Я безумно умилилась этим тянущим корешок к плакатику Пеньком
Порция немного шизосказочной зарисовки

✨✨✨
Андрей заснул прямо в одежде, поверх колючего одеяла, съехал по спинке дивана и уткнулся носом в Мишино плечо. В комнате было холодно — отопления ещё не дали, а за окном колючий осенний ветер гонял по асфальту сухие листья. Горшок развалился на диване, курил в потолок и машинально поглаживал большим пальцем татуировку на предплечье.

Медленно водил по контурам свежего рисунка.

Андрей засопел над ухом, волосы, смешно торчащее ёжиком, щекотали Мишину ключицу. Горшенёв скосил глаза, разглядывая спящего Князя.

Чёрт, ну до чего же он... другой во сне. Такой мягкий. Беззащитный. Ресницы трогательно чуть подрагивают. Губы приоткрыты. Сопит тихонько, как ребёнок.

Миша затянулся и подумал — в который раз — о том, как ему повезло.

Вот лежит рядом человек. До жути талантливый. Столько историй из своей светлой головушки достал, такой мир придумал, столько персонажей нарисовал. И Пня этого — тоже он. Сам придумал. И Миша тогда посмотрел на рисунок и сказал: «Набью его». Андрей улыбнулся — тепло так, благодарно.

А теперь Миша лежит и думает: а зачем он вообще Андрею?

Ну правда. Андрей сам по себе целый. Он — источник. Из него прут и стихи, и сказки, и образы. Ему никто не нужен, он сам всё может. А Миша... что Миша? Голос громкий, ну кто-то считает его харизматичным — да, это есть. Но Андрей и без него был бы Андреем. А Миша без Андрея — кем?

Он затушил сигарету и на мгновение прикрыл глаза.

И вдруг руку тронуло странное спиралеобразное тепло.

Миша открыл глаза и увидал, как по его предплечью прошлась рябь, рисунок расплылся, потом собрался и вдруг глазастый пень заморгал. Контур рисунка переплыл вправо, потом влево и стал подниматься. Показалась копна волос, и длинные-длинные корни расползлись по руке. Пень. Живой, настоящий. Неуклюже перевалился через край рисунка, зацепился корешком, чуть не упал, но выправился, уселся на Мишиной руке, там где было его законное место, и стал поболтывать корешками.

— Ну и накурил, — голос у него был скрипучий, но весёлый, как половицы в старом доме. — Мы тут задохнёмся, Горшок. Сколько можно дымить-то, а?

Миша удивлённо глазел на него.

— Ты?..

— Я, Горшочек, я. Не узнал? Вроде сижу у тебя не день не два, а глядишь будто и не узнаешь.

— Так ты ж!.. Ты чо вылез? — взбрыкнул Мишка, но тут же остановил себя, не желая беспокоить сладко спящего Князя.

Пень завозился и стал подползать повыше.

— Так грустно мне, скучаю...

Миша моргнул.

— Ты ж на мне сидишь. Куда тебе скучать?

Пень закатил глаза — настолько выразительно, насколько это вообще возможно для существа из коры и мха.

— Ой, глупый ты человек. Я, может, и сижу на тебе, а душа-то моя... — он вздохнул и перевёл взгляд на спящего Андрея. — Душа-то моя к создателю тянется.

Внутри у Миши что-то неприятно сжалось.

— К Андрюхе, что ли? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Пень переполз с Мишиной груди и оказался рядом с Князем, потянулся корешком к щеке.

— К нему, — кивнул Пень, и голос его вдруг стал мягким, тёплым. — Он же меня придумал.

И тут Миша увидел, как Пень двинулся в сторону Андрея — целеустремлённо, радостно, будто там его дом. И внутри у Миши всё оборвалось.

Уходит.

Конечно. Всё, что создал Андрей, уйдёт к Андрею. И этот маленький лесной житель, которого Миша полюбил и пожелал не расставаться никогда, — удирает.

— Стой! — вырвалось у Миши раньше, чем он успел подумать.

Он схватил Пня — широкой ладонью, не грубо, но стремительно. Существо оказалось невесомым, лёгким, как пучок сухого мха. Пень пискнул от неожиданности и завозился.

— А ну! Пусти! К Андрею хочу! Андрей! Андрей! — завопил он.

— Цыц! — зашипел Миша, косясь на спящего Князя. — Не ори, дурак. Разбудишь.

Он разжал ладонь, но Пня не отпустил — переложил обратно на свою грудь, подальше от Андрея. Шумно выдохнул, чуть не сметая дыханием нахохлившегося сказочного жителя.

Пень насупился, обиженно поджал корешки.

— Ты чего хватаешься? — проворчал он. — Я ж только...

— Только что? — перебил Миша глухо. — Сбежать хотел? Свалить. Я что для тебя — койка-место, перевалочный пункт?

Он осёкся и отвернулся, уставившись в стену. Самому стыдно стало — за этот срыв, за эту детскую обиду. Но было больно. По-настоящему.

Пень перестал дуться. Помолчал. Потом осторожно подполз ближе. Его гибкие корни сделали что-то похожее на поглаживающее утешение по Мишиному пальцу.

— Горшок, — тихо позвал он. — Ты чего?

Миша молчал.

— Я ж не насовсем. Я на минуточку. Погреться. Но жить-то я у тебя буду. Здесь, — ткнул корешком по Мишиной руке. — Мне и с тобой нравится. Очень нравится. Ты хороший.

Миша перевёл взгляд на Пня. Маленький дух смотрел снизу вверх — серьёзно, без тени насмешки.

— Он тебя для меня рисовал, — сказал Пень просто. — Понимаешь? Так какой же ты перевалочный пункт? Ты — конечная остановка, Горшочек.

— Я просто погреться, — повторил Пень тихо. — У него под ладошкой полежать. Ты ж не против? Я быстро. А потом обратно.

Миша выдохнул. Кивнул.

— Ладно, — прохрипел он. — Иди уж. Погрейся.

Пень просиял. Добрался до ладони Андрея, что лежала на Мишиной груди. Остановился на мгновение, оглянулся на Мишу — будто спрашивая разрешения в последний раз.

Миша кивнул ещё раз.

И Пень юркнул Андрею под ладонь.

Замер там. Свернулся клубочком. Маленький, лёгкий. И затих. Пригрелся.

Князь во сне чуть шевельнулся, брови его разгладились, и губы тронула едва заметная улыбка.

Миша смотрел на них — на спящего Андрея и на довольного Пня, спрятанного в его ладони, — и чувствовал, как внутри что-то разжимается. Отпускает.

Он осторожно, почти не дыша, накрыл своей большой ладонью ладонь Андрея. Сверху — Мишина рука, под ней — Андреева, а там — Пенёк, спрятанный в тепле, как в домике.

---

Миша, продрав усталые веки, удивился: как это он не заметил, как уснул?

А проснулся он от ощущения взгляда.

Медленно, ещё не до конца выплыв из дрёмы, Миша приоткрыл глаза — и встретился с голубыми глазами Андрея. Князь уже не спал. Лежал всё так же, уткнувшись носом в Мишино плечо, но глаза были открыты. Ясные, светлые — как редкое осеннее небо. И смотрел он прямо на Мишу.

За окном уже начинало светлеть. Робкий рассвет пробивался сквозь занавески, рисуя на полу бледные полосы.

— А мне интересный сон приснился, — тихо сказал Андрей. Голос у него был хрипловатый спросонья, но тёплый.

Миша замер. Сердце гулко стукнуло.

— И мне, — ответил он осторожно.

Андрей медленно, очень медленно повёл рукой по Мишиному предплечью — туда, где зеленела татуировка.

Кончики пальцев скользнули от локтя до длинной узловатой кисти, задержались на выступающих костяшках, обвели большим пальцем грубую мозоль. Потом двинулись выше, щекоча, пуская мурашки.

Оба не дышали, боясь спугнуть этот момент. Андрей водил по рисунку снова и снова — по кругу, по линиям. Его ладонь была тёплой. Очень тёплой.

Андрей резко, будто решившись наконец, крепко обнял Мишу, прижался всем телом, зарылся носом куда-то в шею. Миша почувствовал, как часто бьётся сердце Князя — или, может быть, это его собственное колотилось так громко.

— Андрюх?.. — выдохнул он.

Князь чуть отстранился, приподнялся на локте, заглянул Мише в лицо. В голубых глазах стояло что-то такое, от чего у Миши внутри всё сжалось и разжалось одновременно.

Андрей поцеловал его в щёку — тепло, мягко, нежно. Задержался губами на пару секунд дольше, чем нужно.

А потом Князь наклонился ещё ближе, к самому уху, и тихо шепнул:

— Мишка... Это я без тебя был бы никем.

И тут же — легко, едва касаясь, пробуя — чмокнул в губы.

Тепло разлилось по Мишиной груди.

Андрей также быстро отстранился. Миша смущённо обнял Андрея в ответ и притянул обратно к себе, под колючее одеяло, в тепло.

Андрей тихо рассмеялся, прижимаясь ещё теснее. Кажется, он снова закрыл глаза.

За окном разгорался рассвет. В комнате по-прежнему было холодно, но под одеялом, где лежали они вдвоём и где где-то между ними, невидимый, дремал маленький сказочный хранитель, было жарко, как в июле.

Миша устало глянул на собственную руку. Пень был на своём законном месте, продолжая улыбаться им.

Стук в дверь ощутился ударами по черепной коробке. Тодд вскочил и чуть не скатился с кровати. Понадобилась пара мгновений, чтобы осознать себя в пространстве.

Стук повторился — тихий и даже робкий.

Тодд напряжённым зверем подкрался к двери и опасливо приоткрыл, хотя сообразил, что его осторожность глупа: дверь он не запирал, и любой мог ворваться. А этот приличный человек за дверью ждал, пока его впустят.

На пороге стоял молодой мужчина с извиняющейся, но весёлой улыбкой.

— Прошу прощения, я не хотел беспокоить, но сами понимаете — приказ. Мы и так с вами задержались, уж день на дворе.

— Какой час? — спросил цирюльник, дивясь тому, что ему есть дело до времени.

— За полдень перевалило, господин. Позвольте, я пройду?

Тодд быстро оценил этого человека. Холёный, чистый. «Мальчик» — он не был настолько юн, но почему-то это слово родилось в голове Тодда само собой. Аккуратная короткая стрижка, рубашка с пышным жабо и брошкой-камушком. От него исходил сладкий аромат — не то масел, не то духов. Цирюльнику это напомнило запах помады для волос, которую использовали в Лондоне: сандал, розовая вода и что-то ещё, неуловимо знакомое. Так пахли джентльмены, приходившие к нему бриться. Те, кого он потом убивал.

Тодду стало дурно. Он отошёл от мужчины к открытому окну.

Евгениус тем временем щёлкнул замочком саквояжа и выудил длинную метровую ленту, выжидающе поглядывая на гостя.

Тодд, морща лоб, понял, что стоит без рубашки. Раздражение поднялось к горлу. Руки сами собой сложились на груди, поплотнее прижимаясь, закрываясь. Он с укором посмотрел на «мальчика». А тот, к его чести, сделал вид, что не замечает многочисленных уродливых шрамов.

— Позвольте, — лента скользнула с его шеи, он сделал шаг.

Евгениус умело снимал мерки и, бубня цифры под нос, быстро записывал их в маленькую книжечку.

— Чёрный, с воланами… — задумчиво протянул он, делая пометку.

Суини, весь напряжённый, даже старающийся не дышать, переспросил:

— Что?

— Цвет. Какой предпочитаете? Думаю, вам к лицу чёрный или тёмно-синий.

— Без разницы. Мы закончили? — Тодд отошёл и быстро оделся.

— Ну как же? — Евгениус не спорил, но утверждал мягко, укладывая вещи. — Одежда должна подчёркивать достоинства и скрывать недостатки.

Косые и размашистые шрамы под рубашкой от этих слов зачесались. «Скрыть недостатки». Тодду было всё равно, какого цвета и в сколько слоёв будут воланы, — главное, чтобы скрывало.

— Его Светлость, например, тоже, как и вы, сначала недооценивал важность удобства и красоты одежды. Но Баронесса быстро привила нашему Господину чувство вкуса.

Тодд быстро глянул на портного, но тот уже был у выхода. Остановившись, повернулся, кивнул и бросил:

— Через два дня будет готова первая. Если что-то не понравится — переделаем.

И вышел.

–––

Утро у Барона тоже выдалось нелёгкое.

Он до глубокой ночи зарылся в бумагах, подсчитывая расходы на ведение хозяйства за последние три месяца. Забросил — и теперь пришлось напрягаться. Проснулся поздно, с раскалывающейся головой, и теперь лежал с примочками на лбу и проклинал свой возраст.

— А чего ты хотел, мой друг, — со знанием дела заключил Альберт, встряхивая бутыльки и капая в широкий кубок. — Мы не молодеем… Но ты бы пил чуть меньше.

— Но-но, поговори мне ещё! — прикрикнул Барон, хватаясь за голову.

Альберт, личный его лекарь, да и давний хороший друг, нисколько не обижался на такие эмоциональные всплески.

— Да к чёрту! А что мне — жить надо красиво, со вкусом. И так помрём.

Альберт в этот момент выкапал нужные капли, перемешал, позвякивая ложечкой о край кубка, и протянул Господину. Анри страдальчески закатил глаза, но принял гадкий напиток.

— Кстати, о смерти… Как там поживает твой ино… мирный гость? Более на тебя не прыгал?

Откашливаясь, Барон, шипя и сплёвывая от горечи, выдавил:

— Куда он денется. Нет, не кидался, успокоился. Да он вообще тихий, ручной почти. — Анри подозвал на помощь Альберта, чтобы тот взбил подушку, на которой он возлежал. — Вот думаю, прикидываю, когда ему игрушку его отдать.

Альберт не понял.

— Про бритву его. Обещался ему отдать, но как-то… Вскроется — боюсь, или меня, или кого угодно здесь.

Альберт, удобно устроив Анри, отошёл и задумчиво поправил воротник светлого камзола.

— Всё-таки в нём не уверен… Рано ты его на свободу выпустил? Посидел бы ещё чуток.

Лицо Анри исказило сожаление. Да, он тоже об этом думал. Но уже сделано. Решил, что свободу дарует. Уж слишком он был тогда… Жалким не назовёшь — отчаянным? Как бы эта сострадательность не вышла боком для привычного быта баронского дома.

Отпихивая второе одеяло, Анри махнул рукой, показывая, что не намерен больше об этом говорить.

— Всё, иди. В сон меня клонит, не спал я почти. Если какие вопросы — к Иринушке. А коли с ним… — Анри сказал это слово с нажимом, обозначая, про кого он, — …то под стражу, понял? И не помните мне его. Мне его ещё ко двору везти.

Улёгшись и пробубнив это в пышные подушки, он раскинулся на широченной кровати, ожидая спасительного сна.

В тот день, как потом под вечер докладывал начальник охраны, ничего не приключилось. «Гость» почти не выходил из комнаты. Про наложение на себя рук речи тоже не шло. Иринушка, добрая душа, приносила и тем самым проверяла его: поздний завтрак, обед — и скоро пошлёт кого другого ужин отнести, так как сама она сегодня в город едет по делам хозяйственным.

Анри, чувствуя себя чуть сноснее, кивнул.

Его упитанная рука потянулась за бритвой. Взвесила. Анри снова спросил себя: готов или ещё рано? И отложил острый инструмент, а сам взялся за любимый альбом, продолжая прибывать в кровати.
–––
Так и потекли дни.

Состояние Барона на другой день улучшилось — настолько, что он с доселе не свойственным ему удовольствием поехал в город для смотра фурнитуры для шубки и для поиска мастера,в помощь Димитрию, искусного в работе с капризной шкуркой мираджика.

А Тодд оставался в комнате. Глядел в потолок, обдумывая и передумывая прошлое, настоящее и порой будущее. Куда ни посмотри — всё казалось мрачным и бесцветным. Его клонило в сон, но он боялся засыпать ночью: ведь именно когда он оставался в темноте, ему виделись их лица, слышался шорох, а потом скрежет.

Поэтому Тодд в эти дни взял себе в привычку отсыпаться по утрам или днём, чтобы ночью бодрствовать. Но скука его выматывала, и на третий день своего собственноручного заточения он бесшумно вышел в коридор.

На дворе стояла глубокая ночь. Слабый свет масляных светильников дрожал на камнях, отбрасывая длинные тени.

Дойдя до лестницы, что вела и вверх — откуда шёл рассеянный свет, — и вниз — где было куда менее приветливо, — Тодд услыхал тихие голоса. Из-за двери, которую он приметил ещё в тот день, когда шёл сюда с ключницей, разносилась приглушённая речь.

— …А я говорю, дай…

— Да прекращайте спорить, дай ты ему колоду. Ночь длинная, этот небось совсем издох там у себя, как мышь сидит.

— Это нам и хорошо, не надо по территории обхаживать, искать. И ты это брось: если он подохнет, Барон нас самих четвертует, и мы следом за этим отправимся к праотцам…

Тодд двинулся дальше. Тишина такая, что он слышал собственное дыхание. Коридор вывел к широкой арке. За ней угадывалось просторное помещение. Тодд шагнул внутрь.

И замер.

Библиотека.

Высокие стеллажи уходили в темноту, и лунный свет, падавший из высокого окна, серебрил ряды кожаных переплётов. Книги. Десятки, сотни книг. Пахло пылью, старым пергаментом.

Тодд залюбовался.

Он любил книги. Любил читать. Когда-то, в другой жизни, до каторги, до непоправимого, он держал у себя томик Шекспира и потрёпанный сборник сказок — тот самый, откуда была история про Баярда. Он читал их жене Бетти, читал для себя, читал маленькой доченьке, что ещё не могла понять всей прелести книг, но прислушивалась к отцовскому голосу.

В сумраке было не разобрать названий. Суини оглянулся и тут же на столике приметил оплывший огарок свечи. Он взял его и вышел в коридор. Там, на стене, горел масляный светильник. Тодд поднёс фитиль к пламени — и огарок занялся ровным, спокойным огоньком. Теперь можно было возвращаться к книгам.

Он сел в кресло, поставил свечу на стол. И открыл первую заинтересовавшую книгу.

Это был бестиарий. Тяжёлый том в кожаном переплёте, с иллюстрациями на каждой второй странице. Тодд листал медленно, вглядываясь в рисунки: зубастые, клыкастые, глазастые скалились с каждой страницы. Под каждым рисунком — короткое описание, написанное от руки.

Тодд провёл пальцем по строчкам. Почерк показался знакомым — он видел такие же буквы на табличках в трофейной. Барон сам вписывал заметки в книги?

Он перевернул ещё страницу. Новая тварь — рогатая, крылатая, с длинным змеиным телом. Подпись гласила: «Дракон малый, горный. Поймать не удалось. Ушёл в туман. Вернуться с сетью».

Тодд вдруг поймал себя на том, что ему интересно. Не просто занять ум, не просто убить время — а по-настоящему интересно. Что это за мир, в котором обитают такие существа? Что это за люди, живущие рядом с такими тварями, и что за человек, который охотится на них и записывает свои неудачи с пометкой «вернуться»?

Он читал дальше. Свеча оплывала, ночь тянулась, а Тодд всё сидел в кресле, переворачивая страницы. И где-то между строк не заметил, как приоткрылась дверь.

Не услышал тяжёлых шагов по каменному полу. Он ощутил чужое присутствие только тогда, когда рядом уже стоял Барон — руки сцеплены за спиной, поза расслабленная, домашняя.

Они встретились взглядами.

Тодд замер. Свеча будто тоже не ожидала — дрогнула. Анри смотрел на ночного гостя с каким-то странным, снисходительным интересом.

— Не спится, цирюльник? — спросил он негромко. Голос звучал хрипловато, с ленцой и весёлостью.

Тодд не ответил.

Анри перевёл взгляд на книгу в руках. Узнал переплёт. Коротко промычал.

— Бестиарий. Один из любимых. Я его сам делал. — Он кивнул на раскрытую страницу. — Этого, кстати, так и не поймал. Ушёл, гад. До сих пор обидно.

Тодд опустил глаза на рисунок — болотный дракон, изогнувшийся в тростниках. Потом снова поднял взгляд на Анри.

— Ты охотился на драконов?

— На маленьких, — Анри усмехнулся. — Как видишь, безуспешно. А на больших я даже не решился. Но всему своё время.

Он обошёл кресло и сел в соседнее. Потянулся, зевнул, потёр переносицу. Выглядел он уставшим, но не раздражённым. Скорее — как человек, который рад, что ночью нашёлся кто-то, с кем можно поговорить.

— Я смотрю, ты обживаешься, нашёл себе дело, — сказал он, кивая на книгу. — Это хорошо. Книги — они… помогают. Когда я только стал Бароном, я тоже ночами читал. Всё подряд. Чтобы отвлечься.

Тодд молчал. Но что-то в этих словах отозвалось. «Чтобы отвлечься». Он понимал это. Слишком хорошо понимал.

— Я не думал, что здесь есть библиотека.

— Есть. И она в твоём распоряжении. Я же говорил.

— Не шутка?

— Я вообще редко шучу, — Анри усмехнулся. — То есть я шучу часто, но обычно я серьёзен. — И Анри снова рассмеялся.

Тодд не ответил. Но уголок его губ чуть дрогнул. Барон откинулся в кресле и стал оглядывать свою библиотеку, будто в первый раз видел.

Вначале они молчали. Тодд взял другую книгу и изредка шуршал страницами, читая. Барон, сидевший спокойно, стал ёрзать и всё чаще кидать выжидающий взгляд на гостя. И наконец, не выдержав молчания, выставил претензию:

— Ну ты хоть вслух читай. Мне тоже интересно.

Тодд глянул из-под пушистых бровей, миг помедлил и, прокашлившись, стал осторожно зачитывать. Прочитав абзац, он остановился, глянул на Барона, а тот всё это время не спускал с него глаз.

— Так. Продолжай. — Полная рука нетерпеливо взметнулась.

С каждой строчкой Тодд всё увереннее и увлечённее читал. Взгляд Барона стал, наоборот, подстёгивать, а не напрягать.

Книга была по истории объединения восточных и западных земель, о правителях-самодурах и Колдунском вопросе. Тодд читал и не мог поверить, что серьёзная политика соседствовала со словами «Вампирское лобби», «Право вурдалаков» и «Профсоюз гоблинов-рудокопов».

— Правда, цирюльник, живут! И упыри, и эльфы, и сирены… Ой, знал я одну малышку… Но не об этом. Да! Живут! У вас нет? Да как так? Как вы там скучно живёте! — Анри смеялся, а Тодд не сумел остаться хладнокровным, и на его лице заиграли мышцы — столько, сколько не было задействовано с самого появления в стенах этого замка.

Книга была отложена. У них выходил самый настоящий диалог. Тодд включился в разговор да так, что заговаривал Анри, и тому оставалось лишь играть бровью, не в силах парировать.

Они просидели до того как за оконо стало светать. 
Поговорили про отличие их миров, и про охоту, и про то, что Анри обязательно покажет Тодду здешний разномастный контингент. Пару раз они замолкали, и это молчание не было неловким. Свеча догорела до основания, когда в дверь в третий раз заглянул старый Генрих.

— Господин, — прошамкал он, щурясь, — утро уже. Вы сами приказали вас поутру разбудить и напомнить о поездке к Восточной башне.

Анри, отмахнувшийся первые два раза, понял, что дела не терпят отлагательств, и нехотя поднялся, потянулся до хруста в суставах.

— Ладно. Старик не оставит меня в покое. — Он кивнул Тодду. — Позже договорим.

И вышел. Тодд ещё немного посидел в кресле, глядя на потонувший в воске фитиль.

---

Так и повелось.

Почти каждую ночь они встречались в библиотеке. Анри приходил не всегда — иногда его задерживали дела, иногда он, видимо, просто спал. И Тодд стал ловить себя на странном, непривычном ощущении.

Он садился в полюбившееся кресло, раскрывал книгу — и ждал. Не то чтобы нарочно. Он читал, листал страницы, разглядывал иллюстрации. Но слух его, помимо воли, ловил каждый звук в коридоре. Шаги. Скрипы. Даже ветер, хлопнувший ставней, заставлял его поднять голову.

Если шаги раздавались — тяжёлые, уверенные, баронские — он возвращался к книге, не подавая виду. Если шаги проходили мимо — он переворачивал страницу и говорил себе, что ничего он и не ждал.

Но когда Анри не приходил, Тодд читал меньше. Он задумчиво глядел на пустое кресло, которое облюбовал Анри. Не то чтобы он расстраивался. Это слово было слишком громким для того, что он чувствовал. Скорее — что-то тихое, едва заметное. Как заноза.

Он не называл это. Он вообще не думал об этом прямо. Просто однажды, когда Барон не пришёл третью ночь подряд, Тодд поймал себя на том, что не может сосредоточиться на книге. Строчки расплывались перед глазами. Он перечитал один и тот же абзац трижды — и не понял ни слова.

Тогда он закрыл книгу. Посидел в тишине.

Потом встал и пошёл по этажу. Нет, он не ждал наткнуться на Барона. Просто… просто.

Просто спина затекла. Просто ноги сами несли его по коридору.

Он прошёл весь второй этаж. Шёл и глядел на каждую закрытую дверь, и где-то на краю сознания возникал вопрос: здесь? Или нет?

Он не знал, где покои Барона. За всё время, что он провёл в замке, он ни разу не поднимал этот вопрос. Барон всегда приходил к нему сам — на завтрак, в трофейную, в библиотеку. А он… он не интересовался. Не спрашивал.

Эта мысль отчего-то расстроила его.

Он подошёл к лестнице. Вверх или вниз? Внизу было темно и неприветливо, с третьего этажа шёл слабый тёплый свет.

Он пошёл вверх.

Третий этаж встретил его тишиной и богатством. На полу — ковры, приглушавшие шаги. На стенах — картины со знакомым стилем письма, изображающие смешных и жутких персонажей. Двери здесь были выше и массивнее, с резными наличниками и бронзовыми ручками. Пахло деревом, воском и чем-то ещё — едва уловимым, знакомым.

Тодд остановился. Он не знал, куда идти дальше. Но что-то внутри него — тихое, невысказанное — подсказывало: где-то здесь. Где-то за одной из этих дверей.

Он не постучал. Не окликнул. Просто постоял в тишине коридора, глядя на закрытые двери. А потом так же тихо, как пришёл, развернулся и спустился обратно.

–––
Тодд, как обычно, после полуночи вышел из комнаты. Он уже знал дорогу наизусть: поворот, ещё поворот, арка.

У входа в библиотеку он столкнулся с Бароном.

Анри стоял, прислонившись плечом к косяку, и явно ждал. На лице — довольная, почти мальчишеская улыбка. Он выглядел иначе, чем в прошлые ночи: свежий, оживлённый, в выходной рубахе с расстёгнутым воротом.

— О! — воскликнул он, заметив Тодда. — А я уж думал, ты сегодня не придёшь.

Они вошли внутрь. Анри сегодня был в ударе: рассказывал, что шубу успеют дошить к срокам, что Евгениус превзошёл сам себя, что Восточную башню наконец-то начали ремонтировать по-настоящему — зодчий перестал тянуть и взялся за дело. Голова не болит, настроение отличное, и вообще — жить хорошо.

Тодд слушал. Сидел в своём кресле, держа в руках книгу.

— Я думал, ты не придёшь, — вырвалось невпопад, прежде чем Тодд успел подумать.

Анри замер. Улыбка его стала шире — не насмешливой, а какой-то по-настоящему тёплой.

— Ждал, значит?

Тодд раскрыл книгу, показывая всем своим видом, что его этот разговор перестал волновать. «Ждал». Прозвучало слишком… сопливо?

Анри тепло посмеялся и вернулся к теме предстоящей масштабной свадьбы Его Величества.

Тодд поднял глаза от жёлтых страниц и впервые за всё время позволил себе смотреть. Разглядывать лицо Барона: сытые щёки, вздёрнутый нос, морщинки в уголках глаз — не возрастные, а такие, какие бывают у тех, кто часто щурится или смеётся.

Тодд поймал себя на этом и отвёл взгляд. Но через минуту снова смотрел.

— Ты сегодня молчаливее обычного, — заметил Анри, откидываясь в кресле.

— Ты сегодня говоришь за двоих, — ответил Тодд.

Анри расхохотался. Тодд не улыбнулся, но в груди что-то дрогнуло. Сегодня его не раздражал этот смех.

— Ты мне говори, если много болтаю. я могу… А ты тоже тот ещё болтун, просто… Сегодня не в духе, а? — Барон дёрнул ногой и ткнул носком домашней туфли по щиколотке Тодда.

Этот жест показался Тодду таким нелепым,если бы его сделал не Барон.
–––
На следующую ночь Тодд пришёл в библиотеку снова. И на этот раз он знал, что Барон будет там — тот сам сказал накануне, уходя: «Завтра обязательно приду. Ты тоже приходи. Без тебя мне скучно».

Тодд тогда ничего не ответил. Но весь следующий день ловил себя на том, что ждёт ночи.

Евгениус принёс ещё готовенькие рубашки. Три штуки — одна другой лучше. У двух простой крой, ничего лишнего. Оставшаяся же была с обсуждаемыми воланами, от которых Тодд отказался. Евгениус, видно, решил, что клиент просто стеснялся, и всё-таки сделал по-своему. Тёмно-синяя, с мягкими, не слишком пышными сборками на рукавах и у ворота. Тодд повертел её в руках, хмыкнул — и надел. Просто так. Просто потому что ткань была приятной к телу.

Когда он вошёл в библиотеку, Анри уже был там. Сидел в своём кресле, но, увидав ночного собеседника, вскочил — легко, пружинисто, будто юный повеса.

— Ну, цирюльник! Расфрантился. А тебе хорошо. Молодец.

— Молодец? Я тут при чём, это портной. — Смущаясь такой бурной реакции, Тодд отдёрнул рукав, приводя и так хорошо сидевшую рубаху в порядок.

— Э нет. То есть да! Похвала моему любимому Евгениусу — золотые руки, проворные пальцы. Но! Если сшить красивые тряпки и пугало нарядить, то всё равно будет пугало, но в красивых тряпках. А если человек складный, то одёжка его красит. Ты не подумай, цирюльник, что я знаток модной дребедени, это слова Агатии… — Барон умолк, его лицо вмиг стало чернее тучи, но, видимо, приложив над собой усилия, он снова расцвёл. — В общем, молодец, цирюльник.

Тодд глядел как на спектакль. Перемена в настроении Барона его удивила. Что же это за Агатия, что заставила этого харизматичного, где-то нелепого мужчину так перемениться? Но Тодд не пожелал спрашивать, это не его дело.

А Барон уже о новом:

— Книги — это хорошо. Но я предлагаю разнообразить наши посиделки. Пошли проведаем Баярда. Он уже уверенно стоит на ножках и, говорят, скачет так резво, будто цирковая лошадка.

Анри лихо перекинул руку через плечо Тодда, чуть привставая на цыпочки — цирюльник был на полголовы выше, — и Тодду стало от этого странно весело. Лёгкая улыбка тронула уголок его губ. Он не убрал руки.

Они вышли из библиотеки и двинулись через холл, которым Тодд раньше не ходил. Должно быть, это был путь для слуг. Узкая дверь вывела их прямо во внутренний двор.

Луна висела низко, где-то вдалеке стрекотали сверчки. Они пересекли двор и вошли в конюшню.

Их встретил шорох возни немногочисленных бодрствующих лошадок. И Баярд не спал — стоял в своём стойле, белый, как снег, и, завидев гостей, тихо заржал. Анри подошёл первым, потрепал тянущегося к нему жеребёнка по холке.

— Ну, здравствуй, малыш. Смотри, кого я привёл. Помнишь?

Тодд подошёл ближе. Жеребёнок потянулся и к нему. Суини провёл ладонью по его шее, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Баярд и правда подрос. Уверенно переступал с ноги на ногу, размахивая коротким хвостом.

— Он тебя помнит, — сказал Барон и вложил в ладонь Тодда маленькое зелёное яблочко.

Баярд тут же рванул и слизал угощение с широкой ладони.

— Во проныра! — шутливо ругал его Барон, обхватив белую морду.

Жеребёнок игриво замотал головой и громко заржал.

— Во дурак! Чего шумишь, — проговорил Барон не менее тихо.

Они пробыли в конюшне до появления конюха.

Теперь, шагая по утоптанной тропинке от конюшни через огороды, Барон продолжал рассказывать о планах на Баярда, о славной охоте, о давней мечте поучаствовать в турнирах и скачках.

Тодд внимательно слушал и уверенно делал замечания по поводу того, что Баярд не тяжеловесный и вряд ли устоит в турнирах, зато для охоты и скачек вполне может подойти.

— Ну знаток! Цирюльник, какой ты подкованный! — дразнился Барон, шагая по высокой траве, не жалея промочить домашние туфли.

Солнце озарило их лица. Тодд, щурясь, остановился, оглядываясь по сторонам. Утренняя свежесть пьянила голову — другого объяснения он не находил такой лёгкости на душе.

Оба умолкли, созерцая наступающий новый день.

Суини поднял руку, указывая на лесок, где виднелась острая крыша Белой башенки.

— Что там?

Улыбчивый Анри посмотрел в направлении указывающего перста и, быстро отмахнувшись, зашагал дальше в противоположную сторону. Тодд, видя сгорбленную спину, поплёлся за ним. Необычная лёгкость, что он давно не ощущал, подарила какое-то детское любопытство.

— Я там был. Что там раньше было?

Анри заложил руки за спину и сосредоточенно глядел себе под ноги.

— Зря. Там пылища, и всё сгнило, наверное. Да и какая разница, что было? Склад, ветошь хранили.

Тодд поравнялся с хозяина земель и с интересом глянул на раздражённый профиль.

— Врёшь, — дерзко и безапелляционно сказал Тодд.

Анри замер, медленно перевёл лицо к лицу Тодда.

— А хоть бы и так? Тебе какое дело, цирюльник?

Анри развернулся и зашагал к замку.

Тодд на миг растерялся, но, собравшись, ощутил такое же раздражение, каким секунду назад плюнул в него самодур-Барон.

Вся лёгкость, что испытал Тодд, смазалась, рухнула и улетучилась, будто ничего не было. Тодд шёл в ином направлении и не понимал, что послужило их разладу. Всё же было… хорошо? Ему было хорошо с этим странным человеком?

Тодд с сожалением стиснул кулаки, смущаясь сам на себя за то, что ничего не понял.

внезапный завоз по мгврс-ным княшкам!

https://telegra.ph/CHto-esli-vse-bylo-ne-tak-07-19

Миша постоянно ворчит, мол, что требушить старое, вон, и так день рождения через пару недель, а тут сопли какие-то и траты. Но Андрей против, и звериная армия, обступившая Горшка, пытливо смотрящая на него блестящими глазами, тоже. Для Князя этот день - второй Михин день рождения. Поэтому пакеты из доставки и кульки от родителей ждут на кухне, рядом с батареей холодных, запотевших бутылок безалкогольного пива. Горшок, почесав седую макушку, в итоге сдаётся, нахмурившись для вида напоследок. Сейчас они завалятся на диван, налопаются до измеможения, прижавшись друг к другу, прямо как в дурацких романтических фильмах, посмотрят чего-нибудь, например, старенький трэшачок от Сэма Рейми, и пойдут на балкон, считать звёзды. Андрюха ему ещё про каждую расскажет смешную байку, отмахиваясь от астрономических Мишиных поправок, и обязательно притащит тёплые носки, чтобы Мишка ноги не заморозил. И сердечко плюшевое Князь ему подарит, порванное и зашитое потом крепким швом, как напоминание о измаянном, едва не остановившемся тринадцать лет назад Горшенёвском сердце. А Миша что? Миша улыбнётся и Андрюху крепко обнимет. Потом долго будут молчать, глядя на светлеющее небо, кутаясь в старое одеяло и встречая рассвет двадцатого июля две тысячи двадцать шестого.