Барон спускался в подвал. Факелы чадили, тени плясали на сырых стенах. Злость ещё сидела где-то под рёбрами — глухая, ноющая. Он злился и на себя. Потому что этот чужак, сам того не зная, всколыхнул то, что Анри не хотел трогать годами.

Дверь отворилась. Стражник отступил.

В камере было темно. Лунный свет из оконца под потолком падал на холодный пол. Тодд сидел у стены, поджав ноги, и смотрел в одну точку. Выглядел он худо.  Окончательно заплывший глаз, корка запёкшейся крови обрамляла скулы, волосы выбились из хвоста и разметались по плечам.

Он даже не оглянулся.

Барон шагнул ближе. Развёл руки — как перед публикой на ярмарке, — и голос его прозвучал нарочито бодро:

— Ну что, гость дорогой! Я пришёл тебя порадовать. Исполню, так и быть, твоё заветное желание. Умерщвлю тебя. Радуйся.

Он ждал. Хоть какой-то реакции. Страха. Злости. Обезумевшей ярости. Того угрюмого оскала, с которым постоянно ходил Суини.

Ничего.

Узник не шелохнулся. Только губы едва заметно шевелились, что-то бормоча. Анри нахмурился и сделал ещё шаг. Навис над сидящим.

И расслышал.

— Убил… я убил их… она была там… убил…

Бессвязный шёпот был обращён не к нему. Барон склонился ниже, пытаясь поймать взгляд.

Тодд моргнул. Будто очнулся. Взгляд скользнул по лицу Барона. Без интереса.

— Убей, — сказал он.

Бесцветно. Ровно.

Барон замер.

Так это правда. Этот болезненный правда ищет смерти.

Пленник отвернулся обратно к своему окошку.

Так с Бароном не говорили. Молили, торговались, проклинали, заискивали. Но чтобы так — как будто он, Барон Анри де Ателье, не заслуживает даже усилия на эмоцию? Как будто его власть, его богатство, его гнев — всё это пыль, не стоящая внимания?

Всё его естество должно было всколыхнуться. Но вместо этого он ощутил странную, глухую тишину внутри. Осталось только это бесцветное «убей» и разбитое, отчуждённое лицо.

Барон вышел. Дверь захлопнулась.

Стражник вытянулся по струнке. Господин стоял в узком коридоре и смотрел в стену. Потом пошёл — не вверх, к покоям, а вглубь подземелья. Кованый носок сапога звонко мерил каменные плиты, а в голове стучало одно и то же.

«Убей. Убей.»

Настолько стать безучастным к собственному существу… смотреть на смерть с таким вселенским безразличием? — раздумывал Барон.

Кривая ухмылка тронула его губы. Это смешно, до противного весело. Почему же? Да потому что он сам когда-то был близок к отчаянию. Давно. Ещё когда не был Бароном. Когда был просто Анри — мальчишкой, которого предали те, кому он верил. Ему вонзили нож в спину, отняли всё то немногое, чем он готов был делиться, бросили подыхать. Зачем? Зачем цепляться за такую жизнь, где все верования были попраны теми, кого ты считал близкими, семьёй…

Он выбрал месть. Он выбрал выжить. Назло обидчикам.

И он резал, ломал и рвал. А потом разметал их останки по полю.
Рос, не теряя бесстрашия и целеустремлённости. Воздвиг всё это — замок, власть, богатство. И стал тем, кого все боятся. Тем, кто берёт что хочет. Тем, кто не прощает.

И что? К чему он пришёл?

Одиночество. Скука. Пресыщенность. Последние десять лет — низменные утехи, разврат, пьянство, жестокость ради жестокости. Он и сам не заметил, как стал циником. Как перестал чувствовать. Жена его, Баронесса Агатия, ушла — он не удержал её, потому что разучился удерживать что-то, кроме власти. Да и была иная причина… Барон заставил себя остановиться — и так стало больно: вспоминать беглую жену — удар ниже пояса.

Увлечённый размышлениями, он не заметил, как вернулся обратно.

Он привык, что все вокруг — тени. Функции. Они были одинаковы. Скучны.

А этот… Он пришёл с ножом — не из жадности, не из мести, а просто потому, что ему было плевать. Он не признавал над собой господина. Даже смерть для него — не угроза, а желанная гостья.

Барон вдруг понял всю силу этого человека. И в груди что-то дрогнуло.

Что это? Неужели уважение и восхищение…

Вошёл. Тодд сидел в той же позе — и не шевелился.

Анри постоял. Потом тяжело, устало опустился на солому рядом. Привалился спиной к сырой стене.

Тишина. Только вода капает в углу.

Он долго молчал. Смотрел в темноту перед собой. А потом заговорил — негромко, будто сам с собой.

— Я уже и не помню, когда встречал таких… Ты смотришь на меня — и тебе всё равно. Знаешь, как это раздражает?

Пауза. Тодд не отвечал. Барон усмехнулся.

— И знаешь, как это… необычно? — он повертел в воздухе рукой, подбирая слово. — Я смотрю на тебя и вижу не очередного червя. Не просителя. Я вижу человека, которому это всё не нужно.

Он помолчал.

— Я ведь тоже когда-то хотел… покончить с несправедливой жизнью.

Слова вырвались сами — неожиданно даже для него. Те, что он никогда никому не говорил. Те, что и самому себе редко позволял проговаривать.

— Меня предали. Друзья. Свои же. Отняли всё, бросили подыхать, думали — конец, да я и сам почти смирился. Но, думаю, ты знаешь, что мне не дало сложить лапки? — он покосился на Тодда. Тот не двигался, но ресницы дрогнули. — Месть. Как много в этом слове, правда? Сладкая и жаждущая. Когда она пылает, ты готов на что угодно. Сил — бездонная пропасть.

Потёр челюсть — ту, куда прилетел кулак Тодда.

— Это я к чему… — он вздохнул.

И тогда Тодд заговорил. Тихо. Глухо.

— Я убил их… — он болезненно мотнул головой, зашипел от боли в связанных руках — Мою семью… Мою маленькую Бетти.

Широкие плечи дёрнулись, сзади руки желали движения.

— Она пришла ко мне. Я думал… окончательно потерял рассудок… Я монстр. Зачем жить? Моя маленькая Бэтти. Доченька моя. — голос дрогнул и совсем ослаб.

Барон взглянул на пленника, будто видел впервые. Дочь. У него была дочь? И он убил её. Барон давно не имел привязанностей, но этот скупой, страшный сказ тронул его тёмную душу. Тодд снова отвернулся.

Анри поморщился, не зная, что сказать. Привычка требовала спрятаться за бравадой, но он заставил себя ответить серьёзно.

— Под твой нож попала невинная… Но ты же бился за справедливость. — Он понял, что должен это сказать. — Ты считаешь себя монстром. Я… тогда тоже монстр. И под мой карающий меч правосудия попадали невинные — Анри тяжело выдохнул. Ох, он не желал о них вспоминать, о ненужных жертвах... Он что, винит себя? Да что же такое делается? Барон откашлялся и, распаляя в себе ярость, продолжил: — Но я знаю, что надо жить. Назло тем, кто пытался меня уничтожить. И ты тоже должен…

Он осёкся. Подбирал слово долго.

— Я не знаю всего, что ты там натворил в своём Лондоне, и не мне судить. Но я смотрю на тебя — и вижу не монстра. И мне было бы жаль, если бы такой человек исчез.

Тишина.

Барон поморщился — слишком откровенно. Слишком не по-баронски. Но отступать было поздно.

Он оживился, в голос вернулась привычная шутливая бравада, но на этот раз за ней было что-то настоящее:

— Ты вообще понимаешь, что здесь мог бы достичь? Мы бы таких дел наворотили, Тоддушка, что твои лондонские знакомые в гробах бы перевернулись. Ты умеешь убивать — я ценю это. У тебя стальные нервы — это редкость. Ты не боишься смерти — это вообще бесценно. Соседние земли бы прибрали. Ты бы купался в золоте. Ты бы…

Он умолк, потому что Тодд пошевелился. Медленно, как скрипучий механизм, повернул голову. Единственный глаз — мутный, усталый, но живой — посмотрел на Барона.

— Я не хочу золота, — хрипло сказал Тодд.

Барон выдержал его взгляд.

— А чего ты хочешь?

Тодд помолчал.

— Я уже сказал.

— А я уже сказал, что этого ты не получишь, — Барон фыркнул, но почти добродушно. — Я так решил. А ты пока подумай над перспективами.

Он встал, отряхнулся. Помедлил.
— Я развяжу тебе руки.
Только больше не драться. Договорились?

Тодд страдальчески тёр онемевшие ладони, не поднимая глаз.

Анри зашагал к выходу, но у двери обернулся, кинув невзначай:

— Пришлю лекаря. И бритву твою верну, но завтра. И не советую накладывать на себя руки. Я за тобой и в преисподнюю спущусь — и будет очень неловко перед тамошними.

Вышел.

В коридоре прислонился к стене. Прикрыл глаза.

«Мне было бы жаль, если бы ты исчез».

Он действительно это сказал? Он, Барон Анри де Ателье, который не жалел никого и никогда?

— Стареешь, Анри, — пробормотал он под нос.

И двинулся наверх, к камину и остаткам эля.

А в казематах тёмный глаз Тодда неотрывно глядел на захлопнувшуюся дверь, выражая что-то большее, чем безразличие.

Давайте устроим флэшмоб #ТогдаСейчас
И спросим админов каналов как изменились они, их творчество и ощущение в фандоме

Добрый день, интересно немного узнать про Дагона из ау по писдагонам. Есть ли у него какое то конкретное описание? Внешнего вида там, кем является.. тыры-пыры все такое. Извините если вопрос глупый иди что то такое, просто правда интересно🫠

Тодд остался один. Дверь за Бароном закрылась. Наконец-то.

И это «наконец-то» почему-то не приносило облегчения.

Он всё ещё чувствовал тепло чужого плеча — или ему казалось?

Мысли ворочались тяжёлыми неповоротливыми глыбами. Он попытался думать о привычном — о смерти, о мясорубке, о том, что всё решено и точка поставлена, — но мысли срывались. Возвращаясь к тому, что произошло здесь совсем недавно.

К этому странному, громкому, непонятному ему человеку, который вместо казни сел рядом и говорил как с давним знакомым.

Тодд не просил этих слов. Он не знал, что с ними делать. Он крутил их так и сяк, пытался отбросить — не получалось.

«Мне было бы жаль».

Кому? Ему? Барону? Этому цинику — Тодд таких ненавидел. С чего он решил поверить его жалостливому рассказу, чем этот Барон лучше Судьи? Может, он творил такие зверства, что сам заслуживает кары.

Попытался вызвать в себе злобу, что жгла его и вела к правосудию.

Не удалось.

Цирюльник шумно вздохнул, тяжело перевалился на другой бок. Стал вспоминать о Лондоне — серый, мокрый, пропитанный кровью. Любимая жена, доченька Бетти. Ловетт. Мясорубка в подвале. Та точка невозврата, которую он переступил. Там было просто. Там всё было ясно. Он знал, видел цель, совершил страшное и принял решение покончить со своей никчёмной жизнью.

А здесь…

Здесь был человек, который узнал о нём достаточно — и всё равно сидел рядом. Всё равно развязал руки. Всё равно говорил с ним не как с пленником, а как с…

Как с кем?

Да потому что это такой же нелюдь, но считает себя правым на жизнь.

Но этот Барон…

Тодд отвык. Он забыл, как это называется, когда один человек смотрит на другого и не хочет его смерти.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Барона — усталое, с тенью под глазами, с разбитой губой стараниями Тодда. И этот странный разговор вполголоса, будто они были не врагами, а товарищами по несчастью.

Из глубоких раздумий его вырвало прикосновение.

Светловолосый мужчина навис сверху, и добродушный взгляд пытался успокоить.

Это был лекарь, он пришёл на рассвете по приказу Господина.

Не один из тех болтунов, что вечно спорили, — этот был иной. Возрастом самого Анри, блондинистые пряди собраны в аккуратный хвост, от него пахло чистотой и мятой. Оказавшись на пороге камеры, он представился, но Тодд этого не услышал. Говорил лишь по делу, мягко и с готовностью к шутке, но, оценивая состояние пациента, не утруждал его лишними расспросами.

Только когда лекарь потянулся к лицу Суини, он чуть отстранился — как зверь, отвыкший от прикосновений.

— Я пришёл помочь, — сказал врачеватель. — Велено промыть раны, обработать.

Тодд не ответил, но дался.

Лекарь работал быстро: смачивал тряпицу в травяном настое, осторожно отмачивал корку запёкшейся крови, промывал заплывший глаз. Под опухшим веком показалась щёлочка.

— Думаю, останется след, но глаз цел. У Господина удар тяжёлый, но вам повезло.

Повезло. Тодд горько про себя усмехнулся.

Врачеватель тем временем закончил, собрал инструменты в чемоданчик и поднялся.

— Господин ждёт вас на завтрак, — сказал он, и в его голосе не было ни приказа, ни подобострастия. Просто констатация. — В малой столовой. Как будете готовы.

Он попрощался и вышел.

Тодд остался сидеть. Завтрак. Его зовут на завтрак. Как гостя. Как человека.

---

Барон в эту ночь не сомкнул глаз.

Он сидел у камина в своих покоях, вертел в пальцах пустой кубок и глядел в потухшие угли. Голова болела — не от вина, от мыслей. Он много передумал за эту ночь.

---

Малая столовая была залита солнцем. Витражные окна выходили на восток, и утренние лучи падали на дубовый стол цветастыми пятнами. Здесь не было мрачных гобеленов — были наивные сюжеты с лесными сценами, которые сейчас казались неуместно яркими. Комната, где Барон завтракал, когда не хотел помпезности.

Стол был накрыт на двоих.

Два прибора. Два кубка. Свежий хлеб, ещё тёплый. Сыр, нарезанный толстыми ломтями. Копчёное мясо, источающее пряный аромат. Горшочек с топлёным маслом. Глиняная миска с яблоками. Кувшин с вином. Слуги поставили всё и исчезли — Барон велел не мельтешить и не раздражать.

Анри сидел во главе стола. Перед ним лежал ломоть хлеба, который он крошил пальцами уже десять минут. Он ждал.

Когда в дверях показался Тодд, Анри на мгновение замер.
Тот умылся, волосы собрал в хвост. Лицо всё ещё в синяках и ссадинах, но уже без грязи и крови. Одет в чистую рубаху — Барон щедро выделил ему одну из своих. «Для этого длинного молчуна потребуется рубашка побольше», — заключил Барон, разглядывая крепкие кисти рук и высоковато находящиеся рукава пышной рубахи.

Тодд сгорбленно прошёл от двери до стола. Сел напротив — молча, не спрашивая разрешения. Анри не стал одёргивать.

Повисла тишина.

— Как глаз?

Суини тяжело кивнул, говоря без слов: «Нормально».

Он не торопился трапезничать.

Анри подвинул к нему блюдо с мясом и хлебом. Жест вышел резким, почти грубым. Тодд перехватил его взгляд.

— Ешь. — Анри отпил что-то горькое, судя по тому, как его лицо исказила гримаса. — Лекарь сказал, тебе нужно много есть, а то тощ как… Как… В общем, ешь, говорю, — откашлялся Анри, допивая пахнущую лекарственными травами жидкость, и отставил кубок подальше.

Тодд будто не слышал, повернул голову к окну и застыл.

Анри заметил, как на тронутых сединой висках поблёскивает влага от утреннего умывания.

Он глянул туда же, куда и цирюльник, — кроны деревьев его яблоневого сада, мельница поодаль и светлый утренний горизонт, уходящий за высокие холмы.

Анри сощурился от солнца.

— Как тебе мои угодья? Нравятся?

Суини хмыкнул.

— В Лондоне постоянно серо. Давно не видел солнца. — Он осторожно взял ломоть хлеба, отломил кусочек. Жевал медленно, будто забыл, как это делается. Анри смотрел в окно, делая вид, что ему всё равно. Но уголком глаза следил. За тем, как двигаются скулы Тодда. За тем, как его пальцы держат хлеб — длинные, всё ещё в ссадинах от верёвок.

Анри хотел заговорить. Спросить что-нибудь — о Лондоне, о прошлом, о том, что решил Тодд. Но слова не шли. Он что, боялся? Барон, раздражаясь на себя, стиснул вилку. Он что, ищет подход? Осторожничает? Какая чушь.

А Суини не искал общих тем, он продолжал отстранённо глядеть вдаль.

Это молчание стало угнетать Барона. Он невольно задался вопросом: зачем он его позвал, чего он ожидал? И сам факт — он ожидал?

Притупившаяся от настойки боль с новой силой прорезала виски.

В этот момент в столовую вбежал слуга — запыхавшийся, раскрасневшийся.

— Господин! Ваша новая лошадка… та, что вы купили на ярмарке… она ожеребилась!

Анри вскинул бровь. И вдруг — неожиданно для самого себя — почувствовал облегчение. Повод. Способ сбежать от неловкой тишины.

Барон вскочил. На полпути к двери остановился. Обернулся. Миг поколебался и молча вышел.

Тодд проводил его взглядом.

Он посмотрел на стол. На два прибора. На недоеденный хлеб. На свою пустую тарелку.

Мысли, не оставлявшие его в холодном подземелье, отступили — он ощутил лишь голод, сильный и требующий.

Отрезал кусок мяса. Проглотил. Потом ещё.

Сочный, горячий кусочек тронул язык. Вкусно — безапелляционно сказал разум. Ещё. Хотелось насытиться.

Он ел и дивился тому, как же может быть хорошо.

Тело хотело жить. Даже если душа ещё сомневалась.

Тодд проглотил последний кусок, запил вином, и по желудку разлилось тяжёлое, почти забытое тепло сытости. Не той, когда перехватишь на бегу отбросы с кухни Ловетт. Не той, когда ешь, не чувствуя вкуса. А настоящей — когда хочется закрыть глаза и никуда не торопиться.

Он посидел ещё немного. Барон не возвращался.

В столовой было тихо. Солнце переползло на другой край стола. Слуги не заходили. И Тодд вдруг поймал себя на мысли, что ждёт. Ждёт, когда Барон вернётся. Это было глупо. Бессмысленно. Но он ждал — и от этого становилось не по себе.

Тогда он встал.

Не потому что решил что-то. Просто не мог больше сидеть. Тело требовало движения — или, может быть, это мыслям было тесно в четырёх стенах.
Он вышел из столовой и двинулся по коридору.

Замок гудел утренней жизнью: слуги сновали, пахло выпечкой и воском, где-то гремели котлы. Тодд прошёл коридорами, мимо запертых, а где-то открытых покоев, и вышел во внутренний двор.

Здесь пахло сеном и навозом. Кудахтали куры. Хрюкали свиньи. И поверх всего — ржание, громкое, живое.

Он пошёл на звук.

У конюшни толпились люди: конюх, давешний слуга, ещё пара работников. Они заглядывали внутрь и улыбались. Тодд встал в тени дверного проёма.

Барон стоял на коленях в соломе.

Дорогие штаны измялись и запачкались. Он не замечал. Рядом лежала кобыла — мокрая, уставшая, с раздутыми боками. Она дышала тяжело, но спокойно. А у её живота копошился жеребёнок. Совсем крошечный, белый, с мокрой шерстью и длинными нелепыми ногами. Он пытался встать — и заваливался на бок.

— Давай, маленький, — бормотал Барон. Он не кричал. Не командовал. Голос был тихим, почти нежным. — Ну же. Ещё разок.

Жеребёнок опять завалился. Барон фыркнул. Но не зло. Скорее — как нашалившему ребёнку.

Конюх почтительно хохотнул. Тодд не шелохнулся.

Он смотрел. И не мог оторваться.

Анри возился с новорождённым жеребёнком так, будто это было самым важным делом на свете.

И лицо у него было — другое. Открытое. Почти беззащитное. Без маски Господина, без налёта цинизма, без этой вечной усмешки в уголке рта. Просто человек, который радуется маленькой, нелепой жизни.

Тодд моргнул.

— Ага!

Жеребёнок наконец встал.

Шатко, неуверенно, растопырив длинные ноги — но встал. Кобыла одобрительно фыркнула. Конюх захлопал в ладоши.

А Барон…

Барон засмеялся. Негромко, не напоказ. Просто выдохнул этот смех — облегчённо, радостно, как человек, который ждал и дождался.

Такой смех нельзя подделать. Он вырывается сам — когда ты забываешь, что на тебя смотрят. Когда ты не думаешь, как выглядишь. Когда ты просто рад.

— Молодец, — сказал он жеребёнку. — Молодец.

И в этом «молодец» было столько тепла, что у Тодда что-то дрогнуло внутри.

Барон не знал, что за ним наблюдают. Он забыл про слуг, не знал про Тодда, забыл про всё. Он был — настоящий.

Барон поднялся с колен и повернулся к слугам. И тут заметил Тодда.

Их взгляды встретились.

На секунду Барон замер. Потом улыбнулся — чуть смущённо, будто его застали за чем-то личным, что он не собирался показывать.

— Видал? — спросил он, кивая на жеребёнка. — У меня пополнение.

— Вижу, — ответил Тодд.

— Белый, как снег, — Барон шагнул ближе, на ходу отряхивая солому с рукавов. — И глаза голубые. Представляешь? У всех лошадей глаза карие, а у этого — голубые. Как у меня. — Барон довольно подняв бровь. — Подрастёт малец, окрепнет, ко двору выезжать буду.

Тодд глянул на Анри — и правда, голубые, светлые глаза.

Повисла крошечная неловкая пауза.

Барон отвернулся к жеребёнку, ласково потрепал торчащие ушки.

— Хочешь погладить? — спросил вдруг Барон.

— Кого?

— Жеребёнка, кого же ещё, — хмыкнул Барон. — Меня ты уже гладил. Кулаком. По челюсти.

Конюх прыснул в кулак. Тодд не улыбнулся, но что-то в его лице дрогнуло. Почти незаметно.

— Я не особо умею... — сказал он. — С лошадьми.

— Да чего там уметь, — Барон махнул рукой. — Заходи. Только тихо. Кобыла нервная.

И Тодд зашёл.

В стойле пахло теплом и молоком. Кобыла косила на него влажным глазом, но не беспокоилась — видимо, доверяла Барону. Жеребёнок стоял у её живота, тыкался мордой, искал вымя.

Тодд стоял и смотрел. Он глядел, но не двигался.

Барон выждал пару секунд. Потом — без слов, без церемоний — взял его за запястье и положил ладонь на мордочку жеребёнка. Жест вышел простым, почти небрежным.

Мягкая шерсть. Влажный нос жеребёнка. Тёплое дыхание в ладонь.

Тодд замер. Он не помнил, когда в последний раз прикасался к чему-то настолько живому. Настолько невиновному.

Барон убрал руку. Отступил на шаг.

— Вот так, — сказал он. — Видишь? Ты ему понравился.

Тодд поднял глаза. Анри смотрел на него — и во взгляде не было ни насмешки, ни превосходства. Только что-то тёплое. Что-то, чему Тодд не знал названия.

извините меня за сексогольничество.. а у тодаронов в последних ваших постах(фф??) будет?