А будет ещё немодельное?🥹

Трофейная комната находилась на первом этаже замка, недалеко от главного зала. Это была просторная комната с высоким потолком и широким камином. Стены были увешаны охотничьими трофеями: рогами оленей — витиеватыми и большими, таких Тодд ещё не видывал; клыкастыми головами кабанов; парой пушистых широченных шкур медведей. В углу стояло чучело волка — не очень искусное, с криво пришитым ухом, но внушительное. Над камином висел арбалет — старый, потемневший от времени, но явно боевой.

Анри прошёл внутрь и обвёл рукой комнату.

— Вот. Это всё, что я добыл вот этими руками. Точнее… — он хмыкнул, — то, что я добыл и не съел. Что съел — того уже нет.

Тодд огляделся. В комнате пахло деревом, старой кожей и чем-то терпким — не то травами от камина, не то настойкой, которой обрабатывали шкуры. Всё здесь говорило о хозяине: о его азарте, о его силе, о желании сохранить память о собственных заслугах. Тодд подошёл к волку, потрогал кривое ухо. Он не мог сказать, нравится ли ему то, что демонстрирует самовлюблённый Барон, но слабый, едва теплящийся интерес тронул его тёмную душу.

— Часто охотишься? — спросил, не оборачиваясь.

— Раньше — да. Сейчас — реже. Но иногда выбираюсь. Вот недавно… — Анри нервно рассмеялся, вспомнив, чем кончилась та охота.

— Не очень удачно вышло, — закончил он, потирая челюсть. — Но на шубку для невесты Короля, думаю, хватит. Надо мастериц да Димитрия поднапрячь… Нормальные люди сообщают о торжестве за год, а то и больше, но Его Величество… — Анри недовольно оттянул воротник белой рубахи. — …за жалкие три месяца! Что за такой срок можно успеть? Ты хоть понимаешь, сколько возни с одной шубой? Пока шкуры выдубишь, пока скорняк их разберёт, пока сошьёт. Королева — она же не будет носить что попало. Ей надо, чтобы мех блестел, чтобы швы видно не было, чтобы застёжки с каменьями…

Он осёкся. Снова разболтался. Бросил взгляд на Тодда — тот стоял у чучела и, кажется, не слушал.

— Ладно, — Анри махнул рукой. — Это всё скучно. Давай о другом. Жеребёнок! Надо имя ему дать. А то так и будет безымянным ходить. Конюх предлагал Бурана — ну, это слишком грозно. Я думал назвать Снежком — слишком просто… да и глупо. Кто-то из слуг предлагал Искра — но это вообще кобылье имя. А он у нас парень. Ему нужно что-то… — Анри пощёлкал пальцами, — что-то особенное. Может, у тебя есть имечко на примете? Давай, цирюльник, выручай!

— Я?

— Ты.

Тодд долго молчал.

Анри успел отчаяться. Но Суини заговорил — медленно, будто вспоминая давно забытое:

— Баярд.

— Почему?

— Был такой конь. Из одной сказки.

Анри с интересом ловил каждое слово. Цирюльник, видя это довольное лицо, отвернулся, но продолжил:

— Он мог менять свой рост. Один седок — обычный конь. Двое — вырастал. Целая семья — становился огромным, как дом. И всё равно скакал быстрее ветра. — Тодд чуть повернул голову, но на Анри не смотрел.

И добавил тише:

— Бетти очень любила эту сказку.

Суровая складка вернулась к губам. Плечи напряглись. Анри заметил это — и только кивнул.

— Баярд, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Меняет рост под седока… А что? Может, и наш белый комочек однажды окажется ростом с сарай. Или с замок. Приеду к Королю на свадьбу на коне размером с колокольню. Хлопот не оберёмся... Мне нравится.

Он прошёл вглубь комнаты и плюхнулся на диван — обитый тёмно-красным бархатом, с резными подлокотниками в виде звериных лап. Рядом стоял низкий столик с кувшином вина. Анри плеснул в два кубка.

— Садись, — бросил он Тодду, кивая на место рядом с собой.

Он сел ровно, не откидываясь на спинку. Кубок взял, но пить не стал.

Барон повернулся к нему, закинул руку на спинку дивана — так, что пальцы почти касались плеча Тодда, — и поднял свой кубок.

— За Баярда. Верного коня. Чтобы вырос и был сильным и бесстрашным.

Чокнулся о край кубка Тодда и опрокинул вино в себя. А потом откинулся и лениво задержал взгляд на немногословном госте.

В сумрачном свете Тодд казался старше своих лет. Тени скрадывали черты, делая задумчивого мужчину грубее. Он был… интересным. Да, интересным. Анри не мог подобрать другого слова.

И тут его осенило.
Трофей.
Вот кто такой Тодд. Не пленник, не гость — трофей. Дорогой и редкий. Добытый ценой десятка душ, которых Колдун собирал неведомо сколько времени, а он, Барон, уплатил за проведение «опаснейшего» ритуала приличную сумму золота. И вот она, награда, — вытащенная из другого мира живьём. Такую вещицу нельзя потерять. Было бы глупо дать ему сбежать или наложить на себя руки после того, сколько усилий на него потрачено. Вот почему Анри так за него цепляется. Вот почему ему не всё равно! Это рационально. Просто расчёт. Просто хозяйская забота о ценном приобретении. Это как если бы кобылка, мамка новорождённого, подохла или сам Баярд сгинул, не успев отработать вложенные средства.

Анри обрадовался найденному объяснению. Так было проще. Так было понятнее. Он довольно хмыкнул и снова хлебнул вина, всё ещё разглядывая Тодда. Он сидел отстранённый и одновременно напряжённый. Его плечо было близко — Анри почти касался его пальцами. И это лёгкое прикосновение приятно кололо пальцы. Анри улыбнулся самому себе и отвёл взгляд, продолжая ощущать тепло плеча.

В дверь постучали.

— Господин, — раздался голос слуги, — ужин подан.

Анри встал. Потянулся.

— Идём. Я голоден как волк.

---

За ужином говорили мало. Анри витал в облаках, предвосхищая удивлённые лица завистников: лордов, графов, виконтов и прочих приближённых Короля. А само Его Величество будет в восторге! Да. Барон де Ателье не разбрасывается словами на ветер. Он вспоминал тот пир — год назад, не меньше, — когда, прилично выпив, стал разбалтывать свои планы. Ему нравились лица гостей, когда он упоминал Колдуна-Шутника. Никто с ним не связывался — кишка тонка, — а он, Барон, гордился своим умом, дипломатическими умениями и бесстрашием. И теперь он мог прийти с живым доказательством совершённой авантюры.

Тодд ел молча и быстро. Анри перевёл на него взгляд и подумал — уже спокойнее: «Трофей. Мой дорогой трофей. Живой, хмурый и бесценный».

Суини скрипнул стулом и поднялся из-за стола. Коротко кивнул — то ли благодаря за ужин, то ли прощаясь, — и направился к выходу. Хозяин дома проводил его взглядом и бросил вдогонку:

— Неужто вам мои казематы так понравились?

Тодд остановился. И правда — куда он идёт? Охватившая его слабость в трофейной росла с каждой минутой. Хотелось покоя и тишины, и желательно там, где сухо и тепло.

— Я предоставляю тебе комнату. Ты же больше не будешь на меня кидаться? — сказал Анри, поднимаясь. — Второй этаж, северное крыло. Ты там уже был. Сам найдёшь?

Тодд мотнул головой, прикладывая усилия стоять прямо.

— Иринушка! — нетерпеливо окликнул Анри.

Из тёмной арки показалась женщина. Она вышла неторопливо, поправила на ходу прядь.

— Не надо кричать, я не глухая, Ваша Светлость, — спокойно проговорила она, подходя к столу.

Анри улыбнулся — не насмешливо, а почти тепло.

— Ах, восхищаюсь твоим слухом, дорогая. Будь любезна, покажи нашему гостю его новые-старые покои. И что там по рубашкам? Не век же ему в моих обносках ходить.

— Димитрий будет завтра к утру, — ответила она.

— Вот и славно. — Анри кивнул и повернулся к Тодду. — Спокойных сновидений, я полагаю.

Иринушка перевела любопытный взгляд на Тодда.

— Прошу за мной.

---

Они поднимались по лестнице. Иринушка шагала впереди, связка ключей на поясе тихо позвякивала в такт шагам. Редкие свечи отбрасывали на камень дрожащие отсветы. Тодд шёл следом.

Он устал. Глаза слипались, ноги гудели, но он шагал — ступень за ступенью. И, странное дело, он не думал сейчас ни о смерти, ни о Лондоне. Он просто считал ступени. Раз, два, три. Поворот. Снова раз, два, три. Старая бестолковая привычка. Его разум вдруг очнулся ото сна и медленно, но верно стал оценивать и анализировать, хотя тело требовало отдыха.

«Каменная кладка старая, но стёрта слабо. Здесь не так много ходят. Там, у лестницы, неприметная дверца — что там? У женщины на поясе ключи — семь, может, восемь. От каких комнат? От кладовых? От гостевых покоев? От его комнаты — тоже?»

Он поймал себя на этом и на мгновение сбился с ритма. Что за вздор? Какая ему разница, сколько у неё ключей? Какая ему разница вообще до всего, что теперь происходит? Он уже умер?

Но мысли текли сами. Мозг, оказывается, не умер. Мозг проснулся и теперь жадно хватался за любую деталь. Его бедное детство, голодные юношеские годы, а после — двадцать лет в тюрьме научили: выживает тот, кто умеет подмечать и выжидать. Только теперь чего ему выжидать? Та жажда крови безвозвратно испарилась, ярость на болтливого Барона тоже. Ему всё равно. Зачем с ним возятся, чего хотят? Точно не его смерти. Ха! Как это глупо.

Иринушка остановилась у массивной двери, отперла её одним из своих ключей и посторонилась, пропуская Тодда вперёд.

Цирюльник переступил порог. Да, та же. Узкое окно, кровать, стол. Тогда, в первый день, он был слишком измотан, чтобы разглядывать.

Иринушка положила ключи на стол, поклонилась и вышла, тихо притворив за собой дверь.

Тодд проводил её взглядом и отметил: засов был снят.
Нельзя запереться изнутри. Но он не желал.

Сел на кровать. Стянул сапоги, быстро избавился от коротковатой ему рубахи и, тяжело дыша, рухнул на постель. Тепло и сухо.
Пахло яблоками из сада. И чем-то ещё — мятой, кажется. Где-то с улицы далеко донеслась тихая речь — наверное, слуги.

Тодд закрыл глаза. Сон медленно им овладевал, а параллельно бежали мысли, не переставая стукаться друг о дружку и нестись дальше.

Далёкие картины прошлого. Вспомнилась мать, добрая печальная улыбка…
Хохот двух старших мальчишек, удар, дорожная пыль, попавшая в глаза, болезненные тычки под рёбра…
Длинные вьющиеся волосы, скользнувшие по его лицу, приятный запах женского тела, тёплая ручка с огрубевшей мозолью от труда гладит от шеи до груди, и ласковый голос: «Тодд, дорогой… Нас скоро станет трое…» — и её рука, скользнувшая с его груди на свой едва округлившийся живот…
Большие, тёмные, искренние глазёнки глядят на мир, и громкое «Гу!», смех, а потом отчаянное рыдание и крик — детский, а потом женский…

Тяжело повернувшись на живот, Тодд жмурил глаза, давил на уши, желая не слышать и не видеть.

Тяжёлые воспоминания, переплетённые со сном, не отпускали до самого утра, пока вымотанный, ещё сильнее уставший Тодд не вскочил с пропитавшейся потом постели.

За окном занимался красный рассвет.