание поступку, который уже совершен и откату не подлежит. На самом деле ответ звучит проще: я не могу иначе. Это не решение и не стратегия. Это свойство, примерно как леворукость. Ее не выбирают, с ней просто живут.

И вот что я хочу сказать нормальным людям - тем, кто смотрит на нас и не понимает. Вы правы. Без иронии пишу, без «но». Человек, который выбирает предсказуемую работу, оклад и границы рабочего дня, делает более разумный выбор, чем сделал я. Его решение выдерживает проверку арифметикой. Мое - нет. Обычно в этом месте пишущий предприниматель добавляет что-нибудь вроде «зато мы чувствуем себя живыми». Так он хочет превратить диагноз в геройство. Я такого не добавлю. Никакого «зато» здесь нет. Есть люди, которые могут этим не заниматься, - и они живут правильно. А есть те, кто не может. Им остается признать диагноз и постараться, чтобы от их состояния был хоть какой-то прок окружающим: рабочие места, налоги, полезный продукт. Чтобы было хоть какое-то рациональное оправдание.

Таблицу я потом открыл еще раз. Подумал: вдруг ошибся в формуле, вдруг потерял где-то ноль, и все не так безнадежно. Пересчитал с клодом на всякий случай, на максимуме проверил логику. Не ошибся. Бизнес по-прежнему проигрывает найму со счетом, который выглядит разгромненько. Лучшее, что я могу сделать теперь с этой таблицей, - повесить на рабочий стол как фон, чтобы каждое утро смотреть на нее и принимать взвешенное взрослое решение. Не буду. Знаю, чем это кончится. Через неделю я перестану ее замечать, как перестаешь замечать любой неинтересный тебе фон. Поэтому я поступил проще. Посмотрел на итоговую цифру, посидел с ней немного, удалил файл. Диагноз подтвержден. Лечения нет. Прогноз безутешительный.

Сегодня утром я по привычке открыл новости за первым кофе. Пробежал заголовки: где-то договорились, где-то разорвали договоренности, очередная модель ИИ обошла человека еще в одной дисциплине, где-то взорвали, где-то взорвалось само. Знаете, что я почувствовал? Ничего. Ни одного шороха внутри. Пролистал, допил кофе, пошел писать пост. И на втором его абзаце меня догнала мысль: а ведь каждый второй из этих заголовков десять лет назад стал бы событием месяца. Мы бы обсуждали его на всех кухнях и во всех курилках. А теперь это просто утренняя лента, привычная и невыразительная. Говорят, есть старое проклятие: «чтоб ты жил в интересные времена». Оно казалось мне глупостью. Что плохого в интересном? Скучно жить - вот настоящая беда. Так я думал еще десять лет назад.

Смотрите, что уместилось в последние годы. Сначала мир взял и закрылся на замок. Пустые улицы, маски, очереди у аптек, встречи с родителями по видеосвязи. Я тогда протирал антисептиком руки и всерьез размышлял, можно ли заразиться через картон упаковки от пиццы. «Посидим дома две недели» растянулось на почти два года. Помните эти ощущения? Нам казалось, что вот оно - главное потрясение нашего поколения, историческое событие, о котором мы будем рассказывать внукам. Даже немного гордились причастностью, потому что жить внутри учебника истории - это льстит. Штраф за выход из дома воспринимался чуть ли не как медаль. Мы были трогательно наивны. Пандемия оказалась не кульминацией, а разминкой. Первым звонком, после которого занавес только начал подниматься.

Потому что дальше начались конфликты и войны. Мир начало трясти так, что слова, которые я встречал только в учебниках истории, вернулись в ежедневные новости и стали бытовыми. Горизонт планирования схлопнулся у всех разом: люди, которые недавно брали ипотеку на двадцать лет, теперь не уверены в планах на осень. Я вижу это и по своим клиентам, и по себе. Любое «через пять лет» в разговоре звучит почти неприлично, как обещание, которое заведомо нельзя дать. Военная риторика перестала быть эпизодом, который закончится к какой-то дате. Это теперь фон. Выяснилось, что назначение границ, смысл атаки и лязг боевых колесниц вполне себе могут быть частью ежедневного словаря. Самое коварное, что к фону и этому словарю привыкаешь: мы адаптировались к нему куда быстрее, чем готовы себе признаться.

А поверх всего этого, почти без паузы, накатила третья волна - ИИ. Потрясение другого рода: никто не болеет и не стреляет, просто у миллионов людей изменились правила, по которым они зарабатывают на жизнь. Мой рынок зашатался и полетел вниз стремительным домкратом прямо у меня на глазах, и я не знаю, каким он будет через три года. Никто не знает, даже те, кто уверенно рассказывает об этом в подкастах. Три тектонических сдвига меньше чем за десять лет. Раньше на такую порцию истории уходила пара поколений: деды всю жизнь рассказывали об одном большом событии. А у нас психика не успевает переварить одно потрясение, как приходит следующее. Вот почему утром я ничего не почувствовал. Удивление не отключилось. Оно стерлось, как стирается буква на кнопке, на которую жали слишком часто.

Что я хочу сказать? Раньше я считал скуку врагом. Ныл про день сурка, мечтал, чтобы жизнь была поинтереснее. Теперь я смотрю на это иначе. Хочу скучный вторник, в котором самая громкая новость - подорожал кофе в соседней кофейне. И чтобы мы ее долго и с упоением обсуждали в домовом чате. Это была бы такая роскошь. Которая раньше выдавалась бесплатно и каждый день. Так устроено вообще все ценное: здоровье замечаешь, когда заболел, тишину - когда за стеной начали сверлить, а скучные времена - когда наступили интересные. Завтра утром я снова открою новости. И если вдруг там не окажется ничего интересного - совсем ничего, ни одного заголовка, от которого тянет выругаться, то, пожалуй, я впервые за пять лет удивлюсь. И это будет самое приятное удивление из возможных.

Помню вечер, когда я окончательно решил уходить из найма. Заявление еще не было написано, никто вокруг еще ничего не знал, а решение уже жило во мне. Решение пугающее, тяжелое, безальтернативное. Я сидел на кухне с остывшим чаем и прислушивался к себе. Мне было одиноко. Знаете это чувство? Не грустно, не страшно, а именно одиноко. Так бывает, когда понимаешь, что вот этот конкретный шаг за тебя никто не сделает. Хотя ничего не мешало снять трубку и обсудить, вокруг меня и тогда, и сейчас полно людей, готовых говорить со мной хоть до утра. Вот только разделить мое решение не получится ни с кем, сколько ни разговаривай. Тогда я думал, что это временное состояние, побочный эффект значимого, большого, важного решения. Прошли годы, и я понял: это было не побочное. Это было базовое.

Советчиков вокруг того решения хватало. Одни говорили, что я сошел с ума: такие позиции не бросают, тем более ради туманного «своего дела». Другие говорили, что давно пора, что я засиделся. Причем и те и другие были умными людьми, искренне желавшими мне добра. Знаете, что я заметил, слушая их? Советы взаимно аннигилировались. На каждый убедительный аргумент «за» находился не менее убедительный «против», и чем больше мнений я собирал, тем ровнее становился счет. В какой-то момент до меня дошло: выбор не складывается из чужих мнений, сколько их ни суммируй. Мнения - это данные, реже - информация, а решение - это поступок, и между ними пропасть, которую каждый переходит сам. Все эти голоса - фон. Важный, но фон. А в той точке, где решение действительно принимается, царит тишина и один стул. И остывший чай.

С тех пор больших решений в моей жизни было много, и принятие каждого повторяло тот вечер. Не потому что рядом не было людей. Были, и хорошие. А потому что так устроено само решение. Разделить его невозможно по сути. Разделить решение - значит размыть ответственность, а размытая ответственность - это уже не решение, а голосование. Подпись всегда одна. Я даже стал подозревать, что люди, которые не выносят одиночества выбора, на самом деле не выбирают. Видели человека, который годами «советуется» об одном и том же? Он не информацию собирает. Он ждет, когда какое-нибудь мнение наберет достаточный вес, чтобы можно было на него опереться и назвать своим решением. Хотя это просто способ устроить так, чтобы выбрали за тебя. И чтобы потом, если не получится, было на кого оглянуться. Ответственность в таком выборе не принята, а взята в аренду.

При этом нас упорно убеждают, что одиночество - болезнь. Что если тебе одиноко, с тобой что-то не так и надо срочно лечиться: вступить в комьюнити, пойти на нетворкинг, завести чат единомышленников. Целая индустрия работает над тем, чтобы человек ни секунды не оставался наедине с собой, и дела у этой индустрии, судя по всему, идут прекрасно. Но одиночество перед выбором не лечится тусовкой. Его можно только заглушить - и, заглушая, незаметно отдать сам выбор. Оговорюсь, чтобы не быть понятым превратно: это не гимн отшельничеству. Люди нужны. Совет, поддержка, плечо - все это настоящее, и я этим тоже пользуюсь, а за иные разговоры благодарен и помню их. Но в последней комнате, где решение подписывается, место только на одного. Так она спроектирована.

В итоге я пришел к простой мысли. Одиночество не надо лечить - с ним надо познакомиться. Сесть напротив и привыкнуть к его лицу, как привыкают к собственному отражению. Потому что все главные вещи в своей жизни ты сделаешь один: выберешь дело, скажешь трудное «нет», подпишешь то, что боишься подписать. И умрешь тоже в одиночестве. Тот вечер на кухне с остывшим чаем я теперь вспоминаю с теплой ностальгией. Тогда со мной был не самый плохой собеседник, как выяснилось. Отсюда мораль: чем раньше перестанешь пугаться этого одиночества, тем раньше начнешь делать главные вещи. А то ведь можно всю жизнь простоять в шумной комнате с советчиками, так и не зайдя в соседнюю - ту, где решения подписывают. Комнату с остывшим чаем.

За последний месяц я несколько раз услышал один и тот же монолог. Люди были разные. Основатель стартапа, владелец производственной компании, знакомый из ритейла. Текст совпадал почти дословно. Звучит он так: ну теперь-то, с этими нейросетями, разработка подешевеет раз в десять. Зачем мне штат программистов, если ИИ пишет код за секунды? Соберу все, что хотел, за копейки. Глаза при этом горят, в руках почти готовый план цифровой империи. Кто-то уже мысленно прикидывал, насколько теперь можно ужать команду. Экономия планировалась авансом, до первой написанной строчки кода. И я этих людей прекрасно понимаю, потому что сам люблю выгодные решения. Проблема только в том, что эта конкретная логика ошибочна чуть более, чем полностью. Она предполагает, что разработка софта состоит из написания кода. А это неправда.

Со стороны и впрямь кажется, что программист - это человек, который весь день набирает код. На деле создание кода занимает у него, по разным оценкам, процентов десять-двадцать рабочего времени. Чем занято остальное? Понять, что на самом деле нужно, потому что заказчик формулирует одно, имеет в виду другое, а нуждается в третьем. И вскрывается это, увы, не на установочной встрече, а на третьей неделе работы. Спроектировать систему так, чтобы она не рассыпалась от первого же изменения. Договориться со смежниками, у которых свои планы на те же данные. Проверить, найти, где ломается, и выяснить почему. Добавить в систему новые требования, которые прилетели ровно после того, как все согласовали. Это не кодирование. Это инженерная работа, аналитика и, простите, продуктовое мышление, и стук по клавиатуре в ней - последний по счету такт.

Теперь сама логика изменений, как пишет ИИ, честная. Допустим, LLM ускорил набор кода в пять раз. Звучит хорошо. Но если код - это пятая часть работы, то весь процесс ускорился процентов на пятнадцать. Полезно? Да. Революция? Нет. Знаете, в чем парадокс? Скорость написания кода никогда и не была узким местом индустрии. Проекты проваливаются не потому, что программисты медленно стучали по клавиатуре. Они проваливаются потому, что полгода строили не то, не так и не для тех. И никакая скорость набора кода этой беды не лечит, она лишь позволяет приехать не туда быстрее. Я видел проекты, где команда виртуозно и быстро писала код, а продукт умирал, потому что никто вовремя не спросил, кому он нужен. И не видел ни одного, который погиб бы от медленного кодирования. Ускорять в разработке нужно было не переборы пальцами. Ускорять нужно было бы понимание, а оно в нейросеть пока не помещается.

Чтобы не выглядеть ретроградом, скажу так: кое-что эти инструменты меняют, и я пишу это как человек, который сам занимается автоматизацией с помощью ИИ. И радуется как ребенок. Прототип, на который раньше нужна была команда и месяц, теперь реально запилить за вечер. Проверить гипотезу, показать инвестору, пощупать идею руками - для этого настало золотое время, и грех им не пользоваться. Но прототип и продукт - разные жанры. Продукт - это система, которая живет годами, меняется чужими руками и не падает под нагрузкой в самый важный день. Между «работает у меня на ноутбуке» и «работает у десяти тысяч клиентов» лежит ровно та самая инженерия, которую ИИ не отменил и не заменит. Так что исчезнет не профессия. Исчезнет иллюзия, что дело было в наборе строк код. А умение думать про системы скорее даже подорожает, потому что желающих строить стало больше, а умеющих думать - нет.

Поэтому следующему собеседнику с горящими глазами я отвечу так. Разработка подешевеет, но не в десять раз, а заметно скромнее - и совсем не в том месте, где вы ждете. Программисты никогда не были нужны вам для того, чтобы набирать буквы кода. Буквы теперь и правда набирает машина, дешево и быстро. Программисты были нужны, чтобы думать: что строить, как строить и чего не строить вовсе. Эта работа никуда не делась и ее суть не изменилась, она стала даже виднее. И когда вы попробуете разобраться в вашем сломавшемся прототипе, вам придется искать инженера. Потому что машина всего лишь набирает буквы. А думать по-прежнему некому.