Следующие дни слились в один безжалостный комок из ошибок, выговоров, ссор с отцом. Сэм перепутал даты в договоре, нагрубил какому-то клиенту из-за огромного количества вопросов, опоздал на работу. Он звонил, писал Рене, пытался допытывать её подругу, Лиссу, но та поджала губы:
– Прости, Сэмми, но Рене попросила меня… В общем, не могу разглашать. Просто знай, что она сама не в лучшей форме и старается… Обдумать твои слова.
Сэм обречённо кивнул и вернулся в их квартиру. Многие вещи Рене остались на своих местах, будто Рэн просто ушла с утра в архив, «вернётся вечером, любит, целует». Но вечера отдавали холодом постели и пустотой кружки. Она так и стояла на столешнице, как памятник о той ссоре. Сэм сидел рядом, иногда пальцем проводил по глиняной ручке и до тошнотворной точности вспоминал каждое своё слово. На глаза наворачивались слёзы от беспомощности и собственной никчёмности. Он бесцельно слонялся по квартире, как призрак, всё ещё ожидающий своей кончины.
На пятый день приехал Уильям Уолтер. Дверь была не заперта, а потому он так беспрепятственно вошёл к сыну домой. Тот вновь сидел за столом, смотрел куда-то мимо кружки.
– Сэмюэль.
Он вздрогнул и поднял на отца потерянный взгляд. Уильям стоял в дверном проёме их кухни в чёрном пальто и строгом костюме, ожидая хоть каких-то объяснений. И Сэм дал ответ, нечёткий, слабый, унизительный:
– Она… Ушла. – голос сорвался на шёпот. – Я теряю её, пап. Уже потерял.