Ещё немного повозившись с жеребёнком, Анри наказал сытно накормить умницу-мамашу и вышел из конюшни.

Он кивнул Тодду — коротко, почти сухо, — и бросил через плечо:

— Пойду выпью. В горле пересохло.

Он не знал, как себя вести с Тоддом. Поэтому решил пока не вести никак. Пусть побудет один. Пусть осмотрится. Замок открыт. Но Анри слукавил: поднимаясь к себе, он приказал охране быть бдительными и доложить, если иноземный гость выкинет какую-нибудь штуку.

В своих покоях Анри первым делом подошёл к столу. Налил себе вина — на этот раз не залпом, а медленно, глядя, как рубиновая жидкость наполняет кубок. Сделал глоток. Потом ещё.

Поморщился. Не от вкуса — вино было отменным. От понимания: он был излишне болтлив. Оставшуюся ночь и всё утро его скребла досада. Слишком много он рассказал. Это было личным, не стоило вот так вываливать всё перед самоубийцей. Да, поэтому он и развязал язык — ведь видел перед собой смертника. Вот и был весьма добродушным.

А так он, Барон Анри де Ателье, никогда ни перед кем не откровенничал.

Нет. Если только с Агатией, любимой женой.

Но теперь это будто было в прошлой жизни, не с ним.

Он был в самом рассвете сил, она — само изящество, смелая обворожительность. С ней было интересно, она говорила и умела слушать. И она хотела, чтобы он был с ней честен. Агатия вела его к этому. Она не осуждала...

Но потом всё кончилось. Они расстались — и это было больно, так больно, что Анри до сих пор не позволял себе вспоминать. Он заливал эту боль вином, отвлекался на пиры, доступных женщин, охоту, обязанности, творчество. Закопал под грудой цинизма, сделав вид, что забыл. Но, увы, не забыл.

И вот теперь — этот цирюльник. Чужой человек из другого мира, мрачный, молчаливый, с руками по локоть в крови... Анри открылся ему с той же честностью, с какой когда-то открывался любимой женщине. И это было странно.

Почему он?

И снова Анри ответил, успокаиваясь: потому что он видел в нём мертвеца.

Он допил вино, отставил кубок и заставил себя переключиться на другое. На дела. На планы. На то, чем он живёт уже много лет и что не даёт ему окончательно погрязнуть в пьянстве и скуке.

Сегодня нужно было разобрать бумаги из города. Пришёл запрос от гильдии купцов — просят снизить пошлину на ввоз тканей. Ещё нужно было распорядиться насчёт нового колодца в нижней деревне — старый совсем пересох. И начать наконец ремонт Восточной башни.

Всё это были привычные, понятные дела. Они возвращали его в знакомую колею. В роль Барона.

Он встал, потянулся, подошёл к умывальному столику. Плеснул в лицо водой, пахнущей лавандой. Вытерся полотенцем. Стянул грязную одежду, в которой был в конюшне, бросил на пол. Быстренько натянул удобные штаны. Открыл шкаф — полки ломились от одежды: льняные рубашки для жарких дней, шёлковые для приёмов, простые, охотничьи, дорогие, расшитые серебром. Он выбрал свежую — светлую, с пушистыми валанами на рукавах, — и как раз застёгивал манжеты, когда в дверь постучали. Негромко, но уверенно. Так стучит человек, который знает, что его приход не будет лишним.

— Войди, — бросил Анри, не оборачиваясь.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Иринушка.

С каждым её шагом на поясе позвякивала связка ключей. Она окинула комнату хозяйским взглядом и сразу заметила: брошенные на пол тряпки, пустой кубок, грязные сапоги.

— Хорошего утра, Господин. Как спалось?

Анри слышал беззлобную насмешку в её вопросе. Уж кто-кто, а она точно знает, что в обители Барона появился бесстрашный и безумный чужеземец, покусившийся на жизнь хозяина и хозяину было не до сна. Она улыбнулась одними глазами и продолжила собирать разбросанные вещи.

Барон лишь махнул рукой и пристально рассмотрел свою медленно заживающую губу.

— Вы сегодня толком не завтракали. Может, хотите чего особенного на обед? Пошлю в город...

— Нет, не нужно, — перебил он, но без резкости.

Он поправил валаны рукавов и отошёл от зеркала. И вдруг, кинув взгляд на полку с рубашками, буркнул:

— Скажи Евгениусу, чтобы снял мерки с нашего гостя и пошил рубашки. Я так разорюсь, если буду отдавать свои.

— Хорошо, Господин. Будет сделано.

Она вышла. Анри остался один.

Взял гребень, провёл по волосам — раз, другой. Мысли понемногу успокаивались. Да, он наговорил лишнего. Да, он повёл себя не так, как привык. Но ничего страшного не случилось. Он при власти.

Он кивнул собственному отражению и пошёл к столу — разбирать бумаги.

---

Тодд проводил Барона взглядом. Широкая фигура скрылась в дверях замка — быстро, почти раздражённо. Тодд остался во дворе один. Солнце стояло уже высоко и припекало каменные плиты. Слуги разошлись, конюх возился в стойле. Тишина — не та, что в камере, а другая, живая, просторная, — обступила его со всех сторон.

Он постоял немного у конюшни. Потом сделал несколько шагов в сторону замка. Остановился. Повернул обратно. Он не знал, куда идти.

Его не запирали. Ему не приказывали. Ему сказали: «Делай что хочешь». И от этого было почти страшно. Потому что он отвык хотеть. Он отвык выбирать.

В Лондоне всё было ясно. Там была цель. Была месть. Был маршрут, с которого он не сворачивал. Сначала — Судья. И все, кто встал на пути. Всё просто, всё по прямой. Он шёл и знал, куда идёт. А теперь — теперь он стоял посреди чужого двора, в чужом мире, и не знал, что делать.

Он двинулся прочь от конюшни — просто чтобы куда-то идти.

Миновал хозяйственные постройки: амбар, кузницу, птичник. Вышел за пределы внутреннего двора — туда, где начинались угодья замка. Здесь было тише. Узкая тропинка вела мимо огородов с ровными грядками, мимо пастбища, где вдалеке паслись овцы. Он шёл и глядел по сторонам.

Здесь всё будто пропитано светом. Пахло травой и нагретой землёй. Ветер доносил запах цветов — сладких, почти медовых. И небо — чистое, голубое, без вечных туч и дыма, — казалось слишком ярким. Слишком живым.

Он вдруг поймал себя на том, что смотрит на это вроде обычное небо, как будто видит впервые.

Он уже попрощался со всем этим. Он не должен больше ничего видеть, а видит и чувствует. Солнце грело ему плечи, и ветер трогал волосы, и мир вокруг существовал. А он существовал в нём.

От этого было странно. И немного больно. И немного...

Он не знал, как это назвать.

Тропинка, утопающая в зелени, вывела его к небольшой белой башне.

Она стояла поодаль от замка, на пригорке, увитая плющом почти до самой крыши. Но это была не сторожевая башня и не часть крепостной стены. Слишком маленькая. Слишком... несерьёзная. Каменная кладка — старая, но ещё крепкая. Окошки — узкие, без стёкол, на разных уровнях. Крыша — остроконечная, крытая потемневшей черепицей. Входная дверь — деревянная, с коваными петлями, чуть приоткрыта. Башня выглядела так, будто её забросили и она осталась наедине с природой и пока выигрывала бой со стихией. Вокруг башенки росли кусты с мелкими алыми цветочками, а на камнях грелось существо, похожее на ящерицу, — чешуйчатая, с зелёным отливом, но с двумя длинными хвостами. Завидев человека, она юркнула в щель.

Тодд подошёл ближе. Остановился. Башня не выглядела хозяйственной. Слишком мала для жилья, слишком низка для дозора. Может быть, здесь когда-то хранили припасы? Или держали птицу?

Лёгкое любопытство зародилось в цирюльнике, и он толкнул дверцу. Она поддалась со скрипом.

Внутри было темновато. Солнечный свет проникал только через узкие окошки, рассеиваясь в пыльном воздухе. Пахло старым деревом, сухой травой и чем-то ещё — сладковатым, как старый воск. Тодд постоял на пороге, давая глазам привыкнуть. Постепенно из полумрака проступили очертания первого яруса. Здесь было  пусто — только каменные стены да утоптанный пол. В углу валялся старый половичок, истлевший по краям.

Деревянная лестница вела наверх. Ступени скрипнули под его весом, но выглядели крепко и надёжно.

Второй ярус был просторнее. Узкое окошко выходило на восток, и в нём виднелся край замка, кусочек сада и далёкие холмы. Свет падал косой полосой на пол, и в этой полосе танцевали пылинки.

Но не свет привлёк внимание Тодда.

Вдоль стены, у самого окошка, стояла мебель. Маленькая. Миниатюрная.

Два стульчика с высокими спинками — один повыше, другой пониже. Столик — круглый, с резными ножками, на котором лежал слой пыли, но под пылью угадывались следы рисунка: красные ягодки, зелёные листочки, смешные мордочки. И рядом — шкафчик. Совсем маленький, до колена взрослому человеку. С открытыми дверцами. Внутри было пусто — только пыль и дохлая муха на полке.

Всё это было явно сделано грубовато, но старательно. Доски ошкурены, углы сглажены. Ручка шкафчика — в форме птички. Ножки стола — с вырезанными цветами. Видно было, что тот, кто это мастерил, вкладывал в работу время. И душу.

Вдруг его взгляд привлекла маленькая вещица в тени шкафчика.

Тодд присел и протянул руку. Кончиками пальцев коснулся деревянной поверхности. Поднял и разглядел — это была вырезанная из дерева лошадка. Длинный палец провёл по краю мордочки и гривы, выделенными продавленными бороздками. Провёл по крупу. Лошадка была холодной и гладкой.

Тодд задумчиво покрутил её в руках и поставил на столик, потревожив давнишний слой пыли.

Он развернулся и стал спускаться. Снова заскрипели ступеньки.

Уже на пороге башни он на секунду остановился. Ящерица снова грелась на камне. Плющ шелестел под ветром. Солнце перевалило за полдень и теперь светило прямо в глаза.

Он зажмурился. И двинулся дальше.

---

Анри сидел в зале для приёмов за массивным дубовым столом, заваленным пергаментами. Он щурился, перебирал длинные листы и пытался вникать в пункты прошения от гильдии купцов.

Одну строчку он перечитал трижды. Слова расплывались перед глазами, сливались в бессмысленный шум. Он тёр виски, морщился, снова вчитывался — и снова терял нить.

Мысли плыли.

Он думал об Агатии. Хотя не хотел. Хотя запретил себе думать о ней. Но сегодня воспоминания лезли сами, как сорная трава сквозь каменную кладку. Он вспоминал её лицо — не такое, каким оно было в последний день разлуки, усталое, разочарованное и сочувствующее. А прежнее. Смеющееся. Восхищённое. Как она сидела у этого же окна с вышивкой и напевала что-то себе под нос. Как они пили чай на двоих в малой столовой и говорили о пустяках. Как она брала его за руку — просто так, без повода, — и он чувствовал себя нужным. Живым.

Ну почему всё так закончилось?

Он знал ответ. И злость закипала внутри. Легче было залить всё вином и забыть. Только сегодня вино не помогало.

Он отложил пергамент. Взял следующий. Пробежал глазами — отчёт управляющего о запасах зерна. Цифры. Колонки. Итоги. Он читал их, но перед глазами вставало другое: холодный подвал, отсутствующее лицо и «Убей», — бесцветное и безапелляционное.

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание.

— Нет. Это уже ни в какие ворота, — раздражённо пробурчал Барон и позвонил в колокольчик. Вошёл слуга.

— Обед, — бросил Анри. — Быстро.

Ему накрыли здесь же, в зале. Поставили поднос: жареное мясо с травами, свежий хлеб, овощи, кувшин с вином. Он ел быстро, механически, почти не чувствуя вкуса. И это расстраивало — потому что обычно он любил поесть. Любил смаковать, растягивать удовольствие, пробовать новое. Сегодня же он просто закидывал в себя еду по привычке, чтобы не отвлекаться.

Покончив с обедом, он отодвинул поднос и потянулся за альбомом.

Любимый альбом в кожаном переплёте, с потрёпанными уголками, с плотной бумагой. Он хранил его в ящике стола и любил доставать — и если не успевал порисовать, то просто открывал, разглядывал свои рисунки. Анри достал коробку с красками — сухими, спрессованными в маленькие квадратики, — и кисти. Налил в блюдце воды. Вздохнул и начал рисовать.

Сначала — жеребёнка. Того самого, белого, с голубыми глазами. Он вывел тонкую мордочку, длинные нелепые ноги, пушистый хвост. Жеребёнок получился трогательным, немного смешным. Анри улыбнулся краешком губ и решил, что нужно придумать имя новорождённому, но попозже.

Перевернул страницу.

Дальше пошли монстры.

Это была его давняя привычка — его с детства привлекала нечисть. С некоторыми её представителями он даже общался, но по большей части это были далекие от человечности существа и он их не понимал: они норовили от Анри отхапать кусочек плоти или вытянуть душонку. Так что взаимодействовать с ними на бумаге было куда приятнее. Анри рисовал их и успокаивался. Может быть, потому что на бумаге его внутренние демоны становились просто картинками. Может быть.

Сегодня вырисовывался неопределённый монстр: серый, высокий, тощий, с длинными руками. Он прорисовывал каждую складку кожи, длинные растрёпанные волосы. Потом добавил плащ — рваный, чёрный, развевающийся на невидимом ветру. И в руку монстру вложил бритву.

Он сам не заметил, как это вышло. Рука сама потянулась, сама вывела изогнутую рукоять, тонкое лезвие. Бритва получилась настоящей — именно такой, какой она лежала сейчас на его каминной полке.

Анри отстранился, разглядывая рисунок. Монстр с бритвой. Что-то в нарисованной фигуре показалось Анри смутно знакомым.

Он быстро закрыл альбом. Убрал краски. Поднялся из-за стола.

Хватит. Пора было заняться делом.

Он кликнул слугу, велел седлать коня и послал за зодчим — мастером-каменщиком, что уже второй год обещал взяться за восточную стену. Через полчаса Анри выезжал за ворота замка в сопровождении управляющего и пары стражников. Путь лежал к Восточной башне — высокой, каменной, что венчала восточную стену замка и требовала ремонта. Кровля протекала, кладка кое-где осыпалась, и Анри, как ни откладывал, понимал: нужно заняться.

Он скакал по просёлочной дороге, и ветер трепал его волосы, и солнце грело плечи. И мысли — впервые за день — немного успокоились. Может быть, потому что дорога всегда помогала.

---

Солнце уже клонилось к закату, когда Анри подъехал к главным воротам замка. Переговоры прошли более-менее успешно: зодчий был на месте, башню осмотрели, составили смету — та вышла изрядной, и Анри мысленно прикидывал, не слишком ли жирно дерёт этот каменных дел мастер, но в целом остался доволен. Работа начнётся через неделю. Кровля будет цела, кладка — крепка. Можно было выдохнуть.

Он спрыгнул с коня, бросил поводья слуге и уже хотел подняться в замок, когда заметил у ворот одинокую фигуру. Тодд возвращался с другой стороны — от западной стены. Он шёл неторопливо, задумчиво, разглядывая каменную кладку под ногами, и явно не ожидал столкнуться с Бароном.

Анри усмехнулся.

— О! Бродяга вернулся. А я уж думал, ты до соседнего королевства дошёл.

Тодд остановился. Коротко взглянул на Анри — оценил и шутливый тон, и лёгкую улыбку.

— Куда ходил, что интересного видал? Ах да, я же забыл тебе сказать. На юго-восток лучше не ходить, там болота. На север — пожалуйста, там деревня. На юг — пастбища. На запад... — Анри осёкся на секунду. — Лес, озеро. Башня там старая. Скукота, в общем.

Тодд кивнул.

Они вошли в замок вместе. Анри шагал чуть впереди, но уже не так быстро, как утром. Он не пытался сбежать. Наоборот — сбавил шаг, подстраиваясь под Тодда.

— Я как раз хотел перекусить, — бросил он через плечо. — Но до ужина ещё час. Пошли пока в трофейную. Похвастаю.

Тодд не ответил, но пошёл следом.

А будет ещё немодельное?🥹

Трофейная комната находилась на первом этаже замка, недалеко от главного зала. Это была просторная комната с высоким потолком и широким камином. Стены были увешаны охотничьими трофеями: рогами оленей — витиеватыми и большими, таких Тодд ещё не видывал; клыкастыми головами кабанов; парой пушистых широченных шкур медведей. В углу стояло чучело волка — не очень искусное, с криво пришитым ухом, но внушительное. Над камином висел арбалет — старый, потемневший от времени, но явно боевой.

Анри прошёл внутрь и обвёл рукой комнату.

— Вот. Это всё, что я добыл вот этими руками. Точнее… — он хмыкнул, — то, что я добыл и не съел. Что съел — того уже нет.

Тодд огляделся. В комнате пахло деревом, старой кожей и чем-то терпким — не то травами от камина, не то настойкой, которой обрабатывали шкуры. Всё здесь говорило о хозяине: о его азарте, о его силе, о желании сохранить память о собственных заслугах. Тодд подошёл к волку, потрогал кривое ухо. Он не мог сказать, нравится ли ему то, что демонстрирует самовлюблённый Барон, но слабый, едва теплящийся интерес тронул его тёмную душу.

— Часто охотишься? — спросил, не оборачиваясь.

— Раньше — да. Сейчас — реже. Но иногда выбираюсь. Вот недавно… — Анри нервно рассмеялся, вспомнив, чем кончилась та охота.

— Не очень удачно вышло, — закончил он, потирая челюсть. — Но на шубку для невесты Короля, думаю, хватит. Надо мастериц да Димитрия поднапрячь… Нормальные люди сообщают о торжестве за год, а то и больше, но Его Величество… — Анри недовольно оттянул воротник белой рубахи. — …за жалкие три месяца! Что за такой срок можно успеть? Ты хоть понимаешь, сколько возни с одной шубой? Пока шкуры выдубишь, пока скорняк их разберёт, пока сошьёт. Королева — она же не будет носить что попало. Ей надо, чтобы мех блестел, чтобы швы видно не было, чтобы застёжки с каменьями…

Он осёкся. Снова разболтался. Бросил взгляд на Тодда — тот стоял у чучела и, кажется, не слушал.

— Ладно, — Анри махнул рукой. — Это всё скучно. Давай о другом. Жеребёнок! Надо имя ему дать. А то так и будет безымянным ходить. Конюх предлагал Бурана — ну, это слишком грозно. Я думал назвать Снежком — слишком просто… да и глупо. Кто-то из слуг предлагал Искра — но это вообще кобылье имя. А он у нас парень. Ему нужно что-то… — Анри пощёлкал пальцами, — что-то особенное. Может, у тебя есть имечко на примете? Давай, цирюльник, выручай!

— Я?

— Ты.

Тодд долго молчал.

Анри успел отчаяться. Но Суини заговорил — медленно, будто вспоминая давно забытое:

— Баярд.

— Почему?

— Был такой конь. Из одной сказки.

Анри с интересом ловил каждое слово. Цирюльник, видя это довольное лицо, отвернулся, но продолжил:

— Он мог менять свой рост. Один седок — обычный конь. Двое — вырастал. Целая семья — становился огромным, как дом. И всё равно скакал быстрее ветра. — Тодд чуть повернул голову, но на Анри не смотрел.

И добавил тише:

— Бетти очень любила эту сказку.

Суровая складка вернулась к губам. Плечи напряглись. Анри заметил это — и только кивнул.

— Баярд, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Меняет рост под седока… А что? Может, и наш белый комочек однажды окажется ростом с сарай. Или с замок. Приеду к Королю на свадьбу на коне размером с колокольню. Хлопот не оберёмся... Мне нравится.

Он прошёл вглубь комнаты и плюхнулся на диван — обитый тёмно-красным бархатом, с резными подлокотниками в виде звериных лап. Рядом стоял низкий столик с кувшином вина. Анри плеснул в два кубка.

— Садись, — бросил он Тодду, кивая на место рядом с собой.

Он сел ровно, не откидываясь на спинку. Кубок взял, но пить не стал.

Барон повернулся к нему, закинул руку на спинку дивана — так, что пальцы почти касались плеча Тодда, — и поднял свой кубок.

— За Баярда. Верного коня. Чтобы вырос и был сильным и бесстрашным.

Чокнулся о край кубка Тодда и опрокинул вино в себя. А потом откинулся и лениво задержал взгляд на немногословном госте.

В сумрачном свете Тодд казался старше своих лет. Тени скрадывали черты, делая задумчивого мужчину грубее. Он был… интересным. Да, интересным. Анри не мог подобрать другого слова.

И тут его осенило.
Трофей.
Вот кто такой Тодд. Не пленник, не гость — трофей. Дорогой и редкий. Добытый ценой десятка душ, которых Колдун собирал неведомо сколько времени, а он, Барон, уплатил за проведение «опаснейшего» ритуала приличную сумму золота. И вот она, награда, — вытащенная из другого мира живьём. Такую вещицу нельзя потерять. Было бы глупо дать ему сбежать или наложить на себя руки после того, сколько усилий на него потрачено. Вот почему Анри так за него цепляется. Вот почему ему не всё равно! Это рационально. Просто расчёт. Просто хозяйская забота о ценном приобретении. Это как если бы кобылка, мамка новорождённого, подохла или сам Баярд сгинул, не успев отработать вложенные средства.

Анри обрадовался найденному объяснению. Так было проще. Так было понятнее. Он довольно хмыкнул и снова хлебнул вина, всё ещё разглядывая Тодда. Он сидел отстранённый и одновременно напряжённый. Его плечо было близко — Анри почти касался его пальцами. И это лёгкое прикосновение приятно кололо пальцы. Анри улыбнулся самому себе и отвёл взгляд, продолжая ощущать тепло плеча.

В дверь постучали.

— Господин, — раздался голос слуги, — ужин подан.

Анри встал. Потянулся.

— Идём. Я голоден как волк.

---

За ужином говорили мало. Анри витал в облаках, предвосхищая удивлённые лица завистников: лордов, графов, виконтов и прочих приближённых Короля. А само Его Величество будет в восторге! Да. Барон де Ателье не разбрасывается словами на ветер. Он вспоминал тот пир — год назад, не меньше, — когда, прилично выпив, стал разбалтывать свои планы. Ему нравились лица гостей, когда он упоминал Колдуна-Шутника. Никто с ним не связывался — кишка тонка, — а он, Барон, гордился своим умом, дипломатическими умениями и бесстрашием. И теперь он мог прийти с живым доказательством совершённой авантюры.

Тодд ел молча и быстро. Анри перевёл на него взгляд и подумал — уже спокойнее: «Трофей. Мой дорогой трофей. Живой, хмурый и бесценный».

Суини скрипнул стулом и поднялся из-за стола. Коротко кивнул — то ли благодаря за ужин, то ли прощаясь, — и направился к выходу. Хозяин дома проводил его взглядом и бросил вдогонку:

— Неужто вам мои казематы так понравились?

Тодд остановился. И правда — куда он идёт? Охватившая его слабость в трофейной росла с каждой минутой. Хотелось покоя и тишины, и желательно там, где сухо и тепло.

— Я предоставляю тебе комнату. Ты же больше не будешь на меня кидаться? — сказал Анри, поднимаясь. — Второй этаж, северное крыло. Ты там уже был. Сам найдёшь?

Тодд мотнул головой, прикладывая усилия стоять прямо.

— Иринушка! — нетерпеливо окликнул Анри.

Из тёмной арки показалась женщина. Она вышла неторопливо, поправила на ходу прядь.

— Не надо кричать, я не глухая, Ваша Светлость, — спокойно проговорила она, подходя к столу.

Анри улыбнулся — не насмешливо, а почти тепло.

— Ах, восхищаюсь твоим слухом, дорогая. Будь любезна, покажи нашему гостю его новые-старые покои. И что там по рубашкам? Не век же ему в моих обносках ходить.

— Димитрий будет завтра к утру, — ответила она.

— Вот и славно. — Анри кивнул и повернулся к Тодду. — Спокойных сновидений, я полагаю.

Иринушка перевела любопытный взгляд на Тодда.

— Прошу за мной.

---

Они поднимались по лестнице. Иринушка шагала впереди, связка ключей на поясе тихо позвякивала в такт шагам. Редкие свечи отбрасывали на камень дрожащие отсветы. Тодд шёл следом.

Он устал. Глаза слипались, ноги гудели, но он шагал — ступень за ступенью. И, странное дело, он не думал сейчас ни о смерти, ни о Лондоне. Он просто считал ступени. Раз, два, три. Поворот. Снова раз, два, три. Старая бестолковая привычка. Его разум вдруг очнулся ото сна и медленно, но верно стал оценивать и анализировать, хотя тело требовало отдыха.

«Каменная кладка старая, но стёрта слабо. Здесь не так много ходят. Там, у лестницы, неприметная дверца — что там? У женщины на поясе ключи — семь, может, восемь. От каких комнат? От кладовых? От гостевых покоев? От его комнаты — тоже?»

Он поймал себя на этом и на мгновение сбился с ритма. Что за вздор? Какая ему разница, сколько у неё ключей? Какая ему разница вообще до всего, что теперь происходит? Он уже умер?

Но мысли текли сами. Мозг, оказывается, не умер. Мозг проснулся и теперь жадно хватался за любую деталь. Его бедное детство, голодные юношеские годы, а после — двадцать лет в тюрьме научили: выживает тот, кто умеет подмечать и выжидать. Только теперь чего ему выжидать? Та жажда крови безвозвратно испарилась, ярость на болтливого Барона тоже. Ему всё равно. Зачем с ним возятся, чего хотят? Точно не его смерти. Ха! Как это глупо.

Иринушка остановилась у массивной двери, отперла её одним из своих ключей и посторонилась, пропуская Тодда вперёд.

Цирюльник переступил порог. Да, та же. Узкое окно, кровать, стол. Тогда, в первый день, он был слишком измотан, чтобы разглядывать.

Иринушка положила ключи на стол, поклонилась и вышла, тихо притворив за собой дверь.

Тодд проводил её взглядом и отметил: засов был снят.
Нельзя запереться изнутри. Но он не желал.

Сел на кровать. Стянул сапоги, быстро избавился от коротковатой ему рубахи и, тяжело дыша, рухнул на постель. Тепло и сухо.
Пахло яблоками из сада. И чем-то ещё — мятой, кажется. Где-то с улицы далеко донеслась тихая речь — наверное, слуги.

Тодд закрыл глаза. Сон медленно им овладевал, а параллельно бежали мысли, не переставая стукаться друг о дружку и нестись дальше.

Далёкие картины прошлого. Вспомнилась мать, добрая печальная улыбка…
Хохот двух старших мальчишек, удар, дорожная пыль, попавшая в глаза, болезненные тычки под рёбра…
Длинные вьющиеся волосы, скользнувшие по его лицу, приятный запах женского тела, тёплая ручка с огрубевшей мозолью от труда гладит от шеи до груди, и ласковый голос: «Тодд, дорогой… Нас скоро станет трое…» — и её рука, скользнувшая с его груди на свой едва округлившийся живот…
Большие, тёмные, искренние глазёнки глядят на мир, и громкое «Гу!», смех, а потом отчаянное рыдание и крик — детский, а потом женский…

Тяжело повернувшись на живот, Тодд жмурил глаза, давил на уши, желая не слышать и не видеть.

Тяжёлые воспоминания, переплетённые со сном, не отпускали до самого утра, пока вымотанный, ещё сильнее уставший Тодд не вскочил с пропитавшейся потом постели.

За окном занимался красный рассвет.