Почему? Почему этот неблагодарный, этот мрачный чужак при виде всех роскошеств этого мира желает только одного — покончить с собой? Что он там оставил, в своём сером Лондоне? Что может быть хуже смерти, если он так за неё цепляется?

Барон покачиваясь — эль давал о себе знать, остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло.

Конечно, он толком ничего не сказал. Только и бросил: «Я убил его» — про Судью. А про остальных? Про женщину, имя которой сорвалось с его губ в бреду? Ловетт, кажется. Кто она ему?

Барон поймал себя на том, что думает об этом уже битый час. И разозлился снова — на этот раз на себя. Какое ему дело до прошлого какого-то никчёмного цирюльника?

Он плеснул себе ещё эля. Выпил залпом.

Любопытство и жадность будь они неладны. Проклятое любопытство, из-за которого он вообще ввязался в эту историю. И любопытство же не даст ему просто забыть о пленнике в подвале.

Барон покосился на бритву — ту самую, отобранную у Тодда. Она лежала на каминной полке, тускло поблёскивая в свете огня. Старая, видавшая виды. Инструмент убийцы. Инструмент мастера.

«Попросил бы как положено...»

Он ведь мог попросить. Мог бы. Но не попросил. Пришёл с ножом, потребовал. Угрожал.

Барон усмехнулся разбитой губой, глядя в огонь.

Гордый. Глупый. Бесстрашный.

Такие ему нравятся.

Сонно приоткрыв один глаз, Костя наблюдал за новым жильцом своей холостяцкой берлоги. Влад — имя прижилось на удивление хорошо — лежал рядом на подушке, подняв лапки вверх и вывернув шею под немыслимым углом. На беззащитный, кремово-розовый живот падала полоска золотого утреннего света, делая его похожим на игрушечного.

За эти четыре дня, что они живут вместе, Влад первый раз заснул рядом. Обычно, когда Костя приходил, зверёк, любивший комфорт, спрыгивал с кровати и прятался, глазея из тёмного угла.

И, кажется, понаблюдав за новым хозяином, что-то решил в своей кошачьей головушке и сегодня сделал милость и позволил наслаждаться своим обществом.

С появлением зверька Костя начал зачитываться короткими статьями о кошках, их повадках и приручении. Почему-то очень хотелось, чтобы его новый питомец не боялся и доверял. При виде Влада ласка так и пёрла из него.
Вот последняя статья была о частях тела и доверии. Животик — очень нежная зона, и если котик его показывает, значит, чувствует себя в безопасности.
Рука, сама собой, легла на манящее мягкое местечко. Пальцы утонули в пушистой шёрстке, осторожно перебирая. Уши тут же настороженно прижались. Кот бдил. Глаза открылись, засветившись в полутьме спальни двумя угольками. В их глубине плескалось сложное, почти человеческое выражение.

— Ну не вредничай, — прошептал Костя и сам удивился тому, как интимно прозвучал его голос в тишине.

Дёргающийся хвост успокоился, скручиваясь вокруг запястья тугим, живым браслетом.
Жест собственника. Мол, так и быть, гладь, но помни — я сам тебе позволяю.

Эта нежность преследовала их всё утро, липла мягкой тенью. Пока Костя готовил себе кофе, а Владу открывал новую банку шпрот (кроме них, он ничего не ел; сухой корм был проигнорирован с аристократической брезгливостью, а на второй раз кот дико шипел, пока хозяин не выкинет уже влажную бурду в мусорку), зверь не отходил ни на шаг, удобно устроился на стуле, будто желая быть выше. Он вообще не любил сидеть на полу: то на подоконник заберётся, на полки, чуть ли уже на кухонный гарнитур не полез.
После быстрого завтрака нагло улёгся на футболку, которую Костя приметил надеть, и смерил человека таким взглядом, словно спрашивал: «Серьёзно, ты хочешь надеть это? Найди что-то получше». И Костя полез искать что-то «получше», сам немного прихуевая от того, как кот указывает, что ему делать, а может, это от недосыпов фантазия разыгралась?
Утренняя сигарета на балконе тоже была выкурена вместе: кот забрался на плечи и, ни разу не чихнув от горьковатого дыма, обнял хвостом шею, всматриваясь в просыпающийся город. Его позвоночник мелко вибрировал под шерстью, а острые коготки чуть царапали кожу.

Принимая душ, Костя не заметил, как в приоткрытую щель просочился его товарищ по утренней рутине. Бесшумно запрыгнув на стиральную машинку, кот принялся наблюдать за намыливающимся хозяином. Вода стекала по острым лопаткам, по впадинке позвоночника... Костя по привычке потянулся за полотенцем, но того не оказалось.

Махнув на разводимую сырость, вылез, создавая целую лужу, выхватил из стаканчика зубную щётку и, покрываясь от холода мурашками, принялся листать ленту новостей.
И только теперь ощутил на себе пристальный взгляд. Костя поднял глаза и столкнулся в отражении с карим, внимательным прищуром.

Что-то, отдалённо похожее на стыд, царапнуло под рёбрами. Казалось бы, глупо смущаться собственного кота, который глазеет, как ты плещешься в душе. Но два омута пытливо скользили по телу. Не торопясь, пытаясь сохранить хладнокровие, хозяин повернулся. Вот и полотенце нашлось — пушистая тушка сидела прямо на нём, дёргая длинным хвостом.

Костя потянул кота на себя, а тот, как жидкий, растёкся в руках, словно на тех смешных картинках, что стали попадаться в ленте вдвое чаще. Схватив зверя под пушистый зад, Костя пересадил его на край стиралки и забрал свой законный приз.

Решено: впредь двери в ванную будут закрываться плотно.

Барон спускался в подвал. Факелы чадили, тени плясали на сырых стенах. Злость ещё сидела где-то под рёбрами — глухая, ноющая. Он злился и на себя. Потому что этот чужак, сам того не зная, всколыхнул то, что Анри не хотел трогать годами.

Дверь отворилась. Стражник отступил.

В камере было темно. Лунный свет из оконца под потолком падал на холодный пол. Тодд сидел у стены, поджав ноги, и смотрел в одну точку. Выглядел он худо.  Окончательно заплывший глаз, корка запёкшейся крови обрамляла скулы, волосы выбились из хвоста и разметались по плечам.

Он даже не оглянулся.

Барон шагнул ближе. Развёл руки — как перед публикой на ярмарке, — и голос его прозвучал нарочито бодро:

— Ну что, гость дорогой! Я пришёл тебя порадовать. Исполню, так и быть, твоё заветное желание. Умерщвлю тебя. Радуйся.

Он ждал. Хоть какой-то реакции. Страха. Злости. Обезумевшей ярости. Того угрюмого оскала, с которым постоянно ходил Суини.

Ничего.

Узник не шелохнулся. Только губы едва заметно шевелились, что-то бормоча. Анри нахмурился и сделал ещё шаг. Навис над сидящим.

И расслышал.

— Убил… я убил их… она была там… убил…

Бессвязный шёпот был обращён не к нему. Барон склонился ниже, пытаясь поймать взгляд.

Тодд моргнул. Будто очнулся. Взгляд скользнул по лицу Барона. Без интереса.

— Убей, — сказал он.

Бесцветно. Ровно.

Барон замер.

Так это правда. Этот болезненный правда ищет смерти.

Пленник отвернулся обратно к своему окошку.

Так с Бароном не говорили. Молили, торговались, проклинали, заискивали. Но чтобы так — как будто он, Барон Анри де Ателье, не заслуживает даже усилия на эмоцию? Как будто его власть, его богатство, его гнев — всё это пыль, не стоящая внимания?

Всё его естество должно было всколыхнуться. Но вместо этого он ощутил странную, глухую тишину внутри. Осталось только это бесцветное «убей» и разбитое, отчуждённое лицо.

Барон вышел. Дверь захлопнулась.

Стражник вытянулся по струнке. Господин стоял в узком коридоре и смотрел в стену. Потом пошёл — не вверх, к покоям, а вглубь подземелья. Кованый носок сапога звонко мерил каменные плиты, а в голове стучало одно и то же.

«Убей. Убей.»

Настолько стать безучастным к собственному существу… смотреть на смерть с таким вселенским безразличием? — раздумывал Барон.

Кривая ухмылка тронула его губы. Это смешно, до противного весело. Почему же? Да потому что он сам когда-то был близок к отчаянию. Давно. Ещё когда не был Бароном. Когда был просто Анри — мальчишкой, которого предали те, кому он верил. Ему вонзили нож в спину, отняли всё то немногое, чем он готов был делиться, бросили подыхать. Зачем? Зачем цепляться за такую жизнь, где все верования были попраны теми, кого ты считал близкими, семьёй…

Он выбрал месть. Он выбрал выжить. Назло обидчикам.

И он резал, ломал и рвал. А потом разметал их останки по полю.
Рос, не теряя бесстрашия и целеустремлённости. Воздвиг всё это — замок, власть, богатство. И стал тем, кого все боятся. Тем, кто берёт что хочет. Тем, кто не прощает.

И что? К чему он пришёл?

Одиночество. Скука. Пресыщенность. Последние десять лет — низменные утехи, разврат, пьянство, жестокость ради жестокости. Он и сам не заметил, как стал циником. Как перестал чувствовать. Жена его, Баронесса Агатия, ушла — он не удержал её, потому что разучился удерживать что-то, кроме власти. Да и была иная причина… Барон заставил себя остановиться — и так стало больно: вспоминать беглую жену — удар ниже пояса.

Увлечённый размышлениями, он не заметил, как вернулся обратно.

Он привык, что все вокруг — тени. Функции. Они были одинаковы. Скучны.

А этот… Он пришёл с ножом — не из жадности, не из мести, а просто потому, что ему было плевать. Он не признавал над собой господина. Даже смерть для него — не угроза, а желанная гостья.

Барон вдруг понял всю силу этого человека. И в груди что-то дрогнуло.

Что это? Неужели уважение и восхищение…

Вошёл. Тодд сидел в той же позе — и не шевелился.

Анри постоял. Потом тяжело, устало опустился на солому рядом. Привалился спиной к сырой стене.

Тишина. Только вода капает в углу.

Он долго молчал. Смотрел в темноту перед собой. А потом заговорил — негромко, будто сам с собой.

— Я уже и не помню, когда встречал таких… Ты смотришь на меня — и тебе всё равно. Знаешь, как это раздражает?

Пауза. Тодд не отвечал. Барон усмехнулся.

— И знаешь, как это… необычно? — он повертел в воздухе рукой, подбирая слово. — Я смотрю на тебя и вижу не очередного червя. Не просителя. Я вижу человека, которому это всё не нужно.

Он помолчал.

— Я ведь тоже когда-то хотел… покончить с несправедливой жизнью.

Слова вырвались сами — неожиданно даже для него. Те, что он никогда никому не говорил. Те, что и самому себе редко позволял проговаривать.

— Меня предали. Друзья. Свои же. Отняли всё, бросили подыхать, думали — конец, да я и сам почти смирился. Но, думаю, ты знаешь, что мне не дало сложить лапки? — он покосился на Тодда. Тот не двигался, но ресницы дрогнули. — Месть. Как много в этом слове, правда? Сладкая и жаждущая. Когда она пылает, ты готов на что угодно. Сил — бездонная пропасть.

Потёр челюсть — ту, куда прилетел кулак Тодда.

— Это я к чему… — он вздохнул.

И тогда Тодд заговорил. Тихо. Глухо.

— Я убил их… — он болезненно мотнул головой, зашипел от боли в связанных руках — Мою семью… Мою маленькую Бетти.

Широкие плечи дёрнулись, сзади руки желали движения.

— Она пришла ко мне. Я думал… окончательно потерял рассудок… Я монстр. Зачем жить? Моя маленькая Бэтти. Доченька моя. — голос дрогнул и совсем ослаб.

Барон взглянул на пленника, будто видел впервые. Дочь. У него была дочь? И он убил её. Барон давно не имел привязанностей, но этот скупой, страшный сказ тронул его тёмную душу. Тодд снова отвернулся.

Анри поморщился, не зная, что сказать. Привычка требовала спрятаться за бравадой, но он заставил себя ответить серьёзно.

— Под твой нож попала невинная… Но ты же бился за справедливость. — Он понял, что должен это сказать. — Ты считаешь себя монстром. Я… тогда тоже монстр. И под мой карающий меч правосудия попадали невинные — Анри тяжело выдохнул. Ох, он не желал о них вспоминать, о ненужных жертвах... Он что, винит себя? Да что же такое делается? Барон откашлялся и, распаляя в себе ярость, продолжил: — Но я знаю, что надо жить. Назло тем, кто пытался меня уничтожить. И ты тоже должен…

Он осёкся. Подбирал слово долго.

— Я не знаю всего, что ты там натворил в своём Лондоне, и не мне судить. Но я смотрю на тебя — и вижу не монстра. И мне было бы жаль, если бы такой человек исчез.

Тишина.

Барон поморщился — слишком откровенно. Слишком не по-баронски. Но отступать было поздно.

Он оживился, в голос вернулась привычная шутливая бравада, но на этот раз за ней было что-то настоящее:

— Ты вообще понимаешь, что здесь мог бы достичь? Мы бы таких дел наворотили, Тоддушка, что твои лондонские знакомые в гробах бы перевернулись. Ты умеешь убивать — я ценю это. У тебя стальные нервы — это редкость. Ты не боишься смерти — это вообще бесценно. Соседние земли бы прибрали. Ты бы купался в золоте. Ты бы…

Он умолк, потому что Тодд пошевелился. Медленно, как скрипучий механизм, повернул голову. Единственный глаз — мутный, усталый, но живой — посмотрел на Барона.

— Я не хочу золота, — хрипло сказал Тодд.

Барон выдержал его взгляд.

— А чего ты хочешь?

Тодд помолчал.

— Я уже сказал.

— А я уже сказал, что этого ты не получишь, — Барон фыркнул, но почти добродушно. — Я так решил. А ты пока подумай над перспективами.

Он встал, отряхнулся. Помедлил.
— Я развяжу тебе руки.
Только больше не драться. Договорились?

Тодд страдальчески тёр онемевшие ладони, не поднимая глаз.

Анри зашагал к выходу, но у двери обернулся, кинув невзначай:

— Пришлю лекаря. И бритву твою верну, но завтра. И не советую накладывать на себя руки. Я за тобой и в преисподнюю спущусь — и будет очень неловко перед тамошними.

Вышел.

В коридоре прислонился к стене. Прикрыл глаза.

«Мне было бы жаль, если бы ты исчез».

Он действительно это сказал? Он, Барон Анри де Ателье, который не жалел никого и никогда?

— Стареешь, Анри, — пробормотал он под нос.

И двинулся наверх, к камину и остаткам эля.

А в казематах тёмный глаз Тодда неотрывно глядел на захлопнувшуюся дверь, выражая что-то большее, чем безразличие.

Давайте устроим флэшмоб #ТогдаСейчас
И спросим админов каналов как изменились они, их творчество и ощущение в фандоме