Так и не прочитанное сообщение вспыхнуло в сознании, вызывая раздражение.
Его игнорируют. Его бросают.

---

Так не хотелось выходить в ту холодную, влажную ночь. В салоне такси было тепло. Задремавший на плече Влад прибавлял уюта.

— Просыпайся, спящая красавица. Моя остановка.

Влад лениво поднял голову и смешно проморгался.

— До сих пор не научился пить? — на лице Кости сама собой расцвела тёплая улыбка.

— А сам-то? В прошлый раз не твоё ли пьяненькое тело пришлось заталкивать в таксишку? Буйный.

С переднего сиденья послышался деликатный кашель водителя.

— Не зайдёшь? У меня есть виски с колой. Постелю на диванчике.

Влад неумело дёрнул бровью.
Костя почему-то смутился и понял, что, скорее всего, уже достал Влада и это будет лишним.

Костя торопливо пожал прохладную ладонь и вылез в промозглую сырость. Но не успел он отойти, как услышал щелчок открывающейся двери автомобиля.

— Стой, Костян.

Пьяненькие глазки заблестели:
— Я думал, уже надоел тебе за сегодня.

— Конечно, надоел. Но… Я провожу. Вдруг упадешь где-нибудь, и мы лишимся такого таланта. Я себе потом не прощу, — Влад рассмеялся и подхватил Костю под руку. — Ну чего встал? Пойдём.

Костю тянули, а он застыл столбом и глазел. На Влада, такого знакомого и понятного. Он насмотрелся за время репетиций, съёмок, интервью и просто таких совместных вечеров. Что там ещё высматривать? А Костя находил. И даже не мог описать, что именно. В голове была приятная пустота, а глаз радовался. Бывает же: смотришь на человека — и приятно. Какая-то гармония. Обычно такое бывает с малознакомыми, а как узнаешь ближе — магия пропадает. Но с Владом всё иначе. Смотришь — и тепло разливается по телу, будто стоишь по колено в тёплом море и смотришь на бесконечный горизонт. Умиротворяет.

— Кость, если будешь блевать, ты предупреди, а? — обеспокоенный голос пробился в этот дальний уголок сознания.

Костя ухватился за подставленное плечо, и они зашагали к дому.

В третий раз проверяя карман куртки, Костя уже почти смирился с тем, что посеял ключи в такси или баре.

Неожиданно холодная рука провела по ягодицам, бесцеремонно выуживая тонкую связку из заднего кармана джинсов.

— Ты сидел на них, гений.

— Бля, — раздражённо выдохнул Костя, распахивая дверь.

— Что бы ты без меня делал? Так и стоял бы побитой собакой, — Влад смеялся, и его смех эхом разносился по лестничной площадке.

А Косте было не до смеха. Он фантомно, до мурашек, ощущал на ягодице ладонь Влада. Она горячей отметиной продолжала напоминать о наглой внимательности. Мурашки, словно пузырьки шампанского, поднимались вверх, к груди.

Ввалившись в спасительную темноту прихожей, Костя сполз спиной по стенке.

— Ты чего? Настолько плохо? Ну не молчи! — Влад навис сверху, а затем опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне. Схватил за ладонь, закрывающую лицо, и потянул на себя, пытаясь заглянуть в глаза.

Они молча смотрели друг на друга.

— На море хочу, — невпопад произнёс Костя. — На тёплое и голубое. И на горизонт смотреть… Всю жизнь бы смотрел.

Перед глазами всё плыло. И единственной опорой в этом вращении были беспокойные бездонные глаза.

— Ну тебя развезло.

Влада потянули в объятия, утыкая лицом в грудь. Сверху послышалось тяжёлое дыхание, руки впились в лопатки.

Костя вдыхал запах его волос? Брови Влада в возмущении врезались в переносицу, он уже хотел отстраниться, но его потянули наверх, как котёнка, и сухими губами впились в рот, а после жадно прикусили губу, оттягивая.

Костю мажет. Мажет от тепла чужого тела, от вечно холодных рук, посягнувших на его зад, и от запаха волос. Этот поцелуй показался логичным и таким нужным. Соприкосновение губ не будоражило так, как осознание того, кого именно он сейчас прижимает к себе.

Влад протестующе упёрся в грудь. Растопыренные пальцы взметнулись к уху, больно впились ногтями.

— Ты что творишь? — прошипел Костя.
— Это ты что творишь? По морде бы заехать! — выкрикнул Влад, вскакивая. Брезгливо вытер рукавом губы и прошмыгнул за дверь.

А Костя замер, держась за горящее ухо, вслушиваясь в быстрые шаги на лестнице, в гулкую тишину подъезда и пульсирующую кровь в висках.
Снова унесло в далёкий райский уголок: море, песок, горизонт и Влад, нежно дующий на покоцанное ушко.

---

Костя решился написать на утро.

«Привет. Нехорошо вышло, прости. Надо бросать так нажираться. Прости».

Он хотел написать что-то более стоящее, чем пару банальностей, но, просидев перед пустой строкой, решил, что это лучше, чем ничего. В ответ — тишина.

«Не в сети».

Весь день Костя мысленно возвращался к непрочитанной переписке. Ни историй, ни постов — полный штиль. Радовало лишь, что его не кинули в чёрный список.

Пока он предавался воспоминаниям и строчил новое сообщение, кот доел и притёрся ближе. Он мягко прыгнул на колени, удобно устраиваясь.

«Ты в полном праве на меня злиться. Я бы тоже злился. Хотя если бы ты… То нет. Мне правда жаль».

«Не в сети».

Отложив телефон, перевёл всё внимание на тыкающуюся морду.

— Надо бы тебе имя придумать. Как тебя звали-то? — Шерсть, словно антистресс, успокаивала, давая заземлиться. — Имя — это важно. Оно должно отражать характер. Снежком или Пушистиком вряд ли захочешь быть?

Кот мотнул головой и подобрал лапки.

— Ладно. Ты кот серьёзный, тебе человеческое имя нужно.

Глаза. Тёмные, глубокие, знакомо прищурились.

— Влад? — спросил Костя то ли у кота, то ли у себя.

Зверёк отчаянно прижал уши.

Костя поспешил успокоить зверя.

— Нет? А как насчёт Андрюши?

Кот отмер и выпустил когти, вонзая в бедро.

— Ау! Никакого Андрюши, я понял! Точно будешь Владом, — смеясь, Костя потёр пострадавшую ногу.

Во взгляде кота мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Наверное, это «кошачье да».

— Вот и решили.

Шкафчик чайный - это чудо,
Интерес, азарт и кайф,
Пусть не будет тебе худо,
Joy will come into your life

Как Миша мёрз, а Андрей его отогревал
———
По календарю наступило лето, но кто-то забыл сказать об этом погоде. На улице едва теплело к полудню, а в их новой квартире было сыро и зябко — отопление уже отключили, а стены ещё не прогрелись. Миша ненавидел такую погоду. Холод пробирался под кожу, заставлял нос краснеть, а пальцы — неметь.

Андрей вернулся из магазина. В комнате было тихо. Слишком тихо. На кровати — гора одеял. Из-под этой горы торчала только пятка — розовая, замёрзшая, которая тут же юркнула обратно под кокон, когда Миша услышал шаги.

— Миш? — позвал Андрей, ставя пакет на кухне.

Из-под одеяла донеслось невнятное бурчание.

Князь подошёл к кровати, постоял, глядя на шевелящийся холмик. Потом осторожно тронул его.

— Кто-кто в теремочке живёт? — спросил он. — Ты живой там?

— Нет, — донеслось глухо. — Я умер. От холода.

Андрей усмехнулся, стянул куртку. Сам он разогрелся на улице — щёки горели, руки были тёплыми, и от него пахло свежим ветром и отцветающей сиренью.

— Подвинься, — сказал он и, не дожидаясь ответа, юркнул под одеяло.

Горшок заворчал — холодный воздух ворвался под пуховое убежище, унося с собой драгоценное тепло, которое он старательно накапливал.

— Ты! Ты всё тепло выпустил! — заругался Миша, дёргаясь.

— Не ворчи, Мишут, — Князь лёг на бок, прижался к его широкой спине, обнял за талию. — Я тебя сейчас согрею. Только ты сначала повернись ко мне, — прошептал он в затылок.

Миша нехотя перевернулся. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Андрей увидел красный нос, насупленные брови — и почувствовал на своей щеке прохладное дыхание. Миша дышал через нос — плохо, потому что тот вечно закладывало.

Это умиляло и заставляло немножко волноваться.

— Заболел мой медведь, — тихо сказал он, проводя пальцем по Мишиной щеке.

— Какой я тебе медведь.

— Самый настоящий. Самый плюшевый. Самый мягкий. И сейчас холодный как сосулька.

Князь засунул руки под кофту. Миша вздрогнул от контраста: Андреевы ладони были горячими, почти обжигающими на фоне замёрзшего тела.

— Холоднооо, — протянул Миша.

— Согреем, — Андрей положил ладони ему на лопатки, помассировал — сильно, глубоко, разгоняя кровь. Потом спустился ниже, пощипал бока, заставляя Мишу дёргаться и смешно пищать.

— Не щипайся!

— Ты такой щипательный, не могу удержаться, — Андрей нащупал рёбра, провёл пальцами по животу.
Князь добрался до ягодиц и сжал их, довольно слушая Мишкины вздохи.

— Ты чо… делаешь?

— Ты же хотел согреться, — невозмутимо ответил Андрей и юркнул Мише под кофту.

— М-м — сдавленно простонал Горшок, когда горячий влажный язык коснулся его соска. — Андрей..

Язык обводил сосок, дразнил, заставляя его набухать. Миша напрягся, задышал ртом, чувствуя, как тепло разливается по груди. Князь поднялся выше — облизал ложбинку между ключицами, поцеловал шею. Потом высунулся из-под кофты, красный, растрёпанный, с блестящими влажными губами.

— Ну как? Согревается?

Миша не торопился отвечать. Он лежал, запрокинув голову, с закрытыми глазами, и его дыхание стало прерывистым, горячим. Пальцы вцепились в Андрееву футболку.

— Ещё, — выдохнул он.

— Ещё? Какие мы ненасытные, — он навис над Горшком, поцеловал в губы — долго, со вкусом. Миша ответил, просунул холодные пальцы под футболку, прижался всем телом.

— Тепло, — прошептал он, когда они оторвались друг от друга. — Ты тёплый. Как печка.

— Хороший мой, — любовно погладил Андрей растрёпанную голову.

Миша почти урчал, зарывшись носом в широкую шею.

— Андрюш, мне всё ещё холодно. Согрей ещё.

— Обязательно. А то в спячку впадёшь, и мне станет скучно без моего ворчуна.

Ладони лежали на пояснице, большие пальцы водили по позвоночнику. Миша таял, пыхтел громче, чувствуя, как тело наполняется теплом — не только снаружи, но и внутри, как низ живота тяжелеет, а по спине бегут мурашки.

Они лежали под двумя одеялами, слушая, как за окном шуршит мелкий дождь. Где-то далеко было сыро и одиноко, но здесь, внутри их кокона, было тепло — почти жарко, и невыносимо уютно.

Дорогого гостя поселили в просторных покоях. Гобелены и картины с жуткими тварями глазели со всех сторон, тёмные углы освещали редкие оплывшие свечи, широкая кровать и пушистые ковры — всё это выглядело шикарно и нереалистично. Суини, привыкший за двадцать лет ссылки ютиться на жёстких койках в зловонных углах, здесь ощущал себя лишним элементом.

Рана и правда была неглубокой, но противно ныла, не давая о себе забыть. Всё же это мелочи по сравнению с тем, что творилось на душе. Кровавый цирюльник ощущал себя странно, даже потерянно: он попрощался с жизнью, шагнул навстречу смерти — но всё ещё дышит, его сердце бьётся, и он существует в этом чужом, нелепом мире, где двуголовые твари жрут нерадивых слуг, а надменный, несуразный Барон стелит ему как королю.

Этот Барон, будь он неладен... Дурацкий какой-то. То смеётся и болтает без умолку, будто они сто лет как знакомы, то скалится и готов зарезать.
И бесило его отношение — как к мальчику на побегушках, как к товару. Тодд не желает подчиняться. Не наденет кандалы. Снова.

Пройдясь по комнате,  распахнул окошко. Не протиснуться при всём желании. Окно узкое и высокое, похожее на бойницу в замках. А он ведь и правда в замке... В лицо ударил ночной холод. Тёмный лес угрожающе шелестел, и неведанные звуки донеслись до слуха маньяка.

Дёрнул тяжёлую ручку дубовой двери — не поддалась. Он заперт, как узник. Тодд плюхнулся на мягкие перины, тихо простонал раненым зверем. Тело вмиг отяжелело, от белья пахло чем-то травяным и приятным. Кровавый цирюльник хотел попытаться снова, найти хоть какую-нибудь лазейку, чтобы выбраться отсюда, но усталость сразила наповал.

–––

Утренний лес встретил туманом и росой под копытами. Барон в окружении свиты восседал на белом жилистом скакуне. Тодд следовал за ним, зажатый между подручными и охотниками. Чёрный скакун под ним то и дело фыркал и косил глазом, норовя прижаться к белому жеребцу Барона.

Солнце робко бросило первый луч на верхушки деревьев. Крики невиданной живности заставили напрячься.

— Господа! — бодро крикнул Барон, привстав на стременах. — Сегодня наша цель — мираджики, так что работаем осторожно. Шкурки не мять, на шубку их пущу, в дар новой женушке Короля. Тодд, ты со мной! — Хлопнув белого по крупу, наездник устремился в чащу.

Бредя по заросшей тропинке бок о бок, цирюльник без особого интереса спросил:

— Что за зверь такой?

— У вас нет мираджиков? — удивился Барон, придерживая ветку, чтобы не хлестнула по лицу. — Рогатые мелкие твари, размножаются со скоростью света. Шкурка мягкая, пушистая — загляденье.

Шуршание в кустах заставило обоих умолкнуть и насторожиться.

— Ты гони ко мне, а я уж их подстрелю, — распорядился Барон, перехватив покрепче охотничий арбалет.

Тодд страдальчески надломил брови и пустил коня к зарослям.

Последовавшее шипение заставило напрячься — чёрт этих тварей знает, может, они шипят как змеи. Из кустов показался хвост с костлявым шипом на конце. Увидав это, конь под Тоддом встал на дыбы. Цирюльник больно пришпорил скакуна, заставляя опуститься, и тут увидел морду твари: зубастая многолапая голова на длинном чешуйчатом теле со вздутыми рытвинами. Тварь отдалённо напоминала ящерицу, только раза в два крупнее.

— Это Виверна! Не дай ей укусить себя, ядовитая тварь! — крикнул Барон откуда-то сзади.

Конь замешкался, и тварь вцепилась в ногу бедной лошади. Ту затрясло, брыкаясь, она скинула наездника. Тодд рухнул на землю, перекатился и тут же вскочил. Виверна быстро подползла к нему, но крепкий хват защищённой толстой перчаткой пресёк попытки твари накинуться и отравить. Виверна дёрнулась — и вмиг была порезана пополам ударом охотничьего ножа. Части твари ещё извивались в траве, отвратительно шевеля лапами.

Раздавив голову сапогом и разрубив хвостатую часть, Тодд поморщился, стряхивая с перчатки зеленоватую слизь.

Конь за его спиной жалобно заржал и завалился на бок — окончательно испуская дух.

— Может, расскажешь, прежде чем искать безобидных существ, какие ещё твари у вас обитают? — процедил Тодд, тяжело дыша.

Барон восхищённо смотрел на цирюльника, враз расправившегося с ядовитой гадиной. Глаза его горели азартом.

— Расскажу, воин мой бесстрашный. Я так и знал, что ты пригодишься. — Он протянул руку. — Забирайся, мы тебе новую лошадку найдём. Отберём у ленивого Лари — он всё равно ни черта в охоте не смыслит, лошадь ему обуза.

Конь под немалым весом двух здоровых мужчин недовольно фыркнул и поплёлся к разбитому лагерю.

Цирюльник, забравшись в седло позади Барона, старался держаться прямо, избегая лишнего контакта, но тряска на ухабах сделала своё — его качнуло вперёд, и он вжался грудью в широкую спину. Руки, до того раскинутые по швам, сами собой схватились за округлые плечи Барона.

— Полегче, цирюльник. Не раздавите, — хохотнул Барон, обернувшись через плечо.

Суини ощутил вибрацию грудью — глубокий смех прокатился сквозь четыре слоя ткани. Тёплое тело Барона ощущалось до неприличия близко, и Тодд уловил аромат — ягодный, терпкий, винный. Наверное, Барон с утра пораньше побаловал себя чем-то горячительным.

Тодд, злясь на себя за глупые мысли, шумно выдохнул, отгоняя от себя запах.

— Не вздыхай так, Тоддушка, — продолжал веселиться Барон, даже не думая отстраняться. — Ну попалась гадина, с кем не бывает. Вот слушай, случай у меня был...

Остаток дня они рыскали по лесу, выслеживая уже безобидных мираджиков — довольно милых созданий с мягкой шёрсткой и крошечными рожками. Тодд с точностью мастера врачебных дел расправлялся со зверюшками. Нож, данный Бароном в дар, был неплох, но руки тосковали по бритве — любимому, тонкому инструменту, с которым Тодд чувствовал себя в своей тарелке.

–––

Вечер застал бравый отряд в глубине леса. Барон приказал готовить наловленную рыбу и прочую живность, из которой можно сварить славный ужин. Лагерь развернули с масштабом, достойным выезда Его Светлости. Большой костёр согревал заиндевевшие конечности, а неисчерпаемый запас вина грел душу.

Пока остальные бегали по поручениям Господина, Барон, тяжело осел в походном кресле у самого огня. Расшнуровав кожаный жилет, он окликнул притихшего Суини, сидевшего поодаль:

— Поди сюда. Помоги стянуть.

Тодд неторопливо повернул голову в сторону Барона и показательно отвернулся, будто это не ему поручили.

— Своевольный, — хмыкнул Барон без особой злости. Он выбрался сам, оставшись в мокрой от пота рубахе, прилипшей к телу. — Ну и денёк. Что-то я весь взопрел. — Поднявшись, махнул рукой, подзывая слуг, и заключил: — Купаться.

Тут же ему принесли корзинку с мылом.

Барон зашагал по тропинке, ведущей к спокойной лесной реке. Уже скрываясь за деревьями, он обернулся:

— Ну, ты идёшь?

Тодд не шелохнулся, продолжая греть руки у костра.

Хозяин владений махнул рукой и скрылся в чаще.

Цирюльник остался один. На самом деле нет: стражники у палатки, ещё двое у полевой кухни, и Тодд готов был поклясться, что ещё несколько теней притаилось в кустах — охрана бдела.

Он выдохнул, опустил голову — длинные волосы упали на лицо. Усталость навалилась свинцовой плитой. Чем он вообще занимается? Выполняет приказы самодура, скачет по лесу за рогатыми кроликами и позволяет обращаться с собой как с вещью?

Нет уж. Хватит!  Довольно.

Он поднялся и бесшумно двинулся к реке.

На берегу царила тьма. Лишь большая луна игриво выплывала из-за маленьких облаков. Всплески воды и едва различимое движение на поверхности указали на Барона. Тодд остановился на берегу, вглядываясь в темноту. Он не собирался мокнуть — ждал, когда этому самодуру надоест плескаться.

Довольный — если можно судить по насвистыванию какой-то разухабистой песенки — Барон двинулся к берегу.

Не успел он полностью выбраться на заросший бережок, как ощутил чужое присутствие.

Барон увидел: в руке Тодда блеснул охотничий нож.

— Готов к заплыву? Вода просто сказка.

Фигура цирюльника выражала полную непоколебимость.

— Верни меня назад.

Барон замер. Шлёпнул по воде босой ногой.

— Не могу. Я не колдун.

— Так найди мне колдуна, и пусть вернёт меня в мой мир.

— В мир, где ты хотел дать дуба? — Барон склонил голову набок, разглядывая Тодда с непонятным выражением, ничуть не смущаясь своей наготы.

— Какая тебе разница? Верни меня обратно, или... — Тодд грозно шагнул ближе.

Взмах — Барон успел отшатнуться, но умелые ручки оставили тонкий порез под ключицей. Барон зашипел, и тут в напряжённое лицо цирюльника прилетело что-то скользкое и пахучее. Кусок мыла скользнул по щеке, оставляя аромат ягод.

Секундного замешательства хватило, чтобы полностью поменять правила игры.

Всплеск воды, тяжёлые тела завозились на берегу — новые взмахи ножом, но Барон отчаянно отбивал смертельные удары опытного убийцы. Скользкий, как лягушка, Барон сумел выскользнуть из разъярённой хватки, и вот уже Тодд барахтается на илистом дне. Барон навалился сверху, вцепился в волосы и держит голову под водой. Перехватив запястье он отшвыривает оружие куда подальше, в кусты. Тодд хватается за Барона, пытаясь стащить с себя, но пальцы скользят по мокрой голой коже. Рывок — с нечеловеческой силой Тодд вырывается из-под толщи неспокойных вод, отфыркиваясь поднимается, бьёт вслепую. Кулак попадает прямехонько по челюсти Барона. Тот отшатывается, щёлкнув покоцанной челюстью.

Удар в живот — и Тодд снова плюхается в воду.

Барон пронзительно свистит.

Тут же слетается свита — стражники с факелами, слуги, охотники. Дребезжащий свет выхватывает из темноты покоцанное лицо Барона — на скуле наливается синяк, из разбитой губы сочится кровь. Из неглубоких порезов на груди и руках сочится кровь, пачкая чистое тело. Тодд, откашливаясь, делает ещё одну попытку броситься на обидчика, но его хватают под руки, бьют по голове — глаз тут же заплывает, кровь из рассечённого лба заливает лицо. На Господина, мельтеша, щуплый мальчишка-слуга накидывает красный халат.

Барон, запахивая дорогой шёлк, потирая челюсть, медленно подходит к цирюльнику.

— С тобой по-доброму, а ты... — Он коротко, без замаха бьёт Тодда по челюсти. Голова цирюльника дёргается.

Суини, хрипя и отплёвываясь кровью, расплывается в пугающе восторженной улыбке:

— Не нужна мне твоя доброта, урод. Верни, говорю, всё как было.

Барон опустил голову — тёмная вода щекотала лодыжки. Повисла пауза, долгая, тяжёлая. Слуги замерли, боясь дышать.

— Я сказал уже. Я не могу этого сделать. — Голос Барона прозвучал глухо, почти устало. — Попросил бы как положено... И, может, что-то бы и вышло. А так — шиш тебе, а не дом!

Он вылез на берег, на ходу бросив слугам:

— По приезду бросьте в клетку эту неблагодарную падаль.

–––

Вернулись, когда жар дня был в разгаре. Закованные руки онемели, лицо сковала кровавая корка. Тодда везли как поклажу — в телеге. Ресницы слиплись от запёкшейся крови. Тодд видел лишь одним глазом, да и перед тем всё плясало пятнами.

Холодные казематы встретили его затхлым запахом сырости. Тодд не удивился — конечно, у такого человека, как Барон, должна быть собственная тюрьма. Тяжёлая дверь захлопнулась, за спиной лязгнул засов. Он неловко подполз к прохудившейся подстилке из соломы, немевшие руки за спиной больно покалывали. Тяжело лёг, поджав ноги. Где-то капала вода. Мерно, равнодушно. Тодд закрыл единственно видящий глаз и позволил тьме принять себя снова.

–––

Весь оставшийся день Барон ходил как на иголках. По-быстрому распорядившись насчёт шкурок, он удалился в свои покои. Выудив из черепа медведя бутыль крепкого эля, плюхнулся на кушетку у камина, откупорил и припал к горлышку.

Легче не становилось.

Злость клокотала в груди. Руки так и чесались освежевать наглеца.

...Нет, он не убьёт его — ведь этот безумец только того и желает.

Он вскочил,
бесцклно закружил по комнате.

...Нет, Барон не даст ему того, чего он так жаждет. Пускай помучается, закованный в цепи, как пёс на коротком поводке. Пусть скулит и просит о милости — смерти.

Барон ударил кулаком по столу так, что перья, пергамент и бутылки, подпрыгивая, попадали на пол.

Почему? Почему этот неблагодарный, этот мрачный чужак при виде всех роскошеств этого мира желает только одного — покончить с собой? Что он там оставил, в своём сером Лондоне? Что может быть хуже смерти, если он так за неё цепляется?

Барон покачиваясь — эль давал о себе знать, остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло.

Конечно, он толком ничего не сказал. Только и бросил: «Я убил его» — про Судью. А про остальных? Про женщину, имя которой сорвалось с его губ в бреду? Ловетт, кажется. Кто она ему?

Барон поймал себя на том, что думает об этом уже битый час. И разозлился снова — на этот раз на себя. Какое ему дело до прошлого какого-то никчёмного цирюльника?

Он плеснул себе ещё эля. Выпил залпом.

Любопытство и жадность будь они неладны. Проклятое любопытство, из-за которого он вообще ввязался в эту историю. И любопытство же не даст ему просто забыть о пленнике в подвале.

Барон покосился на бритву — ту самую, отобранную у Тодда. Она лежала на каминной полке, тускло поблёскивая в свете огня. Старая, видавшая виды. Инструмент убийцы. Инструмент мастера.

«Попросил бы как положено...»

Он ведь мог попросить. Мог бы. Но не попросил. Пришёл с ножом, потребовал. Угрожал.

Барон усмехнулся разбитой губой, глядя в огонь.

Гордый. Глупый. Бесстрашный.

Такие ему нравятся.