Да, потому что гендерная теория придумана для убогих, чтобы разделять сторонников демократии и трудовых прав.

#Алексей_Челюскин
@class_left

С днем после которого Россия стала Великой. Да, не идеальной, но великой, монументальной до такой степени, что даже сейчас повсюду есть следы этой сверхцивилизации.

Сделаем Россию снова Великой!

#Алексей_Челюскин
@class_left

Вы можете относиться к СССР как угодно, но факты от этого другими не станут.

Это самое Великое, что было в российской истории и истории всех стран бывшего СССР, так как в руководство и в экономическое, политическое развитие вкладывались все народы СССР, а не только русский. Почему? Потому что это надимперия, а не национальный проект, там была важна лояльность сверх идеи более, чем национальность. Просто так исторически сложилось что русских было больше, чем других народностей и селились они не очень компактно.

Да, не было свободы, но честно сказать где вы вообще свободу видели в XX веке, это же буквльно век модерна и глобальных проектов, так что да, там гнобили всех, кто не вписывался и вписывали абсолютно всех в сверх проекты. Столько народу угробили, это да, искренне, жаль, но ублюдки, которые после оправдывают распад СССР хуже, чем даже те, кто расстреливали невинных – вы же буквально согласны с тем, чтобы было нивелировано то, по причине чего эти люди и сложили свои буйноголовы.

Это была величайшая страна, которая дала цивилизацию и культуру всему пространству своего существования, все остановки, метро, города в их современном виде — все оттуда. Это наша Атлантида. И наша боль, что это больше этого нет, если бы это было, то не было бы ни СВО, ни гражданских войн, да в целом много чего не было.

Печально, что нынешняя Россия может лишь мечтать повторить такой размах.

#Алексей_Челюскин
@class_left

Мне нравится, что отписываются соцдемы, потому что чего бы они смогли добиться без СССР — страха западной буржуазии, что у них может быть также? Ничего. Соцдемы это спекулянты, которые обокрали работяг и рынок, но при этом кричат о собственной исключительности и величии

#Алексей_Челюскин
@class_left

Меня тут обвиняют в каком-то национализме и пытаются это стигматизировать. Мол, национализм это что-то плохое и не левое. Баа, что за мнение, что за слова — очевидно, что они принадлежат человеку, кто не знает левости, не понимает и не чувствует ее — национализм в своей сути штука безусловно левая.

Левые же аппелируют к народу, народным чаяниям и чаще всего под этим народом понимают простых людей. Так сложилось, что в России слова нация практически не используется, но по своему смыслу ему тождественно слово народ. И эта база, потому что только народ живет на своей земле, создаёт связи и трудиться, только народ претерпевает с ней, не только землёй, но и людьми на ней, все невзгоды. И никто в эти моменты не думает о каком-то глобальном мире, человечестве — их нет в этот момент, а есть ты и твоя Родина — совокупность места, людей и твоей связи со всеми ними. О глобальности в такие моменты может думать лишь капиталист с большим капиталом — деньгам везде рады, особенно большим, вот он в это «везде» и поедет, чуть что запахнет жаренным. Вот кто реальный интернационалист.

Так что выбирайте, либо вы за интернационализм и тогда буржуйчиков, либо вы за народничество и пролетарский национализм, а значит за народ.

И да, напомню, что все левые в России ведут свою историю от народников — народники не думали об интернационализме и других странах, они думали о Соединенных Штатах Европы и Азии, то есть о большой России. Так что я абсолютно в своих взглядах аутентичен российской левости.

#Алексей_Челюскин
@class_left

Я за Зеленую и Народную Россию.

#Алексей_Челюскин
@class_left

Естественные права

Многие левые вслед за либералами придерживаются концепции естественных прав человека. Это права на жизнь, собственность, безопасность и свободу вероисповедания, последнее некоторые трактуют как свободу слова.

Проблема естественных прав в том, что это права, а то есть они не могут зиждиться на самообеспечении, и всегда должно быть что-то вне их, что гарантирует их исполнение. И так как эти права «естественные», то это значит, что они неотчуждаемы, то есть вечны, и если это так, то их гарант должен быть таким же «естественным», то есть вечным, потому что в противном случае эти права перестают существовать, становясь временным явлением, которое зависит от сиюминутности настроений в обществе, они перестают быть естественными.

Права, которые обеспечивают же сами себя, — это нонсенс, потому что это вынуждает доказывать их существование заново снова и снова при каждом конфликте, то есть противоречит самой логике права как системы.

Таким образом, на роль гаранта этих прав подходят лишь 2 субстанции:

1. Бог — потому что он считается всесильным и вечным,
2. Государство — потому что оно всесильно по отношению к конкретному человеку.

Бог — плохой гарант не только для левых, но и вообще, потому что в него возможно только верить, но нельзя знать, что он есть. Соответственно, все права, что ссылаются на него, работают лишь только в том обществе, где все верят в одинакового Бога, а в нашу информационную эпоху и уже давнишнюю эпоху интеграции мира и взаимопроникновения культур и развитого образования — такое почти невозможно представить.

Остается только государство, но не всякое, а только то, которое не является демократическим.

Почему?

Потому что демократия считает себя вправе менять все в обществе, а значит, и вправе в угоду демократически принятого решения менять и право. Выходит давнее противоречие между демократией и правом, которое отмечали многие мыслители. Если мы считаем, что есть права, которые невозможно отменить демократическим решением, то это значит, что в сфере того, что не может быть изменено демократией, — демократия отсутствует, ее нет там. Если же мы считаем, что демократическим решением можно пересмотреть все, то естественные права перестают быть естественными, потому что их можно отменить.

Конечно, можно сказать, что здесь нет проблемы, но вот какая штука, что если условием существования демократии многие левые признают естественные права, которые не могут быть отменены даже самой демократией, то получается, что в самой своей сути демократия зиждется на недемократических мерах. Однако на чем она тогда зиждется, если не на демократии? Кто является сувереном, который гарантирует естественные права, а значит, и существование демократии?

Народ не может это гарантировать, потому что народ — это множество, а множество никогда не едино, то есть оно не может консолидированно давать гарантии, всегда будет кто-то против. Значит, гарант всегда один — этот гарант тот, кто обладает полнотой власти. Да, он может ориентироваться на большинство, чтобы не утратить легитимность, но в то же самое время он и ограничивает это множество, не давая ему отменить демократией то, что ее обеспечивает, то есть естественные права.

#Алексей_Челюскин
@class_left

Этика и капитализм

Совершенно глупо и безнадежно утверждать, что экономика — это Божечка из шкатулки или ларчика, который есть всегда и неизменен в своей сути, о чём нам бесконечно рассказывают либералы или какие-то их вариации. Экономика — всегда люди, а значит, и их деятельность. Люди живут в конкретную эпоху, которая рождает свою культуру, свои предрассудки и предрасположенности. Эти же эпохи рождают и ограничены конкретными материальными возможностями своего времени, что перекликается и с географией каждого конкретного народа, и с его культурными особенностями, которые, правда, по мере развития технологического прогресса чем дальше, тем всё меньшую роль играют.

Если брать более ранние периоды, то мы обнаружим, что средневековое государство Корея имело только государственную торговлю. А первый опыт государственного вмешательства в экономику, который мы можем назвать социализмом, был в Древнем Египте, когда они додумались создать государственные хранилища зерна на «чёрный день».

Всё было уже, и, как видно по этим акциям «неправильной экономики», человечество не закончилось, наоборот, где-то оно добивалось существенных высот. Потому нет правильной и неправильной экономики, нет её абсолютных правил — есть лишь условия, к которым каждый приспосабливается в силу своих особенностей.

Говоря же про капитализм, нельзя не вспомнить, что даже с точки зрения его апологетов он саморазрушаем, и для него это процесс очищения.

Но почему вообще ему нужен этот процесс очищения?

Потому что капитализм — это про свободный рынок, но он может быть свободным лишь тогда, когда ему есть куда расширяться. Когда пространство занимается полностью, наступает потребность в перераспределении ресурсов, и либо это происходит в результате очередного кризиса, либо экономические акторы сами начинают действовать неэкономическими методами, то есть насилием, политическими интригами и всем тем, что отрицается либералами, но от этого не перестаёт находить своё место в реальном мире.

Зная это и если подумать логически, то это значит, что когда-то была эпоха, которая запустила этот цикл и этим создала капитализм. Была эпоха, когда ресурсов было достаточно много, чтобы рынок долго оставался свободен. Но мы знаем, что после распада Римской империи и в Средние века Европа — это захолустье мира. Европа была сродни современной Африке по своему благосостоянию, как же тут мог начаться капитализм и такая эпоха?

Я думаю, что вы знаете ответ: это эпоха Великих географических открытий, когда обнаружилось столько новых ресурсов, что свободный рынок просто не мог не начать свой бесконечный цикл — тогда колесо капитализма в первый раз сделало свой оборот.

Но это же показывает, что экономика и её модели — более чем вещь историческая, которая имеет свой контекст со всеми вытекающими особенностями. И это то, что позволяет нам говорить об ограниченности капиталистической модели сейчас, когда новых рынков не осталось, когда инновации начинают внедряться медленнее, когда в целом для их разработок уже недостаточно одного гениального парня, а нужны целые исследовательские группы или целые дата-центры, которые поддерживаются целыми штатами сотрудников, что делает это всё более и более дорогим удовольствием.

Непонятно, что будет после. Шумпетер считал, что всё так или иначе идёт к тому, что можно было бы назвать социализмом. Демократические социалисты с этим согласны, что капитализма в перспективе не будет и что более важно, что сам капитализм не этичен. Его антиэтичность видна всем, кто понял механизм его возникновения и развития — он всегда занимает ресурсы, время, людей, деньги и других, концентрируя это и прокручивает их до тех самых пор, пока это не перестаёт быть возможным. Он забирает перспективы развития у одних, подталкивая других, а заставляя других драться за оставшиеся крохи, как наркотик вынуждая заражённых ещё за хотя бы одно мгновение чувства успешного успеха. В конечном итоге все оказываются в одной выгребной яме и всё начинается по новой.

Это не этично, потому что создаёт антагонизм всех против всех, который лишь в относительно сытые времена имеет цивилизованный вид, а далее опять-таки ввергая всех в войну варварства. Для демократического социалиста отсутствие прав частной собственности, прав извлечения ренты предпочтительнее и цивилизованнее, чем затишье перед бурей, а главное, эти меры ещё более этичны, чем оно рациональны — ведь стабильное и предсказуемое развитие с общественными благами и правами собственности способствует развитию более человечных отношений между людьми и человеком с обществом.

Почему гражданская война после апреля 1917 года была неизбежна?

Обычно, говоря о событиях 1917 года, у нас концентрируется внимание исключительно на Петрограде, где в самом деле было много событий за относительно короткий промежуток времени, однако концентрация на одном городе, пусть и важном, а главное — столице, приводит к искажению и непониманию тех процессов, которые были куда глубже и решались в провинции.

После Февральской революции, то есть в марте — апреле, когда царская центральная власть пала, а соответственно и местные начальники в регионах утратили свою легитимность, стихийно стали возникать не только Советы, но и КОБы. Про первых все знают, и мы к ним ещё вернёмся, так что перейдём сразу ко вторым.

Это были силы низовой самоорганизации, где в основном лидерами были кадеты, но в них входили и эсеры, и меньшевики, и некоторые большевики. Они так и расшифровываются — Комитеты Общественной Безопасности — и ставили перед собой +/- те же задачи, что по итогу делали Советы: обеспечение властных функций на местах, организация быта и экономики, предотвращение разрухи и беспорядков. Однако разница была в форме легитимации, которую избрали эти два органа. Если Совет ориентировался на легитимацию через низы, то есть непосредственно на тех, кто в настоящее время находился в их поле деятельности, то КОБы ориентировались на центральную власть и писали Временному правительству с просьбой признать их своими представителями на местах. Однако временщики решили опираться на старые механизмы власти и сделали ставку на городские думы. В итоге КОБы распались, потому что наверху их видеть не захотели, а внизу инициативу уже перехватывали Советы.

Как Советы решали вопросы на местах?

Очень просто. Это можно назвать монгольским или гуннским методом выжженной земли, когда Совет объявлял себя советом рабочих или солдатских депутатов — иногда граница была очень условной — и, легитимировав себя через людей с ружьями, требовал себе дань для защиты революции, защиты трудового народа или чего-то такого. Если дань не давали добровольно, то её реквизировали. Так удалось на время перекрывать текущие вопросы, усилить легитимность Советов как органов, которые могут решать текущие проблемы, но, разумеется, в стратегическом отношении проблем становилось больше, потому что часть капитала бежала, кто-то занимался саботажем, в результате чего кормовой базы для такой монгольщины становилось всё меньше, и Советы начинали выходить за собственные региональные границы, а чтобы это всё не переросло в перестрелку между двумя Советами солдат, которые вооружены и могут друг друга покалечить, — они попытались создать Надсовет, который бы решал споры между двумя равнозначными акторами.

Однако у этого Надсовета была проблема: он имел очень ограниченную легитимность и, в сути, не имел своего силового аппарата, что делало его попытки навязать обязательность своего решения очень условной. В сути эту проблему удалось решить лишь большевикам за счёт того, что, проникнув в большинство Советов, они ориентировались уже не столько на местные взгляды, а на взгляды партийного центра, соответственно реализуя его волю.

Гражданская война в таком положении дел была неизбежна, потому что, как только Советы стали разрастаться, они стали выходить за собственные регионы, стремясь ко всё большей легитимации за счёт решения местных проблем, но при этом ресурсов становилось меньше. При этом не все оказались под большевистским руководством и соответственно ориентировались не на центр и общую координацию, а на свои силы, что делало конфликт неизбежным. Впрочем, это было отчасти даже выгодно, потому что Советы, объединённые общей волей, могли использовать для передела ресурсов и собственности те, кто не входил в их объединение. Хотя они, эти некоординированные Советы, довольно быстро из-за пассивного противостояния с более мощной координированной машиной утрачивали власть, и на их месте возникали белогвардейские или национальные формирования, которые в сути решали те же вопросы, что и Советы, и, как правило, теми же методами.

Собственно, здесь можно отметить, что партия большевиков выступила как суверен: она им стала в силу наибольшей организованности, стратегического видения будущего и системности. Это был коллективный суверен, но не как народ, который имеет разное мнение и способы решения одних и тех же проблем, а суверен, который имеет внутри себя структуру, имеющую единые правила и ориентир. Вот отличный пример суверена.

#Алексей_Челюскин
@class_left