После того как их детище — сказочный мир — было спасено, а Некромант канул в лету, всё вернулось на круги своя. Андрей жил свою жизнь, стараясь не думать о Михе, что обитает в созданной им, ожившей вселенной — один, без своего сказочного Князя.

---

Андрей полез на верхнюю полку за большой палитрой, но хлам, как домино, посыпался на голову. По окончании листопада Андрей порадовался, что пихал туда исключительно бумажные рисунки. И без того захламлённой хате-студии образовался полный бедлам. Папки порвались, высвобождая многообразие набросков, эскизов, мятых, где-то зачёркнутых, но оставленных на память — ведь там был Миша. Где-то совсем не похожий на себя: рогатый, смешной, сказочно жуткий — таким, каким Миха восторгался и, переполненный эмоциями, вис на Андрее, хохоча. Были и рисунки простого, реального Мишки — таким, каким Андрей его видел. Задумчивый, грустный, с тёплой искренней улыбкой...

Давным-давно, сидя на репетиции в ожидании Сашек, Андрей набросал задумчивого Миху, подбирающего аккорды.

— Не надо. Глупости, давай-ка что пострашней, — вынес вердикт Миша, нервно сжимая гриф.

Андрей тогда немного расстроился, но так и сделал.

Почти.

Он продолжал, но тайно, в стол. Рисунки множились, и вот они доросли до целой коллекции.

Андрей не сразу услышал треск. Зелёный свет вырвался из старого шкафа. В полутьме комнаты, ослеплённый сиянием портала, Андрей едва различил силуэт, шагнувший ближе. Это был Горшок — растрёпанный, в плаще, принадлежавшем здешнему Михе.

— Не признал, Княже? — гыгыкнул Горшок, прикрывая дверцу шкафа.

Хлипкий мир снова подвергся натиску торнадо под названием «Горшок».

Сказочный гость прошлёпал по комнате, и лишь сейчас Андрей заметил, что он босой и оставляет после себя сероватые следы. Да и лицо всё перепачкано.

Горшок остановился в кругу раскиданных рисунков, стараясь не наступить. Покрутил головой, наклонился и поднял желтоватый мятый листок.

— О, — отозвался и умолк.

Андрей смутился. Это была его маленькая тайна, то, что он делал втихую от Миши. А теперь он — ну, то есть не совсем он — это увидел.

Князь принялся ползать, собирать раскиданные листки. Попытался выхватить рисунок из руки Горшка, но тот задрал её вверх, дразня помахав.

— Горшок, отдай, блин!

— А что? Неплохо вышло.

Андрей вцепился в локоть, пытаясь согнуть. А Миха перехватил руку и, быстренько протерев рукавом своё лицо, осадил Андрея поцелуем.

От неожиданности спёрло дыхание. Но потом Миха дрогнул, зажмурился и разорвал поцелуй.

— Никак не привыкну.

— К чему?

— Да опять, ё-мае, перед глазами... — Горшок глянул на рисунок. — Твой Миха такой противоречивый. Говорил: «глупости», а сам... Ему было приятно на самом деле. — Гость сел на пол, перебирая то, что Андрей не успел спрятать. — У тебя тут много! Это что, за всю жизнь?!

Андрей порозовел и опустился рядом. Какие же они простые, как пять копеек. Что его Мишка просто смущался, не сумев сказать, что это его радовало и грело. Что он, Андрей, влюблённый дурак, не видел Мишкиных волнений.

Андрей посмотрел на Горшка так, будто увидел его только сейчас.

— А ты почему здесь? Опять кто взбунтовал?!

— Нет, там всё спокойно. Всё по панк-року.

Андрей выдохнул.

— Где ты лазил? — поинтересовался Андрей, сковыривая присохший комочек грязи с щеки.

— Да это, ё-мае, в болото угодил.

— Что ты там забыл?

Горшок заговорщически улыбнулся и протянул измятый свёрток. Там оказались спелые, невиданные ранее Андреем ягоды.

— Ты за какими-то ягодами...

— Не какими-то, а твоими любимыми.

— Моими?

— Мой Князь любил, значит, и ты любишь!

— Ты ради этого пришёл?

Миха почесал растрёпанную голову и, помолчав, признался:

— Соскучился.

Андрей глядел на эту измазанную мордаху и дивился. Если бы Андрей по первому порыву скуки захотел рванул в сказочный мир, то он бы Миху вообще в тот раз не отпустил.

Они договорились вроде как, что всё. Никаких прыжков меж мирами. Зачем рану ковырять?

Раздражаясь, Андрей поднялся, откинул папку и отошёл к окну, не желая смотреть на Горшка.

Дождь забарабанил по карнизу, редкое солнце закатилось за облака, погружая мир в привычную серость.

— Нам больше не надо видеться.

Горшок завозился рядом, согревая сзади родным тепло.

— Почему?

— Не надо и всё!

Андрей оглянулся и замер. Горшок смотрел тяжело и так живо. Сердце болезненно сжалось.

Горшок крепко обнял вновь отвернувшегося Андрея и засопел на ухо:

— Князь, ну ты чего?

— Тебе нравится?

Миха не понимающе заглянул в лицо.

— Я спрашиваю, тебе нравится мучить меня?

— Князь...

— Я пытаюсь жить дальше.

Горшок глянул на пол, усеянный рисунками, и развернул Князя лицом. Андрей стоял как каменный, руки по швам, только тяжёлое дыхание выдавало в нём жизнь.

Андрей не хотел. Нет, то есть желал — ой как желал — обнять Миху, вдыхать его запах, целовать и... Но если он это сделает, ему кажется что он не сможет больше отпустить его. Или жить так, в одиночестве, помня обо всём.

— Уходи.

А Горшок видел: нихрена у Андрея не получится жить дальше.
Сам старался жить по-прежнему, но не смог. Пустился в бесцельное странствие, только бы не жить там, где потерял своего Князя. Но, имея на руках ключик к миру Андрея, он не смог не воспользоваться таким соблазном и нагрянуть к возрастному художнику.

Горшок ткнулся во влажную щёку. Голубые глаза обиженно смотрели прямо в душу. Миха протёр слезу, но сделал только хуже — грязь осталась на розовой щеке.

— Прости, — смутился, отступая.

Но Андрей схватился за растрёпанный затылок, и они больно ударились носами — будь у Горшка весь комплект зубов, пришлось бы пострадать ещё немного.

Отчаянно целуя любимого, Андрей беспомощно заключил: он слаб, он не может сопротивляться.

Тяжёлый плащ рухнул на пол. Оба чумазые, громко дыша, не выпускали друг друга из объятий.

— Мих. Я тебя никуда не отпущу. — В доказательство обиженный укус остался на Горшеневской шее. — Ну, если только в душ, и то... со мной.

Андрей помог Михе избавиться от замаранных остатков одежды и с трепетным рвением принялся его отмывать. Мишка, как бродячая собака, всё мешал себя вымыть, тыкался носом, целуя и кусаясь.

— Да посиди хоть минуту! — ворчал Андрей, заставляя Горшка усадить свой непоседливый зад на дно ванны.

Тот послушался, утихомиривая себя, но как только руки Князя легли на грудь и поползли к животу, он втянул Андрея к себе.  Андрей, притворно ворча, стянул остатки одежды и горячо прижался к любимому.

— Дай-ка на тебя полюбуюсь, старичок.

Андрей ударил Горшка по голове — не сильно, но многозначительно.

— Я тебя сейчас утоплю!

— Шучу. Таким ты мне нравишься. Пышешь мудростью.

— А ты — юной глупостью.

— Да. И тебе это нравится? — Рука легла на пах, многообещающе сжала крепнущий член.

Беспорядочные прикосновения, укусы, царапины — всё то, что останется на их телах как доказательство, что они оба живые и они вместе, несмотря ни на что.

---

Мокрые и голые, они сплелись на диване. Андрей нетерпеливо оказался между длинных ног, растолкал бёдра и, дразня, укусил бледную кожу. Горшок впутал пальцы в мокрые локоны и направил к ноющему члену. Андрей с готовностью насадился на крепкий член, не жалея слюны. Довольный рык, бёдра взмыли вверх — тугая глотка и горячее тело рядом сводили с ума.

— Князь... Княже... — бубнил Горшок, поджимая пальцы.

Он ужасно скучал, отчаянно. Скорбь смешалась с возбуждением, толкая на грубость.

А Андрей был не против. Облизываясь и блестя глазами, он поднялся, требуя поцелуя. Всё его тело выражало лишь голод до прикосновений, заботы, любви, власти и подчинения. Всё в неизмеримых пропорциях дарил ему Горшок, и Андрей ощущал себя самым счастливым человеком на земле.

Но счастье это было горьким — с неизбежным послевкусием одиночества.

— Миш, — прошептал Андрей, отрываясь от его губ, — Я не успел сказать... — Андрей замолчал, горло сдавил спазм.

Горшок понял, о чём Андрей. Но эти слова предназначались не ему.

Он многое знал из жизни своего двойника, знал об их ссоре, о непростых отношениях, которые так и не оформились. У него со сказочным Князем было куда проще. Наверное, потому что Андрей, создавая их мир, не тянул туда всю тяжесть и противоречия их с Михой запутанных отношений.

Горшок поцеловал грустного Андрея:

— Говори, Андрюш. Я тебя слушаю.

Андрей выдохнул и заставил себя выпрямиться. Пальцы легли на широкую грудь, очерчивая яркую «А».

— Я любил тебя. Так, как ты никогда бы не принял... Прости.

Горшка так и порывало сказать: «За что ты извиняешься, я бы принял, ведь я люблю тебя так же, то есть своего Князя.... Андрея...» Но он не может этого сделать, он не может говорить за него. Но он может рассказать всё, что постепенно открывается ему в этих отчаянных поцелуях.

Андрей же, разрываемый тоской, потянулся за поцелуем, под веками вспыхнула яркая картина. Последний вечер перед тем, как Горшок остался один. Сказочный Князь — такой беззаботный, лезет целоваться, не обращая внимания на шумную толпу, смеётся и смотрит так восхищённо и влюблённо.

Проморгавшись, Андрей смутился. Неужели он так выглядел со стороны — пуская на Миху слюни?

— Завидую вам, — буркнул Андрей, прижимаемый крепче к голой груди.

Горшок умилённо тянется для нового поцелуя. Улыбаясь в поцелуй, Андрей  содрогнулся всем телом — ужасный холод и боль окутали его тело, бедное сердце забилось быстрее, ощущая, будто его проткнули насквозь.

— Князь! — тёмные омуты глаз взволнованно вернули его к реальности.

Держась за сердце, Андрей прошипел:

— Пиздец... Как же больно умирать.

— Эй! Ну-ка не смей, ты ж у меня последний остался.

Вымученно улыбнувшись, Андрей потрепал взволнованного Горшка по плечу и философски заметил:

— Просто нам нельзя целоваться. Всю подноготную своих двойников узнаем — и с ума сойдём.

Горшок протестующе впился в подбородок и оплёл Андрея своими бесконечными ногами. И они ощутили всё ещё крепкие стояки, смущённо посмеиваясь тому, как вся печаль нисколько не остудила их пыл.

— Хочу тебя, — скромно признался Андрей, будто скидывая лет двадцать своей жизни, превращаясь в юнца.

— Так берите, Андрей Сергеевич.

Андрей, офигевая от такого обращения, хмуро глядит на беззубую улыбку и мстяще тянет за нос. Такого дуркующего Горшка хотелось, хотелось, чтобы эта улыбка сменилась лицом просящим и отчаянным, возбуждённым и наслаждённым. Чтобы откровенно стонал под ним. Но сожаление тронуло вернувшееся в норму сердце. Он никогда не ощутит это со своим Мишей...

Горшок поцеловал дрожащую руку и прошептал:

— Бери, Князь.

Андрей сжал его плечи до белых пятен под пальцами. Он хотел причинить боль? Себе? Им обоим? А Горшок не отстранился, только выдохнул — шумно, с присвистом, — и сам подался вперёд, подставляясь.

— Сделай то, что хотел со своим Мишей...

Андрей дёрнулся, словно от пощёчины.
И зарычал — глухо, по-звериному. Глаза Горшка смотрели насторожённо, но без страха.

Андрей наклонился, впился в губы, кусая, раздирая, смешивая слюну и кровь. Горшок прекрасно понимал: он призрак чужой любви, и тут незачем обижаться. Он ведь тоже ищет в Андрее своего Князя — такого родного, такого восторженного и вместе с тем ворчливого. И сейчас, глядя на Андрея, он понимал: если бы они старели, то его Князёныш стал бы бубнить чуть больше, но не растерял бы своей красоты.

— Повернись, — приказал Андрей.

Горшок всхлипнул, послушно перевернулся, подставив спину — широкую, в ссадинах и затянувшихся полосах шрамов. Андрей провёл по ним пальцем, наклонился, целуя каждый, желая узнать их историю, но, зная натуру Горшка, был уверен, что у половины этих меток смешные и глупые истории, которые произошли по вине самого Горшка.

— Скучаю, Князь — отчайно прошептал Горшок, зарываясь лицом в подушку.

Горячие царапины вспыхнули на бедре, переползая на ягодицу. Андрей облизнул пальцы и резко погрузился в готовое к боли тело.

Горшок выгнулся навстречу, принимая. Андрей щедро одарил лопатки укусами — злыми и глубокими, он кусал со всей дури, слушая стоны и ощущая, как тело напрягается.
А потом Андрей вошёл — резко, до конца.

Горшок взвыл в подушку, не пытаясь вырваться. Только шумно сопел — чаще, сбивчивее.

И Андрей не остановился. Он двигался жёстко, рвано, словно хотел вытрахать из себя всю тоску, всё отчаяние, всё то, что он не мог высказать настоящему Мише.

— Скажи, — выдохнул Андрей, наклоняясь к самому уху, — скажи, что ты сожалеешь.

— Сожалею. Я виноват, виноват, Князь... — зачастил Горшок.

— Ты оставил меня, Миш. Я же тебе никогда не прощу. — Ладонь подобралась под грудь и до боли стиснула.

На взмокшую поясницу упала одна горячая слеза, которую Князь спешно стёр.

— Прости. — Горшок сердечно вымаливал прощение и был искренним, ведь он просил прощение и у своего Князя за то, что не уберег. Князь погиб, а он остался жить.

Андрей содрогнулся — услышать это от Мишки было непривычно, просто невозможно. Но это сказал Миша, своим глубоким голосом, от которого мурашки бежали по спине. Андрей прижался плотнее, кончил, вжавшись в растрёпанный загривок. Тело будто лишилось сил, и он рухнул на Горшка, тяжело дыша.

Голова шла кругом, жар широкой спины грел душу, пульсирующая кровь в ушах и радужные круги под глазами делали этот миг похожим на неясное сновидение. Но он пошарил руками по плечам, нашёл руку и сплёл пальцы, боясь, что Миша растворится. Андрей обнял его и потянул на себя, поворачивая их на бок.

Горшок, повинуясь, облокотился на Андрея, не поднимая головы. Андрей провёл ладонью по влажному животу, задевая медленно опадающий член.

Они лежали так долго, пока не затекла спина. Андрей тяжело опустил голову на грудь Горшка, слушая биение сердца, успокаиваясь, осознавая такую болезненную истину. Это не он. Он знает. Этот Горшок любил Князя открыто и без страха.

Андрей поднял уставшее лицо и поглядел на притихшего Миху — и удивился: он увидел наконец-то не своего Горшка, а иного, и в нём прорезалась нежность и благодарность.

Они столько раз за сегодня сталкивались губами, но на этот раз Андрей потянулся как в первый, как к новому и почти не известному человеку.

— Горшочек... — прошептал Андрей, углубляя поцелуй.

Прикусил губу, тут же зализывая. Тихий облегчённый стон смешался между ними. Мишины пальцы прошлись по грубоватой щеке, смахивая выпавшую ресничку. Андрей поерзал на бёдрах, чувствуя притихшее новое возбуждение, опустил руку — член к члену — и провёл пару раз, возбуждая друг друга по-новому.

— Я хочу с тобой, с тобой, а не с ним, — Андрей опустил взгляд, неконтролируемо облизнулся, ритмичнее двигая рукой. — Надо мне принять, что с ним мы никогда... И наверно, это хорошо. Мы очень близкие друзья, даже больше. Он живёт у меня в голове и в песнях и... И думаю, хорошо, что он не узнал.

Горшок возбуждённо выдохнул, прикрывая глаза, слушая речь Андрея, поглаживая его бёдра.

Лениво жмурясь, Андрей водил то вверх, то вниз. Он упёрся лбом в плечо, задевая царапины.

— Больно? Прости, — шепнул Андрей, целуя пострадавшее плечо.

— Нет. Наоборот, хорошо... Вы всё-таки смешные. Мишка сам к тебе лез. Когда ты был тощий и юный, прям птенчик.

Андрей прекратил сладкие движения рукой, вопросительно вскидывая бровь.

— Ужратые вы были, вот и не помнишь. А я, то есть Миша, помнит. Толком целоваться-то не умели, а ты давай ему в штаны лезть, а он — дёру дал. — Горшок усмехнулся.

Андрей зажмурился, силясь вспомнить, но кроме шума, угара и блевотни в Там-Таме ничего не пришло в голову.

— Неа. Не помню... Так что, Мишка сам хотел? Тоже?

Горшок сжал притихшую руку и стал яростно, жёстко дрочить, выбивая из Андрея тихий стон.

Он так так и не ответил, увлекая в глубокий поцелуй.

———
Андрей не помнил, когда сомкнул веки. Только чувствовал тепло широкой груди под щекой, ровное дыхание, сплетённые пальцы.

Но вдруг тепло растворилось.

Андрей открыл глаза — и понял, что лежит один. Диван остыл, подушка хранила лишь слабый запах Горшка и тины.На стуле лежал сверток, как оказалось его любимых ягодок. И никого рядом.  Шея горела от засосов, на бёдрах алели редкие царапины — следы, которые быстро побледнеют, а потом исчезнут совсем.
Андрей глядел в стену, и думал о том, что, наверное, так и должно быть. Он не мог остаться. Но что-то подсказывало, что он не сможет уйти навсегда. Теперь у них может быть вот так, украдкой, трепетно, хорошо и больно.

Андрей стал ждал. И знал, что однажды — может, через месяц, может, через год — его мир снова содрогнётся, и на пороге появится Горшок, который скажет:

— Соскучился.

А Андрей крепко обнимет, спешно повторяя:

— Я тоже.

🌊 У тихого пруда... 🌊

Вечернее солнце золотило бережок тихого пруда. Майский жаркий день подходил к концу. В воздухе приятно пахло речным илом и цветущей по берегам черёмухой. Птицы заливались песнями, радуясь новой весенней жизни, и их трели эхом разносились над спокойной гладью прудика.

Всплеск воды потревожил эту идиллию.

— Мишка, дурак! — весёлый голос прорезал закатный воздух, и напуганные пташки взмыли в небо, осыпая с веток лепестки.

Миша вынырнул, смешно отфыркиваясь, и потянулся к юркому хвосту, что дразняще хлопал по взбаламученной глади.

— Сам такой! Нечестно, ты сжульничал!

— Ничего подобного, — Андрей оказался сзади, и его прохладные пальцы легли на Мишину шею, туда, где угадывались жаберные щели.

Миша забарахтался, пытаясь освободиться, но Андрей держал крепко. Тогда он укусил хохотуна за предплечье — несильно, но достаточно, чтобы оставить два следа от острых клыков.

— Эй, ну-ка не кусаться! — Андрей, не прекращая смеяться, разжал руки.

Миша скорчил гримасу и нырнул под воду. Андрей — за ним.
Они вынырнули у самого берега.
Выползая на песчаный, заросший бережок, они всё ещё пихали друг друга локтями, шутливо обзывались. Солнце отражалось от влажной чешуи, согревая громких обитателей пруда.

— Я бы приплыл первым, так что выиграл я, — заявил Миша, устраиваясь на песке.

— Ничего подобного, — Андрей удобнее расположился на животе, опираясь на локти. Его хвост лениво чертил по мокрому песку. — Факт: я вынырнул первым, а ты просто медлительный, как черепаха.

Миша зачерпнул горсть мокрого песка и шлёпнул им по блестящему плечу.

— А вот и нет. Ты меня поцеловал, поэтому я...

— Поэтому что? — Андрей повернул голову, и в его глазах заплясали искорки.

— Замешкался, — буркнул Миша.

— Это был отвлекающий манёвр, — Андрей тоже сгрёб песок и легко провёл по нахмуренному Мишиному лбу. — И он сработал. И сработает ещё не раз.

Миша толкнул Андрея, тот ответил тем же, и они завозились, сплетаясь хвостами. Песок налипал на мокрую чешую, на плечи, на волосы, но им было всё равно.

Запыхавшись, Миша наконец замер, смахивая песок со лба, и признал:

— Ладно, ты выиграл.

— Так-то, — Андрей улыбнулся своей солнечной улыбкой, от которой у Миши всегда что-то переворачивалось внутри. — Ты должен мне желание.

Миша провёл перепончатыми пальцами по его пояснице — там, где кожа переходила в чешую, — и вздохнул:

— Ну давай своё дурацкое желание.

— Поцелуй меня, — не думая, выпалил Андрей.

Миша удивился. Потом смутился и отвёл глаза.

— Да ты же это... и так...

— Я ещё хочу, — голос Андрея стал тише, мягче. — Только теперь не кусаться, а по-нормальному.

Вернувшиеся птицы притихли. Вода успокоилась. Весь пруд, казалось, затаил дыхание.

Миша поднял глаза. Андрей смотрел на него без тени насмешки — открыто, тепло. И Миша, перестав спорить, подался вперёд.

Их губы встретились сначала осторожно, будто спрашивая разрешения. Андрей чуть приоткрыл рот, и Миша ответил — мягко, несмело. Но уже через мгновение поцелуй стал глубже. Пальцы скользнули по щеке, зарылись в мокрые волосы на затылке. Андрей обхватил за плечи, притягивая ближе, и они сплелись так плотно, что не оторвать.

— Вот теперь точно по-нормальному, — довольно заметил Андрей, забираясь на Мишку.

Миша ничего не ответил, только нащупал любимую, когтистую лапку и крепко сжал.

Они ещё долго лежали на берегу, пока ночь мягко накрывала их тихий прудик синей дымкой. Им было хорошо. Ведь впереди у них было целое лето. Целая жизнь

🌊Наш флаг означает...🌊

Наступление жарких дней выгнало две шумные пары на длинную быструю реку.

Две лодки, пришвартованные к деревянным мосткам, покачивались на волнах, предвкушая гонку.

— Поднять паруса! — заорал Горшок, натягивая на голову полосатую рубаху на манер пиратской банданы. В руке он сжимал новенькую абордажную саблю — правда, пугая этим только стрекоз.

— Чего орёшь, Горшок? Помогай парус натянуть, а то никуда мы не поплывём, — буркнул обгорелый на солнце Андрей, собирая длинные спутанные волосы в небрежный пучок.

— Князь-юнга, якорь мне в печень! Я капитан нашего фрегата! Где соответствующее обращение?!

Князь закатил глаза и хлестнул Горшка парусиной по обнажённым плечам.

— Какой я тебе юнга? Мы же договорились, что оба капитаны.

Начался спор и тычки. Горшок гоготал, с удовольствием дразня Князя, а тот пихал его в бок. Их лодка угрожающе раскачивалась.

Пока эти двое выясняли, кто главнее, девчонки на своей лодке уже давно натянули парус и были готовы сняться с якоря.

— Стой! Хельга, мы забыли самое главное! — вдохновенно вскрикнула Принцесса.

— Что же? — обернулась подруга, уже взявшаяся за румпель.

— Флаг, дорогая. Какой корабль без флага?

Принцесса, недолго думая, стащила с себя подарок, сделанный Вдовушкой накануне, — перешитую матроску, оставшись в одном утянутом топе, прекрасно подчёркивавшем небольшие, но аппетитные формы представительницы голубых кровей. Хельга присвистнула. Солнце заиграло на обнажённых плечах Принцессы, на тонкой полоске живота, на ключицах, по которым скатилась капелька пота. Та, ничуть не смущаясь, ловко полезла на мачту — гибкая, загорелая, с растрёпанными ветром волосами. Топ предательски задрался, открывая нижнюю часть груди, и Хельга на мгновение залюбовалась этим зрелищем.

— Не отвлекайся, — бросила Принцесса сверху, перехватив её взгляд, и усмехнулась.

— Я стараюсь, но ты мне не даёшь и шанса, — честно ответила Хельга, и обе рассмеялись.

Украшенная вышивкой матроска взвилась на ветру, как настоящий флаг. Ткань затрепетала, наполняясь ветром.

Ругань и хохот парней привлекли их внимание.

— Ну как всегда, — улыбнулась Принцесса, спускаясь вниз и глядя, как Горшок тянет Князя за волосы, а тот в ответ пихает его локтем под рёбра.

— Будем разнимать? — спросила Хельга.

— Не-а. Пускай. Тем более Горшок грозился, что они нас в два счёта обгонят. Так пусть и остаются позади. Хлебнут ещё речной воды из-под нашего борта.

Их лодка уверенно пошла по извивающейся речной тропе, оставляя за кормой вспененный след.

На второй лодке Князь спохватился первым:

— Эй, они нас обгоняют! Горшок, хорош титьки мять, шевелись!

Но прежде чем взяться за дело, Горшок схватил Князя за плечи, притянул к себе и звонко поцеловал в щёку:

— Всё! Мир, капитан!?

Князь фыркнул, но щёку вытирать не стал.

Взвизгнули тросы, и они быстро управились с парусом. Лодка дёрнулась и устремилась догонять бодро идущую по волнам лодку девчонок.

— Горшок, а мы-то что повесим? — крикнул Князь, вцепившись в руль.

Горшок пошлёпал босыми ногами по нагретой палубе, рванулся было стащить с Князя подвёрнутые бриджи, но тот ловко увернулся.

— Свои сымай! Что мои-то?!

Горшок глянул на флаг девчонок — яркий, запоминающийся. Надо было переплюнуть.

Он опустился на дно лодки, сопя, и стянул с себя штаны.

— Ты чего творишь?! — изумился Князь, увидав бледный задок любимого, мелькнувший в солнечном свете.

— Флаг, ё-маё!

Натянув штаны обратно, Горшок поднялся и привязал своё изделие к мачте. Тёмное исподнее взвилось на ветру, раздуваясь, как самый настоящий пиратский стяг.

Князь, давясь смехом, едва не выпустил руль.

— Ну ты даёшь!

— Пусть знают наших! — гаркнул Горшок и встал у борта в героической позе.

Две лодки неслись по реке наперегонки.

Девчонки, заметив флаг пацанов, покатились со смеху. Принцесса, всё ещё в одном топе, придерживая его рукой, крикнула сквозь ветер:

— Эй, пираты! Ваш флаг означает, что вы струхнули и только портки от вас и остались!?

Хельга, хохоча, добавила:

— Вы что, уже сдались? Аж проигрышем пахнуло!

Горшок подскочил, едва не перевернув лодку. Набрал полную грудь воздуха и рявкнул в ответ:

— Так пахнет победа, глупышки! Наш флаг означает победу!

Принцесса упёрла руки в бока и, сверкая глазами, крикнула:

— Мечтать не вредно. Наш флаг означает — любовь, а любовь всегда побеждает! Счастливо оставаться.

Лодка девчонок набрала ещё больше скорости.

Хельга, подтверждая, чмокнула Принцессу в обнажённое плечо:

— Наш флаг красивый! Хельгушка — золотые руки — обеспечила нам победу, — озорно смеялась Принцесса, обнимая любимую.

Горшок, глядя на это, прищурился и повернулся к Князю:

— А наш-то тоже про любовь! — он хлопнул ладонью по мачте, где развевались его семейники. — Я в этих трусах с Князем познакомился!

Князь захохотал и, не удержавшись, притянул Горшка к себе, целуя — быстро, но крепко, прямо в губы.

Девчонки переглянулись, усмехаясь.
Лодки поравнялись, и теперь они шли борт о борт, а над ними развевались два флага, означающие разную, но искреннюю любовь. А значит — и победу!

Андрей накинулся на Мишу, перехватил за талию, облапал быстро и жадно, стиснул обнажённые ягодицы, вызывая короткий вздох. Под пальцами заходили тугие мышцы, кожа была горячей и чуть влажной после сна.

— Мишк, я думал, не надо тебе такого, а тебе надо. И мне надо, очень, сил нет.

Разгорячённый, разнеженный после многочисленных оргазмов Мишка стал мягким, как пластилин. Одним плавным, но уверенным движением  Андрей уложил мальчишку животом на свои колени. Миша охнул, упёрся ладонями в кровать — тонкие запястья дрогнули от напряжения, — но широкая ладонь легла на лопатки, прижимая обратно.

— Тихо.

Заботливые руки оттянули ягодицы, и Миша почувствовал, как прохладный воздух касается самых скрытых мест. Заёрзал, а Андрей с улыбкой наблюдал, как страх и предвкушение смешиваются в его мальчике. Эта тощая спина с выступающими позвонками, влажная от пота поясница, две ямочки над ягодицами, пушистое колечко ануса, которое под его взглядом чуть сжалось — от всего этого хотелось выть. Перезревающее возбуждение болезненно кольнуло в паху. Но с Мишей нельзя грубо — это же, по любому, его первый раз.

Палец огладил вход, легонько надавливая. Князь развёл непослушные бёдра шире, подлез под живот, наминая мягковатый член.

— Ан-Андрей? — пискнул Миша, спрашивая. Голос был тонким, почти испуганным, но любопытным.

Свободной рукой Князь почесал тёмный затылок, пригладил распушённые со сна волосы, а потом потянулся к тумбочке. Щелкнула крышка и вязкая бесцветная масса скользнула на пальцы. Андрей растёр её, согревая. Кончик пальца коснулся входа — пока не надавливая, просто гладя по кругу, обводя пушистые края. Миша вздрогнул, вцепился в простыню так, что побелели костяшки.

— Ты себя никогда здесь не трогал? — хриплым от возбуждения голосом спросил Андрей. В висках застучало.

Юношеская спина напряглась, Миша молчал. Только дыхание стало чаще, поверхностнее.

— Говори, Мих. И правду. Если нет, то я буду тщательнее тебя растягивать.

Миша помотал головой, блеснула алая щека.

— Хорошо, сейчас…

— Нет. Просто вставь мне уже и всё, — выпалил Миша, будто вымаливая пощады. Голос сорвался почти на всхлип.

Палец туго вошёл — на самую малость, с лёгким нажатием, и тут же вышел. Потом снова. Медленно. Играясь. Стенки обхватили фалангу — горячие, тесные.

— Я думал, ты хотел по-взрослому? Да?

Андрей наблюдал, как колечко мышц нехотя поддаётся, как волоски блестят от смазки, как при каждом движении оно чуть сжимается, будто целуя кончик пальца. Это зрелище завораживало.

— Если мы, идём по-взрослому, то делаем всё безопасно, — отрезал Андрей и шлёпнул Мишку по ягодице — не больно, но звонко, так что кожа пошла розовым. Парень мило вздрогнул, смиряясь, и Андрей услышал, как он сглотнул.

Палец проник глубже, Миша уткнулся лицом в матрас, выгибая поясницу. Позвоночник обозначился бугорками, ямочки над ягодицами стали глубже. Андрей проникал осторожно, медленно, оттягивал стенки, поджимал палец. Добавив ещё смазки, направил второй — туже, плотнее, — а другая ладонь бережно обхватила яички. Нежные, мягкие. Пальцы начали массировать — легко, почти невесомо, перекатывая. Миша всхлипнул и дёрнул бёдрами. Его член от большого количества оргазмов не спешил встать в полной мере, но Андрей ощущал, как сочилиться влага по его бедру.

Второй палец проник полностью, Андрей развёл их ножницами, ощущая тесноту. Внутри было горячо, туго, и каждое движение отдавалось в пальцах пульсацией.

Миша очутился раскинутым на кровати, лицом к Андрею. Князь подхватил длинные ноги — белые носочки задрались к потолку — наклонился и поцеловал туда, где только что были его пальцы. Запах ударил в ноздри: чистый, чуть сладковатый от смазки, с лёгкой мускусной нотой

Миша глазел во все свои огромные глаза и шумно засопел. Пальцы на ногах поджались, носочек чуть сполз.
А потом Андрей лизнул — широко и откровенно, языком проходя от ануса до мошонки, собирая вкус смазки и Мишиной кожи.

— Ты в моих руках, Мишка. И я сделаю так, чтобы тебе было хорошо.

Миша зажмурился. Щёки горели огнём, но он послушно развёл ноги шире, желая, чтобы Андрей проник ещё глубже. Дыхание стало рваным, грудь ходила ходуном.

— Умница, — довольно выдохнул Андрей.

Умелый язык проник внутрь — горячий, мокрый, гибкий. Отчаянный стон сорвался с губ. Мишка застонал так красиво, так женственно, с подвыванием, — что щёки Андрея запылали огнём.

Подняв отяжелевшие веки, Мишка увидел, как Андрей Сергеевич избавился от белья и удобненько пристроился между бледных бёдер. Хотелось, желалось до ломоты — но страшно. Банально очково. Пальцы там — уже было странно, а язык так вообще до дрожи стыдно, но, надо признать, очень приятно, он даже не знал, что так можно. Андрей — колдун, нащупал небывалую в нём точку, и Миша был готов начать умолять, чтобы Андрей Сергеевич делал это снова и снова.

Но тут назревало что-то покруче пальцев, и это что-то было крепким и широким. Мишка с нервным смешком, конечно, заметил: у него, пацана, побольше будет, но, блин, габариты-то приличные, и как туда поместится это? Пальцы-то туго вошли, принося дискомфорт.
Мишка, смущающимся и досадливым зайчиком, совсем замкнулся, пряча глазюки.

Андрюшина ладонь — широкая, горячая, с огрубевшей от струн кожей — погладила щёчку. Андрей поднял Мишкино личико, прося посмотреть.

— Ты чего, Мишутка? Испугался?

Парень мотнул головой, настырно не поднимая глаз. Ресницы дрожали.

— Обещаю, буду нежным и медленным.Иди-ка сюда… — последовал тяжёлый вздох. — Ты такой… соблазнительный, да, не побоюсь этого слова. — Князь взял понурую ладонь, помассировал костяшки пальцев. — Ты меня с ума сводишь… Вчера я не накинулся на тебя лишь потому, что вымотался, устал, но сегодня… Мих, ты как хочешь, но я тебя не отпущу. Ты мне теперь во снах будешь таким являться. — Андрей припал к Мишкиным щекам, целуя и приговаривая: — Мих, у меня яйца звенят, смилуйся. Мне далеко не двадцать, но до сих пор страсть как люблю трахаться… Ты-ы… — Андрей протяжно выдохнул, направляя Мишину ладонь к своему перезревшему возбуждению.

Мишка стиснул крупную головку и наконец посмотрел в страдающее лицо. У Мишки сердце ёкнуло. Андрей Сергеевич, его заботливый, терпеливый Андрей, и правда делал всё, чтобы не вспугнуть, помочь настроиться. Михе стало обидно за него. Он спешно стал двигать кулаком — так, как любит трогать себя, — желая компенсировать тяжкие минуты ожидания. Мишка же не эгоист! Сколько раз ему было хорошо, а Андрею — ни разу.

Князь чуть не задохнулся от такого напора:

— Мишут, полегче. Что за пламенное рвение? Никуда не опаздываем.

Миха крепко-крепко обнял широкую шею, впиваясь в ёжик волос, перебирая их меж пальцев:

— Прости, Андрюш. Я такой дурак. Всё себе, а ты?.. Ты меня… Не уезжай больше никогда, всё для тебя сделаю, только не оставляй.

Андрей обнял бубнящую, всхлипывающую голову:

— Всё хорошо, Мишут. Ты… плачешь? — Князь напуганно заглядывает в печальное лицо и видит дорожки слёз. Миша тут же их стирает ладонью, грубо, по-мальчишески.

— Нет!

Вырывается из объятий, направляя всё внимание на Андрея. Кулак жёстко проходит по влажному органу — быстро, плотно, — Мишка кусает губы, поглядывая вниз, на то, как головка исчезает и появляется в кольце его пальцев.

Андрея прошивает щекочащим, стремительно растущим удовольствием. Стон облегчения вырывается из груди.
Мишкин кулак заливает, стекая по запястью. Андрей извергался долго и мучительно, содрогаясь всем телом, и Миша ошарашенно и восхищённо глядит на это представление и вдруг тоже испытывает облегчение — не телом, а всем существом. Ему радостно, что Андрею хорошо, что он смог дать ему это. Миша не поторопился убрать руку, сделал ещё пару движений.

Уставший, но счастливый Андрей рухнул на Миху, но всеми силами попытался отползти, чтобы не раздавить.