Пьяненькая пара резво поднялась на нужный этаж. Опять тот самый злосчастный коридор, где Костя похерил что-то большее, чем дружбу. Только сегодня поцелуй не стал проблемой. Девушка смело и жадно впивалась в губы, игриво кусаясь. Никаких неловких пауз и драм. Всё чётко и по делу.

Они ввалился в спальню. Парень косо хлопнув по выключателю, и сумел врубить лишь дальнюю тусклую лампу, но организовывать нормальную светоиллюминацию уже не было времени. Чужие губы впивались в рот, пока он рывком стягивал футболку. Пуговицы на её блузке поддались не сразу; парень чертыхнулся и рванул сильнее, заслужив смешок.

Все ощущалось поверхностно, буднично, и это злило. Костя был совсем в другом моменте: сухие губы Влада, расширенные от шока зрачки, брезгливое движение рукавом по рту. И тишина. Та самая, гнетущая и всеобъемлющая.

Костя зарычал и вгрызся зубами в бледную ключицу. Девушка под ним выгнулась, застонала. Это должно было заводить. Но вместо возбуждения, внутри клокотала только ярость. Дикая, слепая, направленная не на неё — на себя. Хочется, но не этого. Тянешься за теплом, а получаешь едва теплящееся удовольствие.

Он навалился и уже расстегнул ремень, как нечто мягко приземлилось на плечи. В следующую секунду лопатку обдало дикой, точечной болью — тонкие коготки оказались под кожей. От неожиданности и боли Костя застыл, а потом выгнулся. Девушка под ним, напугавшись, взвизгнула.

Кот отскочил на подушку у изголовья. В тусклом свете он казался обезумевшим шипящим демоном: шерсть дыбом, хвост трубой.

И тут Костю накрыло белой, ослепляющей яростью. Он схватил озверевшее нечто за шкирку и швырнул кота в тёмный коридор. Грохот захлопнувшейся двери отрезал шипение.

Спина горела. Пальцы, коснувшись, стали мокрыми от крови. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

Девушка судорожно нащупала отброшенный в порыве страсти бюстгальтер. В её движениях читалось желание убраться отсюда как можно быстрее.

— Я, наверное, пойду? — уверенно спросила она.

И правильно. Настрой был убит наповал. Возбуждение, и без того чахлое, теперь казалось даже не смешным — жалким.

— Ага. Давай, — бросил он, не обернувшись, застёгивая ремень и хватая пачку сигарет. О том, чтобы проводить, не было и речи.

Балкон встретил его промозглой сыростью и спасительным одиночеством. Костя жадно затянулся, глядя, как внизу, у подъезда, тенью мелькает его несостоявшаяся любовница.

Весь мир казался неправильным, абсурдным и глупо устроенным. Где это видано, чтобы собственный кот мешал потрахаться?  Кот, которого он подобрал, отмыл, накормил, назвал...

Назвал его именем.

Костя замер с сигаретой у губ. Рука сама нырнула в карман, выудила телефон. Палец привычно скользнул к знакомому профилю.

«Не в сети».

Ни сообщений. Ни историй. Какой это день? И всё тишина. Где Влад? Что с ним? Ну не может же быть, что это он сам, своим дурацким поцелуем, перечеркнул всё — не только дружбу, но и само существование человека в его жизни?

Горько, по-детски обидно. Он проебался. Он знает. Но почему Влад просто исчез? Так не бывает. В груди заскреблось что-то, чему он отказывался давать имя — страх? Страх, что с Владом что-то случилось. Что он больше никогда его не увидит.

Скурив ещё одну, окончательно продрогнув, Костя вернулся в квартиру. В спальне всё ещё пахло чужими духами.

Он прошёл на кухню. Царапины на спине напомнили о себе тонкими полосами боли. Лениво прошлёпав, Костя встретил виновника своих страданий. Котяра, двигая ушами, безмятежно наблюдал за жизнью голубей на карнизе.

Парень подтащил стул ближе к подоконнику и плюхнулся рядом. Опираясь о колени, молча навис над зверем. Тот даже не соизволил повернуться.

— Что творишь, бестолковая морда? Ревнуешь? — сухо и жёстко начал он, но, глядя на жалкого зверя, злость исчезла. — Ты мне больно сделал, понимаешь?

Оторвавшись от созерцания последнего голубя, кошачья голова повернулась. «Понимает», — читалось во взгляде. Вот тебе и бестолковый. Значит, и правда заревновал. Собственник, блин. Абсурдно.

— Считай, котяра, мы квиты. Ты мне свои «поцелуи», я — волшебный пендель, — подводя черту, ухмыльнулся Костя.

Они сидели молча, то отводя глаза, то снова поглядывая друг на друга. Зверёк всем своим видом будто что-то хотел сказать, но как? Он же кот, смеялся своим мыслям Костя, потянувшись погладить подранное ушко.

— Ну что, котик? Мир?

Зверёк, не торопясь, прикинул что-то в уме и накрыл протянутую ладонь своей лапой. Костя расцвёл и, стянув с подоконника белую тушку, крепко прижал к себе.

— Не ревнуй. Я тебя люблю. Пусть хоть один Влад останется со мной.

Карие глаза вылупились на хозяина. Уши прижались. Последовало сдавленное «мяу». Заёрзав на коленях, кот принялся вырываться из объятий. Костя расцепил хватку, недоумённо поглядывая на заметавшуюся тушку. Спрыгнув с колен, дрожащее тело поплелось в тёмный угол. Кошачье мычание перешло в сдавленный рык.

Тёмный угол коридора показал лишь смазанный силуэт. Ощетинившаяся шерсть вздымалась и падала, фигура теряла привычную форму, росла и, наконец застыв, глухо рухнула на пол.

Костя, пребывая в полном ахуе, пытался осознать реальность. Нечто, что ещё недавно было его котиком, лежало в коридоре и подрагивало. Костя растерянно и осторожно приблизился. Обнажённая спина без намёка на шерсть, острые, торчащие позвонки, плечи и светлый затылок — вот что предстало перед ним.

Костя ощутил себя в плохом хорроре про оборотней. «Сейчас он меня сожрёт» - панически пронеслось в голове

— Влад… — тихо позвал он своего кота.

Тишина. Парень подполз ещё ближе, дрожа не хуже этого существа.

Повторил громче и, решившись, коснулся плеча.

Тело тяжело приподнялось и повернулось. Костя не знал, что можно удивляться так сильно. Знакомые нахмуренные черты лица, скрытые спутанной чёлкой.

Влад. Его Влад сидел здесь, съёжившись и дрожа в углу. Руки сами потянулись к нему, крепко обнимая. Не смущаясь, что сам он полуголый, а Влад в чём мать родила.

— Кость… — еле выговорил Влад.

Внутри всё похолодело, а потом разлилось теплом. Как же он скучал по этому голосу.

— Если это сон, то пусть он не заканчивается. Никогда... Я не вынесу, если ты опять исчезнешь. Я тебя не отпущу. Понял? — зачастил Костя искусанными губами куда-то в светлую макушку.

— Задушишь, блин, — прохрипел Влад, отодвигаясь.

— Это что? — удивлённо протянул Костя, переведя взгляд на кошачьи уши. Они нервно дрогнули, демонстрируя знакомый шрам.

— А это? — взгляд метнулся ниже. — Хвост? У тебя хвост! Дай посмотреть!

Кончик хвоста юркнул за спину. Скрещинные ноги прижались, скрывая нагое тело. Когтистые пальцы схватили болтуна за подбородок, заставляя отвести глаза.

— Перестань! Вопросы… перестань задавать глупые вопросы.

«Ничего они не глупые», — хотел парировать Костя, но не стал спорить.

---

Умывшийся и закутанный в тёплую Костину толстовку, Влад сидел на кухне и жадно поглощал всё, что ни предлагал ему Костя. Оказалось, после долгого хождения на четырёх лапах держать ложку стало  проблемой. Костя готов был кормить его сам, но Влад отказался, выбирая исключительно съестное, что можно брать руками. Косте оставалось лишь хмыкнуть и наблюдать за этим представлением.

Почувствовав, что больше не влезет, Влад откинулся на спинку стула с сытой улыбкой.

— Ну как, наелся?

Влад кивнул и опустил взгляд на свои руки, медленно сжимая и расжимая приходящие в норму пальцы. Он глядел на них как на найденное сокровище.

— Влад, — окликнул его Костя, ёрзающий на стуле в нетерпении. — Влад, давай. Рассказывай. Как... Ну? Как!?

Влад нервно хихикнул, зарываясь носом в толстовку.

— Расскажу — не поверишь, — ответил он после долгого молчания.

Ещё немного повозившись с жеребёнком, Анри наказал сытно накормить умницу-мамашу и вышел из конюшни.

Он кивнул Тодду — коротко, почти сухо, — и бросил через плечо:

— Пойду выпью. В горле пересохло.

Он не знал, как себя вести с Тоддом. Поэтому решил пока не вести никак. Пусть побудет один. Пусть осмотрится. Замок открыт. Но Анри слукавил: поднимаясь к себе, он приказал охране быть бдительными и доложить, если иноземный гость выкинет какую-нибудь штуку.

В своих покоях Анри первым делом подошёл к столу. Налил себе вина — на этот раз не залпом, а медленно, глядя, как рубиновая жидкость наполняет кубок. Сделал глоток. Потом ещё.

Поморщился. Не от вкуса — вино было отменным. От понимания: он был излишне болтлив. Оставшуюся ночь и всё утро его скребла досада. Слишком много он рассказал. Это было личным, не стоило вот так вываливать всё перед самоубийцей. Да, поэтому он и развязал язык — ведь видел перед собой смертника. Вот и был весьма добродушным.

А так он, Барон Анри де Ателье, никогда ни перед кем не откровенничал.

Нет. Если только с Агатией, любимой женой.

Но теперь это будто было в прошлой жизни, не с ним.

Он был в самом рассвете сил, она — само изящество, смелая обворожительность. С ней было интересно, она говорила и умела слушать. И она хотела, чтобы он был с ней честен. Агатия вела его к этому. Она не осуждала...

Но потом всё кончилось. Они расстались — и это было больно, так больно, что Анри до сих пор не позволял себе вспоминать. Он заливал эту боль вином, отвлекался на пиры, доступных женщин, охоту, обязанности, творчество. Закопал под грудой цинизма, сделав вид, что забыл. Но, увы, не забыл.

И вот теперь — этот цирюльник. Чужой человек из другого мира, мрачный, молчаливый, с руками по локоть в крови... Анри открылся ему с той же честностью, с какой когда-то открывался любимой женщине. И это было странно.

Почему он?

И снова Анри ответил, успокаиваясь: потому что он видел в нём мертвеца.

Он допил вино, отставил кубок и заставил себя переключиться на другое. На дела. На планы. На то, чем он живёт уже много лет и что не даёт ему окончательно погрязнуть в пьянстве и скуке.

Сегодня нужно было разобрать бумаги из города. Пришёл запрос от гильдии купцов — просят снизить пошлину на ввоз тканей. Ещё нужно было распорядиться насчёт нового колодца в нижней деревне — старый совсем пересох. И начать наконец ремонт Восточной башни.

Всё это были привычные, понятные дела. Они возвращали его в знакомую колею. В роль Барона.

Он встал, потянулся, подошёл к умывальному столику. Плеснул в лицо водой, пахнущей лавандой. Вытерся полотенцем. Стянул грязную одежду, в которой был в конюшне, бросил на пол. Быстренько натянул удобные штаны. Открыл шкаф — полки ломились от одежды: льняные рубашки для жарких дней, шёлковые для приёмов, простые, охотничьи, дорогие, расшитые серебром. Он выбрал свежую — светлую, с пушистыми валанами на рукавах, — и как раз застёгивал манжеты, когда в дверь постучали. Негромко, но уверенно. Так стучит человек, который знает, что его приход не будет лишним.

— Войди, — бросил Анри, не оборачиваясь.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Иринушка.

С каждым её шагом на поясе позвякивала связка ключей. Она окинула комнату хозяйским взглядом и сразу заметила: брошенные на пол тряпки, пустой кубок, грязные сапоги.

— Хорошего утра, Господин. Как спалось?

Анри слышал беззлобную насмешку в её вопросе. Уж кто-кто, а она точно знает, что в обители Барона появился бесстрашный и безумный чужеземец, покусившийся на жизнь хозяина и хозяину было не до сна. Она улыбнулась одними глазами и продолжила собирать разбросанные вещи.

Барон лишь махнул рукой и пристально рассмотрел свою медленно заживающую губу.

— Вы сегодня толком не завтракали. Может, хотите чего особенного на обед? Пошлю в город...

— Нет, не нужно, — перебил он, но без резкости.

Он поправил валаны рукавов и отошёл от зеркала. И вдруг, кинув взгляд на полку с рубашками, буркнул:

— Скажи Евгениусу, чтобы снял мерки с нашего гостя и пошил рубашки. Я так разорюсь, если буду отдавать свои.

— Хорошо, Господин. Будет сделано.

Она вышла. Анри остался один.

Взял гребень, провёл по волосам — раз, другой. Мысли понемногу успокаивались. Да, он наговорил лишнего. Да, он повёл себя не так, как привык. Но ничего страшного не случилось. Он при власти.

Он кивнул собственному отражению и пошёл к столу — разбирать бумаги.

---

Тодд проводил Барона взглядом. Широкая фигура скрылась в дверях замка — быстро, почти раздражённо. Тодд остался во дворе один. Солнце стояло уже высоко и припекало каменные плиты. Слуги разошлись, конюх возился в стойле. Тишина — не та, что в камере, а другая, живая, просторная, — обступила его со всех сторон.

Он постоял немного у конюшни. Потом сделал несколько шагов в сторону замка. Остановился. Повернул обратно. Он не знал, куда идти.

Его не запирали. Ему не приказывали. Ему сказали: «Делай что хочешь». И от этого было почти страшно. Потому что он отвык хотеть. Он отвык выбирать.

В Лондоне всё было ясно. Там была цель. Была месть. Был маршрут, с которого он не сворачивал. Сначала — Судья. И все, кто встал на пути. Всё просто, всё по прямой. Он шёл и знал, куда идёт. А теперь — теперь он стоял посреди чужого двора, в чужом мире, и не знал, что делать.

Он двинулся прочь от конюшни — просто чтобы куда-то идти.

Миновал хозяйственные постройки: амбар, кузницу, птичник. Вышел за пределы внутреннего двора — туда, где начинались угодья замка. Здесь было тише. Узкая тропинка вела мимо огородов с ровными грядками, мимо пастбища, где вдалеке паслись овцы. Он шёл и глядел по сторонам.

Здесь всё будто пропитано светом. Пахло травой и нагретой землёй. Ветер доносил запах цветов — сладких, почти медовых. И небо — чистое, голубое, без вечных туч и дыма, — казалось слишком ярким. Слишком живым.

Он вдруг поймал себя на том, что смотрит на это вроде обычное небо, как будто видит впервые.

Он уже попрощался со всем этим. Он не должен больше ничего видеть, а видит и чувствует. Солнце грело ему плечи, и ветер трогал волосы, и мир вокруг существовал. А он существовал в нём.

От этого было странно. И немного больно. И немного...

Он не знал, как это назвать.

Тропинка, утопающая в зелени, вывела его к небольшой белой башне.

Она стояла поодаль от замка, на пригорке, увитая плющом почти до самой крыши. Но это была не сторожевая башня и не часть крепостной стены. Слишком маленькая. Слишком... несерьёзная. Каменная кладка — старая, но ещё крепкая. Окошки — узкие, без стёкол, на разных уровнях. Крыша — остроконечная, крытая потемневшей черепицей. Входная дверь — деревянная, с коваными петлями, чуть приоткрыта. Башня выглядела так, будто её забросили и она осталась наедине с природой и пока выигрывала бой со стихией. Вокруг башенки росли кусты с мелкими алыми цветочками, а на камнях грелось существо, похожее на ящерицу, — чешуйчатая, с зелёным отливом, но с двумя длинными хвостами. Завидев человека, она юркнула в щель.

Тодд подошёл ближе. Остановился. Башня не выглядела хозяйственной. Слишком мала для жилья, слишком низка для дозора. Может быть, здесь когда-то хранили припасы? Или держали птицу?

Лёгкое любопытство зародилось в цирюльнике, и он толкнул дверцу. Она поддалась со скрипом.

Внутри было темновато. Солнечный свет проникал только через узкие окошки, рассеиваясь в пыльном воздухе. Пахло старым деревом, сухой травой и чем-то ещё — сладковатым, как старый воск. Тодд постоял на пороге, давая глазам привыкнуть. Постепенно из полумрака проступили очертания первого яруса. Здесь было  пусто — только каменные стены да утоптанный пол. В углу валялся старый половичок, истлевший по краям.

Деревянная лестница вела наверх. Ступени скрипнули под его весом, но выглядели крепко и надёжно.

Второй ярус был просторнее. Узкое окошко выходило на восток, и в нём виднелся край замка, кусочек сада и далёкие холмы. Свет падал косой полосой на пол, и в этой полосе танцевали пылинки.

Но не свет привлёк внимание Тодда.

Вдоль стены, у самого окошка, стояла мебель. Маленькая. Миниатюрная.

Два стульчика с высокими спинками — один повыше, другой пониже. Столик — круглый, с резными ножками, на котором лежал слой пыли, но под пылью угадывались следы рисунка: красные ягодки, зелёные листочки, смешные мордочки. И рядом — шкафчик. Совсем маленький, до колена взрослому человеку. С открытыми дверцами. Внутри было пусто — только пыль и дохлая муха на полке.

Всё это было явно сделано грубовато, но старательно. Доски ошкурены, углы сглажены. Ручка шкафчика — в форме птички. Ножки стола — с вырезанными цветами. Видно было, что тот, кто это мастерил, вкладывал в работу время. И душу.

Вдруг его взгляд привлекла маленькая вещица в тени шкафчика.

Тодд присел и протянул руку. Кончиками пальцев коснулся деревянной поверхности. Поднял и разглядел — это была вырезанная из дерева лошадка. Длинный палец провёл по краю мордочки и гривы, выделенными продавленными бороздками. Провёл по крупу. Лошадка была холодной и гладкой.

Тодд задумчиво покрутил её в руках и поставил на столик, потревожив давнишний слой пыли.

Он развернулся и стал спускаться. Снова заскрипели ступеньки.

Уже на пороге башни он на секунду остановился. Ящерица снова грелась на камне. Плющ шелестел под ветром. Солнце перевалило за полдень и теперь светило прямо в глаза.

Он зажмурился. И двинулся дальше.

---

Анри сидел в зале для приёмов за массивным дубовым столом, заваленным пергаментами. Он щурился, перебирал длинные листы и пытался вникать в пункты прошения от гильдии купцов.

Одну строчку он перечитал трижды. Слова расплывались перед глазами, сливались в бессмысленный шум. Он тёр виски, морщился, снова вчитывался — и снова терял нить.

Мысли плыли.

Он думал об Агатии. Хотя не хотел. Хотя запретил себе думать о ней. Но сегодня воспоминания лезли сами, как сорная трава сквозь каменную кладку. Он вспоминал её лицо — не такое, каким оно было в последний день разлуки, усталое, разочарованное и сочувствующее. А прежнее. Смеющееся. Восхищённое. Как она сидела у этого же окна с вышивкой и напевала что-то себе под нос. Как они пили чай на двоих в малой столовой и говорили о пустяках. Как она брала его за руку — просто так, без повода, — и он чувствовал себя нужным. Живым.

Ну почему всё так закончилось?

Он знал ответ. И злость закипала внутри. Легче было залить всё вином и забыть. Только сегодня вино не помогало.

Он отложил пергамент. Взял следующий. Пробежал глазами — отчёт управляющего о запасах зерна. Цифры. Колонки. Итоги. Он читал их, но перед глазами вставало другое: холодный подвал, отсутствующее лицо и «Убей», — бесцветное и безапелляционное.

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание.

— Нет. Это уже ни в какие ворота, — раздражённо пробурчал Барон и позвонил в колокольчик. Вошёл слуга.

— Обед, — бросил Анри. — Быстро.

Ему накрыли здесь же, в зале. Поставили поднос: жареное мясо с травами, свежий хлеб, овощи, кувшин с вином. Он ел быстро, механически, почти не чувствуя вкуса. И это расстраивало — потому что обычно он любил поесть. Любил смаковать, растягивать удовольствие, пробовать новое. Сегодня же он просто закидывал в себя еду по привычке, чтобы не отвлекаться.

Покончив с обедом, он отодвинул поднос и потянулся за альбомом.

Любимый альбом в кожаном переплёте, с потрёпанными уголками, с плотной бумагой. Он хранил его в ящике стола и любил доставать — и если не успевал порисовать, то просто открывал, разглядывал свои рисунки. Анри достал коробку с красками — сухими, спрессованными в маленькие квадратики, — и кисти. Налил в блюдце воды. Вздохнул и начал рисовать.

Сначала — жеребёнка. Того самого, белого, с голубыми глазами. Он вывел тонкую мордочку, длинные нелепые ноги, пушистый хвост. Жеребёнок получился трогательным, немного смешным. Анри улыбнулся краешком губ и решил, что нужно придумать имя новорождённому, но попозже.

Перевернул страницу.

Дальше пошли монстры.

Это была его давняя привычка — его с детства привлекала нечисть. С некоторыми её представителями он даже общался, но по большей части это были далекие от человечности существа и он их не понимал: они норовили от Анри отхапать кусочек плоти или вытянуть душонку. Так что взаимодействовать с ними на бумаге было куда приятнее. Анри рисовал их и успокаивался. Может быть, потому что на бумаге его внутренние демоны становились просто картинками. Может быть.

Сегодня вырисовывался неопределённый монстр: серый, высокий, тощий, с длинными руками. Он прорисовывал каждую складку кожи, длинные растрёпанные волосы. Потом добавил плащ — рваный, чёрный, развевающийся на невидимом ветру. И в руку монстру вложил бритву.

Он сам не заметил, как это вышло. Рука сама потянулась, сама вывела изогнутую рукоять, тонкое лезвие. Бритва получилась настоящей — именно такой, какой она лежала сейчас на его каминной полке.

Анри отстранился, разглядывая рисунок. Монстр с бритвой. Что-то в нарисованной фигуре показалось Анри смутно знакомым.

Он быстро закрыл альбом. Убрал краски. Поднялся из-за стола.

Хватит. Пора было заняться делом.

Он кликнул слугу, велел седлать коня и послал за зодчим — мастером-каменщиком, что уже второй год обещал взяться за восточную стену. Через полчаса Анри выезжал за ворота замка в сопровождении управляющего и пары стражников. Путь лежал к Восточной башне — высокой, каменной, что венчала восточную стену замка и требовала ремонта. Кровля протекала, кладка кое-где осыпалась, и Анри, как ни откладывал, понимал: нужно заняться.

Он скакал по просёлочной дороге, и ветер трепал его волосы, и солнце грело плечи. И мысли — впервые за день — немного успокоились. Может быть, потому что дорога всегда помогала.

---

Солнце уже клонилось к закату, когда Анри подъехал к главным воротам замка. Переговоры прошли более-менее успешно: зодчий был на месте, башню осмотрели, составили смету — та вышла изрядной, и Анри мысленно прикидывал, не слишком ли жирно дерёт этот каменных дел мастер, но в целом остался доволен. Работа начнётся через неделю. Кровля будет цела, кладка — крепка. Можно было выдохнуть.

Он спрыгнул с коня, бросил поводья слуге и уже хотел подняться в замок, когда заметил у ворот одинокую фигуру. Тодд возвращался с другой стороны — от западной стены. Он шёл неторопливо, задумчиво, разглядывая каменную кладку под ногами, и явно не ожидал столкнуться с Бароном.

Анри усмехнулся.

— О! Бродяга вернулся. А я уж думал, ты до соседнего королевства дошёл.

Тодд остановился. Коротко взглянул на Анри — оценил и шутливый тон, и лёгкую улыбку.

— Куда ходил, что интересного видал? Ах да, я же забыл тебе сказать. На юго-восток лучше не ходить, там болота. На север — пожалуйста, там деревня. На юг — пастбища. На запад... — Анри осёкся на секунду. — Лес, озеро. Башня там старая. Скукота, в общем.

Тодд кивнул.

Они вошли в замок вместе. Анри шагал чуть впереди, но уже не так быстро, как утром. Он не пытался сбежать. Наоборот — сбавил шаг, подстраиваясь под Тодда.

— Я как раз хотел перекусить, — бросил он через плечо. — Но до ужина ещё час. Пошли пока в трофейную. Похвастаю.

Тодд не ответил, но пошёл следом.

А будет ещё немодельное?🥹