Кино без монтажёра

Жизнь — это кино. Только режиссёр запил, монтажёр уволился, а плёнка осталась. И крутится она у нас в голове кусками, не по порядку — сначала финал, потом титры, потом вдруг четвёрка по математике в третьем классе, в четверти.

И вот вы стоите у доски. Вам — сорок семь. Должность, машина, ипотека почти. А внутри — четвёрка. И папа сказал: «Я в тебя верил дочка, как же так?». И всё. Сорок лет вы её отрабатываете. Сорок лет вы — отличница на работе, отличница дома, отличница в постели, отличница в очереди в поликлинике к гинекологу. Потому что если не отличница — значит, не любят.

Так вот, дорогая моя. Вас любят не за пятёрку. Это просто папа тогда устал.

Психика — она ведь хитрая бухгалтерия.

Записала один раз: «разбила мамину чашку — конец света». И теперь каждый раз, когда вас увольняют, бросают, не отвечают на сообщение три часа — внутри маленькая девочка стоит над осколками и ждёт, когда придёт мама и скажет, что всё кончено.

А мама не приходит.

Потому что мама — это теперь вы сами. И только вы можете подойти, обнять эту девочку и тихо сказать: «Слушай. Это была чашка. Просто чашка. Жизнь — она больше, чем чашка.»

Терапия — это не магия.

Это медленное возвращение туда, где вас тогда никто не встретил. Вы приходите со взрослым внутри — и встречаете. Не за оценку. Не за поведение. Просто так. Потому что можно.


И знаете, что самое интересное?


Когда рушится привычное — работа, отношения, прежняя версия себя — это не конец фильма. Это просто кадр сменился. Просто кто-то наконец вкрутил лампочку в зале. И вы оглядываетесь — а вокруг двери. Много дверей. Они были всегда. Просто раньше казалось, что есть только одна — и та закрыта за четвёрку по русскому.

Двери — внутри. Это, конечно, неудобно. Снаружи было бы проще — пнул и пошёл. А тут надо к себе. К себе — это самый длинный путь. Но и самый честный.


Идите. Не торопясь. Без отличницы. Можно с тройкой. Можно вообще без оценки.

Жизнь, в конце концов, не аттестат. А может и аттестат зрелости на любовь 😻 к себе?


Алекс

«Тело знает».

Это не вебинар. Это не марафон про мотивацию. Это диагностичесĸий инструмент,
ĸоторый сделан, чтобы вы — за семь дней, в своём темпе, у себя дома — прошли
через семь ĸоротĸих праĸтиĸ. Каждая работает с одним аспеĸтом телесного
осознавания. Каждая длится 15–20 минут.

Что вы получите в результате:

— Карту своих телесных зон: где тело молчит, где ĸричит, где просит внимания. —
Понимание, на ĸаĸом этапе восстановления интероцепции вы сейчас. — Семь
ĸонĸретных праĸтиĸ, ĸоторыми можно пользоваться дальше самостоятельно. — Одна
живая Zoom-встреча в середине спринта (7 мая, четверг , 20:00 МСК) — 60 минут,
праĸтиĸа + ответы.

Что униĸального: Мы используем исĸусственный интеллеĸт ĸаĸ ассистента
обработĸи ваших наблюдений. Вы ведёте праĸтиĸу — в ĸонтаĸте с собой, с телом, со
мной. ИИ помогает струĸтурировать то, что вы замечаете, в удобную ĸарту. ИИ не
заменяет ни терапевта, ни праĸтиĸу. Он — ассистент.

Те, ĸто пользуется ИИ, увидят, ĸаĸ правильно с ним работать в таĸих темах. Те, ĸто не
пользуется — пройдут без него, ничего не потеряв.
Что важно знать:

Спринт — не индивидуальная терапия. Это образовательно-праĸтичесĸий формат
для работы в фазе стабилизации — то есть работа с ресурсами, навыĸами,
осознаванием. Мы не погружаемся в травматичесĸий материал.

Спринт не подходит, если вы сейчас: — переживаете суицидальные мысли или
аĸтивные мысли о самоповреждении — в остром депрессивном эпизоде или в
деĸомпенсации при ПРЛ, БАР , шизоаффеĸтивных расстройствах, шизофрении — в
аĸтивной зависимости без сопровождения — пережили острую травму менее трёх
месяцев назад

В этих случаях нужна индивидуальная работа — пожалуйста, обратитесь ĸ
ĸлиничесĸому психологу или психиатру.

Готовы присоединиться? Поставьте +

Алекс

Если речь идёт о нарциссическом расстройстве личности — важно понимать одну вещь.

Это не симптом, который можно вылечить, как простуду. Это структура — то, как личность устроена изнутри.

Психотерапия здесь работает: смягчает острые углы, снижает разрушительность, возвращает контакт с собой и с другими.

Но «вылечить» в смысле «стереть и заменить» — невозможно. Структура остаётся. Меняется то, как человек с ней живёт.

Глотать. Бегать. Замирать. И почему в сорок всё это вдруг ломается

Про границы сегодня знают все. Особенно те, у кого их нет.

И всё-таки — почему мы что-то глотаем? Песня была: «нас не догонят». А если догонят — мы не глотаем. Так вот, дорогие мои. Глотать мы начинаем гораздо раньше, чем кажется.

Задолго до партнёров, начальников и инстаграма соседки, у которой всё прекрасно ровно до тех пор, пока с ней не заговоришь.
Глотать мы начинаем в детстве.

Иногда это банально. Мама, которая лучше вас знает, что вам нужно, — нужно вам, как правило, доесть.

Папа, которого либо много и он громкий, либо его так мало, что вы до сих пор учитесь его узнавать в собственных мужчинах. И вы выросли. Стоите, взрослый человек, кофе остывает, партнёр говорит вам что-то такое — и внутри всё опускается. И вы глотаете. Молча. Аккуратно. По привычке.


Сейчас будет неприятная правда, без которой дальше не пойдём.

Иногда нас не били. Иногда нас просто не замечали. И это — ранит. Не меньше, а иногда больше. Как сквозняк: вроде бы ничего не происходит, а к утру ангина.

Я говорю это не для того, чтобы обесценить родителей. Они делали что могли — иногда чуть меньше, чем могли, иногда чуть больше, чем умели. Я говорю это для того, чтобы вы себя увидели. Где я глотаю. Где я убегаю. Где я замираю — тихо, как мышь под веником. А где я вдруг начинаю орать или язвить — это, между прочим, тоже защита, только громкая.

И тут хорошая новость и плохая — в одном флаконе.

Хорошая: у каждого из нас есть свой механизм защиты. Детский. Собран был лет в пять, наспех, из подручного. И он работал. Лет до сорока.

Плохая: потом начинает скрипеть.
Потому что наступает оно — сорок. Пятьдесят. Возраст, в котором человек смотрит в зеркало и думает: «Что-то не сходится». Раньше сходилось — теперь нет.

Юнг называл это индивидуацией.

Звучит как диагноз. А по сути — это просто момент, когда пора становиться собой. Не маминой дочкой. Не папиным сыном. Не удобной женой. Не хорошей девочкой. Собой.

И вот детские защиты начинают ломаться. Не потому что вы сломались. А потому что вы переросли. Курточка была хорошая, но в неё уже не лезут плечи.

Ломается всё это через что-то. Через отношения с партнёром — внезапно вы перестаёте терпеть то, что терпели пятнадцать лет. Через детей — подросток смотрит на вас так, что становится понятно: что-то с вашей жизнью не то. Через родителей — рядом с мамой вам снова шесть лет, и это уже невыносимо. И — внимание — через тело.
Потому что тело — оно всё помнит.

Тело — самый честный свидетель вашей жизни.

Оно не умеет врать. Не умеет улыбаться из вежливости. Не умеет говорить «да всё нормально». Оно просто болит. Тяжелеет. Не спит. Просыпается в четыре утра с сердцебиением, как будто вы должны кому-то денег. А вы и должны — себе.

Это, между прочим, не метафора. Это уже двадцать лет как не метафора. Хроническое подавление эмоций связано с воспалениями, с эндокринными сбоями, с сердечно-сосудистыми историями. Не я это придумал — Бессел ван дер Колк, Габор Матэ, тонны исследований. Если вы слишком долго глотали — вопрос уже не про психологию. Если вы слишком долго не дышали полной грудью — вопрос про панические атаки. Если слишком долго держали — спина в какой-то момент скажет: «Дорогая, вызывайте невролога».

И вот тут — место для надежды. Потому что без надежды это просто страшный текст, а я пишу не для того, чтобы вам стало хуже.

Тело — не только свидетель. Тело — ещё и дверь.

Через него можно вернуться. К себе. К своим чувствам. К той девочке или тому мальчику, которых когда-то очень хорошо научили глотать. И это — работает. Это видно в кабинете, это видно в группах, это видно в людях, которые приходят сжатые, как пружина, а через несколько месяцев начинают по-другому дышать. Буквально.

Грудная клетка раскрывается. Голос меняется. Лицо меняется.
Сорок-пятьдесят — не поздно. Это часто и есть то самое время. Раньше — обычно подступы. Эзотерика, марафоны желаний, очередной отпуск, после которого, как известно, нужен ещё один отпуск.

Настоящий процесс начинается тогда, когда вы перестаёте думать о себе и начинаете себя чувствовать.

Это — не быстро. Иногда — на всю жизнь. И это тоже нормально. Главная задача — не «закрыть тему». Главная задача — научиться быть с собой. И, как побочный, но самый прекрасный эффект, — научиться любить. В простом, человеческом, выживательном смысле.

Потому что любовь — это, между нами говоря, неплохая стратегия выживания. Гораздо лучше, чем глотать.
На следующей неделе мы будем работать с телом. Не «качать пресс» — пресс качайте у тренера.

А слушать.
Возвращаться. Узнавать. Понимать, какие именно детские программы оно до сих пор проигрывает, как заезженную пластинку.

И — главное — как эту пластинку наконец снять.

Присоединяйтесь. Тело знает.

А мы — наконец-то — послушаем.​​​​​​​​​​

Алекс

Праздник, яйцо, редиска и загадочная природа российского ценника

Я жил в разных странах. Видел разные экономики — большие, маленькие, северные, южные, такие, где принято торговаться, и такие, где принято стесняться. И знаете, что я заметил?

У нас, в России, есть одна особенность, которую я нигде больше в таком чистом виде не встречал.
Перед праздником у нас дорожает.

Не падает. Не остаётся на месте. Не делает скидок «к Пасхе с любовью» — а именно дорожает. Бодро. С огоньком. С каким-то даже праздничным настроением.

И — обратите внимание, это важно — дорожает не на всё.

На многомиллиардные яхты, например, цены, насколько мне известно, перед Пасхой не растут. Я бы и не заметил, если честно. Я яхты не покупаю.

У меня узкая специализация: я покупаю яйца.
И овощи. И курицу. И — внимание — клубнику (редко). И редиску, чаще.

Вот свежие наблюдения с прилавка, прямо из жизни. Редиска неделю назад стоила 150 рублей. Сейчас — 180. Клубника 🍓 в палатке была 450, сейчас минимум 550, а самая нарядная — тысяча на рынке, видимо из музея мадам Тюссо. И всё это случилось ровно к майским.

Удивительное, надо сказать, совпадение. Как будто овощи и ягоды читают календарь.
Объяснений этому, как водится, много.

Первое — спрос. Все вспомнили про шашлыки, салат и десерт, побежали — спрос вырос, цена выросла. Логично. Экономика, рынок, невидимая рука. Только вот рука почему-то невидимая всегда в одну сторону. Когда спрос падает после праздников, рука куда-то скромно убирается за спину. И ценник остаётся ровно там, куда его подняли. Странная рука.
Однонаправленная.

Второе объяснение — себестоимость. Корма, логистика, упаковка, нефтехимия. Эксперты говорят: рост 10–15%, в пиковые дни до 20%. Цифры, между прочим, ровно такие, какие я вижу глазами в палатке. Получается, экономисты с прилавком сходятся — редкий случай, когда теория и практика обнимаются.

Третье объяснение — погода. Заморозки на юге, снижение урожая. И тут уже не к кому претензии: мать-природа в антимонопольный комитет не вызывается, и протоколы на неё составлять бессмысленно.

Четвёртое — и самое интересное — праздничная логика. Куры, видимо, перед Пасхой нервничают, и от этого падает яйценоскость. Клубника, в свою очередь, перед майскими переживает, что на ней будут делать торт, и набирает в цене. Это, конечно, шутка. Но в каждой шутке, как известно, есть доля шутки, а остальное — очень меткое наблюдение.

И вот тут возникает один скромный, тихий, почти стеснительный вопрос. У нас же есть антимонопольная служба. Целая ФАС. С зданием, кабинетами, печатями. И — справедливости ради — она реагирует. Перед Пасхой ретейлерам ушли предупреждения. Перед майскими — снова предупреждения, причём с обещанием проверить, не было ли согласованных действий, и затребовать у производителей объяснения по росту оптово-отпускных цен с января. Серьёзный документ. Бумажный. Внушительный.

А ценник в моей палатке всё равно 180 за редиску.
Где-то между этим внушительным документом и моей редиской есть пространство. И в этом пространстве, видимо, что-то теряется. Может быть, конверт. Может быть, понимание. Может быть, просто бюрократическая дистанция между Садово-Кудринской и моей палаткой у дома — она физически невелика, а по эффективности космическая.

И знаете, тут хочется на минуту остановиться и сказать вещь, которую я как клинический психолог говорю на сессиях каждый день. Только теперь — себе. И вам.

Это раздражает не потому, что я жадный.

Это раздражает не потому, что я не могу позволить себе яйца, редиску и клубнику — пока ещё могу, спасибо, что спросили. Это раздражает потому, что есть особый сорт бессилия, который накатывает, когда ты понимаешь: тебя дурят, ты это видишь, и сделать с этим ты ничего не можешь. Это, дорогие мои, не про экономику. Это про базовое чувство безопасности.

В психологии это называется выученная беспомощность.

Когда живое существо много раз пытается повлиять на ситуацию, у него много раз не получается, и в какой-то момент оно перестаёт пытаться. И сидит. И терпит. И находит этому красивые объяснения. «Ну, рынок». «Ну, спрос». «Ну, такое время».

Мама. И ещё мама внутри вас. И ещё немного мамы — на всякий случай

В интернете о маме есть две позиции. Одна: «Я маму люблю и уважаю». Вторая: «На самом деле всё очень плохо».

Сообщаю по секрету: бывает и то, и другое. Одновременно. Плюс пятьдесят оттенков серого между ними — для тех, кто не выбрал лагерь.

Можно маму любить. Можно на маму гневаться. Можно любить и гневаться в одну минуту, в один разговор, в одну фразу «ты опять похудела или мне кажется». И это, как ни странно, признак здоровой семьи — а не диагноз.

В здоровых семьях гнев имеет право быть. Как и восемьдесят процентов других чувств, которые принято прятать в дальний ящик с надписью «потом разберусь».
Чувства имеют право быть. Они вообще ни у кого не спрашивают разрешения.

Вопрос не в том, какие они — правильные или неправильные. Вопрос простой: вы их понимаете? Вы слышите, о чём они вам говорят?
Потому что можно гневаться на маму — и не признавать этого.

Гневаться — и всё равно делать то, чего делать не хотелось. Звонить, когда не хочется. Соглашаться, когда внутри «нет». Молчать там, где надо говорить.

И вот тут начинается интересное. Если вы взрослый человек — а вы, скорее всего, взрослый, — то этот узор уже переехал. К партнёру. К детям. К коллегам. К себе самому, в первую очередь. Сценарий не остаётся в детстве. Сценарий ездит с вами на все семейные ужины, командировки и медовые месяцы.

Поэтому важно эти чувства распутать. Аккуратно, как наушники из кармана.

Потому что есть реальная мама — живая женщина со своей историей. А есть её архетип внутри вас — в виде вашего внутреннего критика, в виде голоса, который комментирует каждое ваше движение, в виде той части психики, которая давно уже не мама, а её проекция, поселившаяся в вас с раннего детства.

И эта часть есть у всех.

Даже у тех, у кого мамы не было. Тогда это другая женская фигура. Или мужская. Пол тут вторичен — важен факт: внутри сформировалась структура, которая теперь живёт своей жизнью и периодически дёргает вас за ниточки.
Наша задача — научиться с этой частью контактировать. Не маму любить, а её — внутреннюю — понять, услышать, иногда успокоить, иногда поспорить, иногда обнять. Это работа взрослого с собой.

И если вы никогда этого не делали — да, поначалу будет странно. Как разговаривать на языке, который вроде бы родной, но вы его не учили.

Именно этим мы занимаемся в группах. Разбираемся со своими частями. Понимаем, почему дыра в груди. Почему болит живот без причины. Почему напрягается левое плечо. Почему ноет шея — и нет, дело не в подушке.


Маленькая оговорка, важная: к врачу — обязательно. Сначала исключаем тело физическое. Если врачи разводят руками — тогда добро пожаловать в психосоматику. Тогда начинаем слушать те части, которые достукиваются через тело, потому что словами их давно никто не слушал.

Достучаться через тело — это очень важный процесс. Тело помнит то, что голова уже отредактировала.

📍 В понедельник стартует спринт «Тело знает».

Если откликается — жду вас. Будем учиться слышать те части, которые годами говорят с вами на языке плеча, живота и груди.

А вы — знаете своё тело?​​​​​​​​​​​​​​​​


Алекс