Андрей уезжал надолго — больше чем на месяц. Гастроли, переезды, города, в которых Миша никогда не был. И перед самым отъездом, когда такси уже ждало у подъезда, он просто взял Мишину руку и вложил в ладонь связку ключей. Протянул — и сказал буднично, словно речь шла о какой-то мелочи:

— Живи, Мишка.

Парень уставился на него. Связка была тёплой от Андреевой ладони. Ключи — два от дверей, один от почтового ящика, брелок в виде гитары — лежали на Мишиной, в ссадинах, ладони. Он, растерявшись, ляпнул:

— Смотри, Андрей Сергеич, я тут такой балаган устрою — весь дом потом только сносить.

Улыбка вышла нахальная, дерзкая — Миша сам почти поверил в неё. Но Андрей не поддержал игру. Слова были не нужны — в голубых глазах мелькнуло что-то острое, как предупредительный выстрел. Взмывшая вверх бровь добила. Дразнящая улыбка сползла сама собой. Парень подсобрался, вытянулся, будто перед отцом.

— Чтобы, когда я вернулся, всё было на своих местах, — сказал Андрей. Помолчал и ласково добавил: — И ты тоже, Мишут.

И поцеловал его. Крепко, в губы. А потом обнял, ощупывая все позвонки на тощей сгорбленной спине, успокаивая. Миша замер в этом объятии, чувствуя, как краска заливает щёки, а в груди разрастается что-то огромное и поглощающее. Потом упёрся ладонями Андрею в грудь и кивнул на дверь: мол, иди уже.

Дверь закрылась. Шаги стихли. Ключи остались у Миши в кулаке — тёплые и чужие.

Первое время он в квартиру не совался. Боялся. Боялся тишины — той особенной, густой, какая бывает только в покинутых жилищах. Боялся остаться наедине с собой и с этой ноющей пустотой, которая поселилась в нём и росла где-то под рёбрами. Поэтому он ездил к Сашкам: репетиции, попойки, бренчание на гитаре до рассвета. Там было шумно, привычно, пьяно — и можно притвориться, что ничего внутри не скребётся.

Прошла неделя. За ней — другая. И еще… И на одном из «культурных» вечеров, окопавшись рядом с Шуркой, Мишина выдержка дала трещину. Он сполз со стула, обнял колени и привалился плечом к Шуре, развалившемуся на полу и задумчиво ковырявшему этикетку на пивной банке. И тут слёзы сами собой стали наворачиваться. Тихо, беззвучно, скупыми мокрыми дорожками по мягким щекам. Шура заметил сразу.

Из всех друзей и знакомых о маленьком тайном романе знал только он. Мишу это парило, но Шурик как-то раз, видя, как он мучается и мнётся, сказал прямо: «Слушай, Мих. Мне нет никакого резона обмусоливать эту тему с кем-либо. И я не хотел бы, чтобы ваши отношения прекратились. Ясно?» Миша тогда благодарно хлопнул его по плечу и быстро перевёл разговор. А в этот вечер поплывшее сознание — от пива и какой-то гадкой настойки, отдающейся болью в затылке, — не теряясь, помнило: Шура — единственный, кто поймёт. И поэтому позволил себе откровение.

— Его нет, — голос звучал жалобно, слова налезали друг на друга. — Я-то тут, а он где-то там… А мне чё делать? Всё как-то не то, понимаешь? Шур, я не могу перестать о нём думать. Закрою глаза — и он, да даже открою — и всё равно о нём… Ну как — что делать? Прям мучает, ноет и болит.

Он стукнул себя кулаком в грудь — сильно, отчаянно. Пьяная речь лилась рекой, сумбурной, но искренней. Шура не перебивал, а когда Мишка взял долгую паузу, положил ладонь на костлявые плечи и прижался щекой к спутанным, давно не видавшим шампуня волосам.

— Ты соскучился, Мих, — сказал он тихо и просто. — Вот тебе и тяжело.

— Соскучился?

Миша так удивился этому простому слову — будто впервые его услышал, — что замотал головой, не веря. Потом прикончил банку пива, смял её и с грохотом отшвырнул в угол. Закрыл лицо руками — и, кажется, снова развёл недостойную сырость.

Идти домой не хотелось. Тянуло туда, где последние полгода была забота и безопасность, тепло и сытость, и ещё объятия, в которых хотелось расслабить всё тело, и поцелуи — трепетные и заботливые, а с недавних пор жаркие и откровенные.

Меся ногами мартовскую грязь, Миша глядел перед собой, ничего не разбирая. Сейчас он был ощущениями там, в прошлом, с Андреем и новыми поцелуями. В животе ухнуло, сладко потянув ниже.

Шатаясь, почти протрезвевший от холода, Мишка добрался до знакомой парадной. Ключи приятно грели мозолистые пальцы.

Он долго не мог попасть в замок. Наконец дверь поддалась, и Миша шагнул в коридор.

Распахнутая дверь ударилась о стену. У соседей залаяла шавка. Миша криво ухмыльнулся, радуясь своему бунтарству, и закрыл за собой с таким же шумом. А потом выдохнул и прислонился спиной к косяку.

Полутёмный коридор встретил его осуждающей тишиной. Бледный предрассветный сумрак сочился сквозь кухонное окно. Воздух был плотным, тёплым и пах Андреем — тем самым запахом: древесина, табак, едва уловимая горчинка, которой Миша так и не нашёл названия. Уют. Безопасность.

В груди снова сжалось, а потом будто резанули прямо по сердцу. Миша пьяно всхлипнул, и к горлу подступил ком. Его замутило. Не разуваясь, он прошёл в ванную и склонился над раковиной, судорожно глотая воздух. Вымыл лицо — долго зачерпывая холодную воду пригоршнями и прижимая мокрые ладони к глазам. Хотелось смыть не только похмельную испарину, но и что-то ещё — липкое, тяжёлое, что скопилось внутри за эти недели. Потом замер, упёршись руками в края раковины, и застыл, приоткрыв рот, — ждал, пока отпустит.

Из зеркала на него смотрел «глазастик». Так называл его Андрей. На зеленоватом, осунувшемся лице глаза и правда сейчас казались огромными. Миша медленно провёл ладонью по прохладной глади, оставляя серый отпечаток. Секунду смотрел на него, потом сплюнул в раковину и вышел прочь.

На кухне, не включая свет, он налил себе воды из графина — жадно, до ломоты в горле, выпил. А потом опустился на стул. Уронил голову на скрещённые руки и закрыл глаза.

Он клевал носом, проваливаясь в пьяную дрёму, и где-то на грани сна и яви подумал — коротко, обрывочно, но с удивительной ясностью: «Дом Андрея… он же тоже, получается, мой». Мысль была пьяной, но отчего-то согревала.

Сколько он так просидел, Миша не знал. Очнулся, когда отсиженные ноги нещадно закололо. Он заморгал, нахмурился. В комнату пробивался слабый свет. И Миша увидел грязные следы на полу. Дорожка от прихожей до кухни — разводы, отпечатки подошв, грязь. Серые пятна на спинке стула — от его косухи, которую он так и не снял. Внутри что-то перевернулось — стало гадко и совестно. Андрей просил всего ничего: чтобы всё было на своих местах, и, скорее всего, чистота его гнёздышка входила в это пожелание.

Миша встал — резко, так что закружилась голова. Вернулся в прихожую по собственным засохшим следам и разулся, взял тряпку и, превозмогая лёгкое головокружение, опустился на корточки. Тёр старательно, яростно, вглядываясь в каждую половицу, пока паркет не стал чистым — таким же, каким был до его прихода. Справившись, выпрямился и перевёл дух. И только теперь ощутил, до чего грязен сам.

Он стянул косуху, пропахшую табаком, чужими квартирами и вчерашней попойкой. Стащил футболку — не первой свежести, джинсы, бельё грустного вида — всё полетело в кучу на пол. Миша поёжился от холода и залез в ванну. Повернул вентиль — вода пошла тёплая, потом горячая, почти обжигающая. Он встал под струи и закрыл глаза.

И мысли потекли сами.

Как только Андрей уехал, Миша скатился обратно. В прошлое. В грязь. В полное забивание на себя. Скитания по чужим хатам, бессонные ночи, дешёвое пиво и ощущение, что всё напрасно. А ведь Андрей за эти несколько месяцев — осторожных, странных, совместных — привил ему совсем другое. Заботу. И до смешного нужную.
Научил пользоваться феном, потому что «на улице февраль, ты с ума сошёл». Покоя ладонь на затылок, умудрялся успокоить бурю тревог. Смотреть — не оценивающе, а так, будто Миша был самым важным и нужным на всей планете, для него, Андрея, в первую очередь.

Щёки порозовели от горячей воды. Миша прикрыл глаза — и увидел Андрея. Заботливого, такого взрослого, с игривыми и одновременно спокойными голубыми глазами.

Скучал. Правда скучал. Привязался к его теплу, к голосу, к ласкам. И руки — собственные Мишины руки — сами потянулись к отощавшему, бледному телу.

Пальцы (Миша чётко осознал, что повторяет Андреевы движения — те самые, их первой ночи) погладили живот. Щекотнули пупок.

Прошлись ниже, по дорожке лобковых волос, и Миша, будто наяву, услышал тёплое, низкое: «Мишут, какой ты пушистый. Плюшевый совсем».

Он вспыхнул. Щёки залило краской, во рту пересохло. Такие слова Андрей и правда говорил. В самый первый раз, когда черта была пересечена, — когда Миша лежал рядом, дрожащий, как заяц, а Андрей шептал это в темноту. Не грязно, не для того, чтобы соблазнить. А потому что правда так думал. И от этого стало ещё приятнее.

Миша выдохнул сквозь зубы, откинул голову. Пальцы дразняще погладили член, отяжелевший за недели без внимания. Он быстро наливался кровью, креп. Ноги не держали. Миша чувствовал, как подкашиваются колени, как слабость разливается по телу тягучей, горячей волной. Удовольствие от воспоминаний накрыло его с головой, и он провалился в них, как в омут.

Он бережно трогал, рассматривал то, чего потом долго стеснялся, боясь вспоминать и обдумывать. Воспоминания о той ночи. Андрей не принуждал, не настаивал. Миша ведь сам захотел. Сам пришёл, лёг под тёплый бок, так бы они и уснули, но…

Миша попросил выключить свет, теряя уверенность в секунду, видя тёплый взгляд внимательных глаз.
Андрей не стал спорить, не стал уговаривать. Он был так близко и так, как желалось на самом деле. Сначала просто гладил — по плечам, по спине, по выступающим позвонкам. Шептал успокаивающее, тёплое. А потом ладонь скользнула ниже — на живот, на бедро, — и Миша восхищённо и пугливо вздохнул, вцепился в плечи.

«Хорошо, Мих. Не будем. Не трогаю», — сказал тогда Андрей, а он, Мишка, продолжая держаться за крепкие предплечья, потянул — и пальцы Андрея впервые коснулись Миши там. Впервые обхватили его член — осторожно, почти благоговейно. Миша помнил, как в тот момент всё его тело выгнулось, как из горла вырвался какой-то жалкий, сдавленный звук. Андрей двигал рукой медленно, давая привыкнуть, и одновременно шептал на ухо слова, от которых у Миши и сейчас, спустя месяцы, всё сжималось внутри: «Мишка, хороший мой. Всё хорошо. Я не сделаю того, что ты сам не захочешь». Миша помнил его дыхание, участившееся и такое горячее. Значит, и ему было хорошо и не противно. И кажется, по мере этой близости, Мише в бедро все отчетливее и отчетливее упиралось возбуждение Андрея,но он так и не решился проверить. «Какой ты горячий. Какой ты… большой. Мой Мишка» — восхищенно шептал Князь в горячее ушко.

Миша всхлипнул, отплёвываясь от воды, тёкшей по волосам, прислонился спиной к холодному кафелю, мазохистски кайфуя.

— Андрей… — несмело вырвалось у Миши хриплым шёпотом.

Он кончил быстро, почти болезненно, и сперма растеклась по мокрой ладони, тут же смытая водой. Но легче не стало. Только хуже. Пустота внутри стала ещё звонче, ещё невыносимее.

Миша выключил воду и выбрался из ванны, наспех вытираясь. Тело ныло, прося горизонтального положения. Он прошёл в спальню — голый, мокрый, дрожащий. Робкий солнечный свет пробивался сквозь задёрнутые шторы, и кровать — их кровать — стояла нетронутой с тех пор, как Андрей уехал. Миша лёг на его половину. Подушка хранила присутствие Андрея. Миша зарылся в неё лицом, вжался всем телом в прохладное одеяло, и его накрыло. Слёзы потекли сами — не тихие, как у Шуры на плече, а жгучие, с всхлипами. Сначала он тёрся щекой о наволочку, хватая ртом воздух, пропитанный любимым запахом, и чувствовал себя самым жалким существом на свете.

— Андрей… Андрей… — шептал он в подушку, и голос дрожал.

Но ниже падать было куда. Подушка оказалась меж бёдер. Жмурясь, Миша заставлял себя не анализировать, было лишь желание, переплетённое с отчаянием и… страхом.

Страх пришёл внезапно — острый, ледяной. А вдруг он не вернётся? Вдруг что-то случится? Вдруг он решит, что Миша ему не нужен — такой никчёмный, такой проблемный, такой жалкий. С чего Миша решил, что это серьёзно? С того, что Андрей сказал: «Можешь пожить у меня». Нет, Миша не верит…

Головка приятно прижалась к нежной ткани наволочки, выделяя смазку. Миша заткнул себя рукой, вгрызаясь в и так настрадавшуюся кисть. А ещё было больно, что он так и не попробовал с Андреем по-настоящему. Так и не набрался смелости. Что сам для него ничего не сделал.

Рука потянулась вниз. Отчаянно сдавила себя до звёзд под веками. Бёдра взметнулись и яростнее вжались в настрадавшуюся подушку. Он ласкал себя и одновременно наказывая. Мысли потекли дальше, глубже, туда, куда он раньше боялся заходить.

Он думал о теле Андрея. О тех частях, которые видел лишь мельком и никогда не осмеливался тронуть. Миша помнил, как одним утром Андрей вышел из ванной в распахнутом халате, и у Миши перехватило дыхание. Но он тогда отвернулся — трусливо, стыдливо, — и Андрей, конечно, заметил, отшутился, но толком ничего не сказал. Просто запахнул халат.

Живот — не плоский, как у самого Миши, с торчащими по бокам рёбрами, а мягкий, но с угадывающимися сильными мышцами. Миша почти не видел его, но чувствовал много раз — когда прижимался к Андрею в постели, когда тот обнимал его со спины. Тёплый, надёжный.

А ниже… Миша застонал и запрокинул голову. Он никогда не видел член Андрея. Только чувствовал — через одежду, через простыню, в темноте, когда они тёрлись друг о друга, ещё не раздеваясь до конца. Он помнил ощущение: твёрдый, тяжёлый.

Он представил, что Андрей стоит перед ним. Что Миша наконец не отворачивается. Что он тянется рукой и касается — сначала живота, потом ниже, по дорожке волос, ведущей к паху.

Миша всхлипнул и сжал себя крепче. Он представил, как берёт в рот. Вкус — он не знал его, но пытался вообразить. Как Андрей застонал бы, запустив пальцы ему в волосы. Как прошептал бы своё неизменное «Мишут», но уже не нежно, а хрипло, с желанием.

— Пожалуйста… — выдохнул Миша в подушку. — Андрей… пожалуйста…

Он не знал, о чём просит. Чтобы вернулся. Чтобы не бросал. Чтобы взял его по-настоящему. Чтобы просто был.

Разум мутился. Похмелье, недосып, жар от душа, возбуждение — всё смешалось в полубреду. Миша лежал, уткнувшись лицом в постель Андрея, одной рукой сжимал скомкавшуюся простынь, другой придерживал подушку, и с губ срывались только обрывки слов:

— Андрей… верни-ись… я хочу… хочу… Андрю-юш, хочу…

Он не услышал, как открылась входная дверь. Не услышал шагов. Не услышал, как Андрей вошёл в спальню и замер на пороге.

Андрей увидел Мишу со спрятанным лицом — только красное ушко игриво блестело сквозь влажные волосы. Увидел, как его член вжимается в любимую подушку — быстро, отчаянно. Услышал своё имя — хриплое, с мольбой. И сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Он хотел окликнуть. Но не сумел, не пожелал прерывать всё это непотребство, свидетелем которого он стать не должен был.
Миша выгнулся и застонал в голос, достигнув пика. Он кончил на подушку, на поджавшийся живот, на простыню, и замер, дрожа всем телом. Показалось лицо с мило нахмуренными бровями, трепетными ресницами и искусанными губами.

И тогда Андрей шагнул в комнату.

— Мишут, — позвал он тихо, но отчётливо.

Миша вздрогнул и распахнул глаза. Увидел Андрея — настоящего, в куртке и с сумкой у ног, глядящего со смесью вины и удовольствия. Красное лицо Михи стало ещё краснее, глаза с поволокой опьянения и усталости смотрели с испугом и нарастающей паникой.

— Ты звал меня, Мишка? Я здесь.

Костик почти, как кошка-девочка, но собака-мальчик.
–––
Влад любил Костю. Любил так сильно, что порой самому становилось страшно — страшно от того, насколько этот лохматый, местами дикий, но бесконечно родной пёсик оказался ему дорог.
Но при всей этой любовной эйфории Влад оставался собой. И ему нужно личное пространство.

Особенно по утрам.

Он просто не привык, не умел принять тот факт, что в его жизни появился кто-то, кому он нравится любым — и даже утренним, мятым после сна.
Он в целом считал себя недостаточно красивым, недостаточно стройным, недостаточно… ну с чего вдруг он удосужился такого всепоглощающего обожания.
А бурные, совершенно неконтролируемые Костины порывы — зацеловать, обкусать, вылизать, кажется, саму душу — порою пугали его и смущали.
–
Сквозь неплотно задвинутые шторы в спальню пробивался мягкий, золотистый свет. Оба сопели, уткнувшись в подушки, прячась от света. Влад поерзал, вытянул ноги, сладко потягиваясь, и повернулся, тяжело пробуждаясь.
Костя, навострив ушко, быстро пробудился в невероятно ласковом настроении и полез обниматься. Его мир сейчас — это тёплый, родной, пахнущий сном и чуть-чуть потом Влад. Ну как тут удержаться?

Костя прижался щекой к плечу и блаженно заурчал. Нос прочертил дорожку от плеча к шее, шумно втягивая запах. Влад поморщился от щекочущего прикосновения и шума над ухом. А Костика несло. Язык, горячий и немного шершавый, прошёлся по шее — от ключицы до самого уха, широко, с чувством, оставляя мокрый след. Нога оказалась на любимом сонном человечке. Язык дотянулся до щеки, мазнул по носу, лизнул веко. Хвост ходил ходуном, откидывая одеяло, обнажая тело.
Ну не мог Влад приучить спать Костю в одежде. Слышались лишь жалобы: хвосту тесно, и жарко, и дурацкая трата времени — надеть, потом снять…
Влад махнул на это рукой, и спали, как придётся.

Влад погладил спутанные пряди, чуть оттаскивая неспокойную голову, но Костя, разыгравшись, усилил напор.
Влада совсем задушили, и он жалобно охнул:
— Кость, ну хорош… — парень упёрся ладонями в широкую грудь, без шуток пытаясь отпихнуть разошедшегося пса. Недовольство пробилось в слова, и получилось грубое:
— Да прекращай!! Фу! Хватит. Я же даже в душ не сходил, блин!

Костя замер, не находя шутки. Хвост вяло шлёпнулся на кровать и спрятался между ног. Тёмные глаза уставились на Влада с таким вселенским непониманием, что тут же стало совестно. Злясь и смущаясь своей бурной реакции, парень вскочил, оправляя футболку, и скрылся в ванной, лишь бы Костю не видеть.

–

И пошёл день как-то смазанно и неуютно. Завтрак прошёл порознь. Потом Влад ушёл по делам, радуясь, что можно побыть наедине. Но к вечеру тоска и вина его замучили. «Почему я так по-дурацки отреагировал?» — спрашивал он сам себя.

В доме было темно. Влад нашёл Костю на кровати, свернувшегося клубочком. Яркий свет разбудил Костика; он, жмурясь, спрятал лицо, отвернувшись.

Влад подошёл и осторожно протянул ладонь. Костя обернулся, наморщил брови и отстранился, будто его хотят ударить, а не приласкать.

— Кость… ну Кость… не дуйся, — залепетал Влад. — Хочешь, погуляем? А хочешь, тортик куплю, шоколадный?

Но Костя молчал.
Влад пробовал снова, но ничего.
Отчаявшись, он с досадой готов был уйти, но в этот момент Костя прижал его к себе, трепля по голове и устраивая бедлам на макушке.

А потом началась атака. Горячие, сухие губы принялись жадно, исступлённо целовать всё, до чего могли дотянуться. Но Костя заставил себя отстраниться. Большие глаза блестели в полумраке спальни, и Влад никак не мог понять, блестят они от обиды или от какого-то дикого, первобытного собственничества.

Парень расстроенно вдохнул, и его хвостик, только начавший робко подавать признаки жизни, снова поджался. Голос прозвучал хрипло, тихо и так обречённо:
— Нельзя… да?

Сердце Влада сжалось от вида этой расстроенной, поникшей псины. Его Костик, такой большой и сильный, сейчас выглядел как нашкодивший щенок. Влад решительно притянул его к себе и в ответ широко, чувственно лизнул прямо в колючую щёчку.
— Можно… просто иногда мне нужно больше личного пространства, понимаешь? — последнее слово совсем получилось раздавленным.

Костя закивал, отводя глаза. Да, он и сам сегодня размышлял об этом, понимал, что его слишком много. Но ради Влада он постарается не борщить. Всё это понимание выразилось на лице — смущённом, но полном облегчения.
Влад усиленно и благодарно почесал своего пёсика за ушком.
— Спасибо.

Костя улыбнулся и спешно встал.
— Ты куда? — спросил сбитый с толку Влад таким резким телодвижением.
— Ну так… гулять. Сам же сказал.

Хитрый прищур глаз осадил Костю.
— Гулять? Это хорошо, но может…

Влад обхватил его за талию, вжался лицом в живот, пободался немного и поднял на Костю глаза. Его собакен весь напрягся — не знал, что сейчас можно-то, а что нет. Тут сам Влад изъявил то, что изъявил. Или Костя — помешанная псина и в каждом движении своего человека видит намёк?

— Сейчас тебе не нужно личное пространство? — спросил Костя, то ли передразнивая, то ли спрашивая на полном серьёзе.

— Сейчас мне нужен ты — И Влад приподнял его футболку и укусил торчащую из-под домашних штанов тазовую кость.

Эффект был мгновенным. Пушистый хвост, торчащий из штанов, ожил и начал нетерпеливо вилять. Влад перехватил его и потянул — не сильно, но уверенно. Костя издал странный звук и залез на Влада. Тут же потянулся облизываться и целоваться, чередуя невесомые прикосновья губ с осторожными укусами. Влад зарылся в лохматую голову, нащупав основание ушей. Стон потерялся в одном из их поцелуев. Костик мотнул головой, опустился вниз, пролез под футболку и стал кусаться. Влад ухмыльнулся игривой натуре любимого. Клычок прикусил чувствительный сосок. Влад ахнул. И ещё долго Костя там ёрзал, щекоча грудь.

— … да вылезь ты оттуда и помоги снять…
Костя тут же послушался, раздел Влада, снова припадая к изласканной груди. Он облизывал, облизывал и ещё раз облизывал — сухого места не осталось.

Обвёл каждый сосок по очереди, заставляя Влада выгибаться и хватать ртом воздух. Уши стояли торчком, улавливая каждый всхлип, каждый стон.

Он спускался ниже — целовал рёбра, обводил языком пупок, зарывался носом в аккуратные завитки на лобке.
Влад тянул тёмные волосы, накручивая на пальцы и уже не сдерживал стоны.
Костя подхватил его под колени, закинул ноги себе на плечи и наклонился, чтобы вылизать Влада в самых сладких местах. Язык скользнул по промежности, по нежной коже мошонки, спустился ниже. Влад вскрикнул, когда горячий, влажный язык коснулся нежного колечка мышц.

— Расслабься, малыш, — прошептал Костя, и от этого низкого голоса Влад задрожал ещё сильнее.

Костя лакал его, проникая языком чуть внутрь, расслабляя, увлажняя. Пальцы легли на член и начали медленно, тягуче двигаться в такт движениям языка. Влад скулил, комкая простыню. А Костя всё лизался, всё ласкал, пока тело Влада не выгнулось дугой и он не кончил — с громким, сорванным стоном, заливая собственный живот и Костины пальцы.

Разморенный, обессиленный Влад лежал на спине, тяжело дыша и глядя в потолок затуманенным взглядом. Костя же не спешил заканчивать. Он вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на своего человека — раскрасневшегося, влажного. Его собственный член ныл, требовал внимания.
Он стащил с себя мешающуюся одежду и осторожно, почти нежно, перевернул Влада на бок. Тот даже не сопротивлялся — только что-то промычал неразборчивое, позволяя делать с собой что угодно. Костя пристроился сзади, поднял его ногу, шире раскрывая для себя Влада. Влажная, растянутая после языка дырочка маняще блеснула, и Костя, направив головку, вошёл — медленно, плавно, сантиметр за сантиметром.

— Ах… — выдохнул Влад, и его пальцы вцепились в подушку.

Костя замер, давая привыкнуть, и начал покрывать поцелуями затылок, шею, загривок — туда, где темнели засосы и следы укусов. Он двигался нетерпеливо, но держал себя, стараясь входить остарожнее. Стоны удовольствия и нетерпения дали зелёный свет, и Костя начал вбиваться сильнее, обнимая Влада поперёк груди. Парень положил руку поверх широкой ладони, сжимая. Лежать на боку, чувствуя спиной горячую грудь Кости, ощущать его дыхание на своём затылке, его губы на своих плечах — это было что-то совершенно неземное. Интимное. Не про одну похоть.

Отросшие коготки — Влад не успел подстричь их в этот раз — царапали бедро и живот, оставляя розовые полосы, но не больно, а щекотно, остро, добавляя ощущений. Влад скулил, подаваясь бёдрами назад, насаживаясь глубже.

— Мой… — прошептал Костя в самое ушко.

Влад не смог и слова выстонать. Лишь кивнул, сладко жмурясь.

Костя ускорился. Теперь он вколачивался по-собачьи — быстро, размашисто. Он брал, брал жадно, но с той же безграничной любовью. Уши прижались к голове, хвост хлестал воздух. Когти вошли в плоть, оставляя более глубокие следы, но Влад почти не замечал — всё его тело пылало в удовольствии.

Костя кончил с протяжным воем, изливаясь глубоко внутрь. Его тело содрогалось, вжимаясь в напрягшееся спину. Влад, чувствуя горячую пульсацию внутри себя, содрогнулся следом. Его не успевший снова встать член дёрнулся, и он сладко кончил. Это был оргазм не только от физической стимуляции, но от эмоций — от близости, от чувства, что его хотят и любят.

Они лежали не двигаясь. Костя не выходил — оставался внутри, прижимая Влада к себе и покрывая его плечи и затылок благодарными, нежными поцелуями. Хвост лениво постукивал по ноге Влада.

— Ты как? — прошептал Костя.

— Я размазан, — честно ответил Влад. — Но хорошо. Очень хорошо.

— Не гадко?
— Нет. Сейчас хорошо. Но утром, пожалуйста не ...— Влад хотел сказать мягко не обижать.
— Хорошо, не буду лезть, но потом ...?
— Обязательно. Только дай мне жалкх пол часа и я снова стану человеком — Влад дотянулся до ушка и почесал.
Костя смешно фыркнул и лизнул его в ухо. Влад хихикнул, но не отстранился.

Они так чуть не заснули — на боку, в обнимку, со следами общей близости, но Костя нежно растолкал Влада, предлагая попробовать донести его до ванны. Сон как рукой сняло. Влад отказался, побоявшись за свою безопасность и Костину спинку. Поэтому на своих двух они дошли до ванны. Влад с невиданным интересом намыливал Костины лохмы, стараясь не попасть водой в ушки. Костя урчал от удовольствия и всё тянул Влада ближе, мешая себя домыть.

Закончив с водными процедурами, Влад отказался спать, пока не подстрижёт Кости коготки. Растянувшись на постели и помахивая хвостом, он отдал лапу на растерзание умелым пальчикам Влада и его верным ножницам и пилке.

Костя поглядывал на сосредоточенное лицо, взгляд невольно притянула обкусанная шея, потом исцарапанная грудь. Красивое зрелище, но Косте стало совестно, о он с рвением протянул Владу вторую руку.

Влад, расплываясь в довольной улыбке, чмокнул Костю в нос и заработал ножницами.

Костя закрыл глаза, слушая, стрекот ножниц и всепоглощающее спокойствие их совместной жизни. И это было чудесно.

Миша замер. Его рука, всё ещё влажная, всё ещё сжимающая собственный чувствительный член, продолжала себя гладить — почти бессознательно. Глаза — блестящие, неверящие — уставились на Андрея.
Это сон. Он клюёт носом там, на кухне, и ему снится Андрей, заставший его за… Миша нахмурился, рассматривая себя. Дурацкий какой-то сон получился. Во стыдоба. Сейчас он моргнёт — и Андрей исчезнет, а Миша проснётся.

Раз моргнул, другой.

— Ты… — выдохнул Миша хрипло. — Ты ненастоящий?

Андрей неопределённо повёл плечами:

— Да нет. Вроде самый настоящий.

И он осторожно шагнул в комнату.

Миша что-то залепетал, пытаясь отползти, прикрыться, но руки не слушались.

Губы Андрея растянулись в усталой и смущённой улыбке. Определённо, удачное начало дня. Его дом в полном порядке: не разнесли, не разбомбили. Лишь полуразмытые грязные следы на полу и запашок попойки, притащившийся за Мишкой — небольшая плата за его отсутствие. М-м-м — замурчало сознание. Мишка-то здесь, и кажется, он правда не ожидал встретить хозяина дома так скоро. Андрей ему пытался звонить, но, кажется, этот дурачок опять потерял мобилу. Надо бы ему верёвочку к новому мобильнику приделать и на шею повесить. Чтобы как телёнок ходил, но не с колокольчиком, а с сотовым, — всегда на связи.

Ждал его Мишка, скучал, и, видать, тоску свою глушил алкашкой и… вот этим вот. Андрей опустил глаза на свою подушечку. Миша, прикрываясь, съёжился, будто пытаясь полностью спрятаться за ней. Да, полон противоречий этот пацан.

Андрей честно пытался не настаивать, лишним движением не спугнуть парня, но сегодняшнее представление растравило душу.

А ведь всё началось не сегодня. Андрей вспомнил Миху на своём концерте, в первых рядах, орущего громче всех, с восхищённым лицом и страстью порвать любого, кто сунется ближе к сцене, чем он. Это развеселило Андрея. А отыграв последнюю песню, этот беззубый панк вмиг стал пай-мальчиком, смутился, подсобрал свой пыл и, сгорбив плечи, смущённо стал глазеть прямо на него — запыхавшегося, немолодого уже Андрея, которому такие скачки по сцене чреваты последствиями.

Мишка запомнился Андрею. Как что-то, что считаешь поначалу незначительным, но всё равно засевшим в голову. Потом юный фанат показался на автограф-сессии — с такой яркой, хорошей ссадиной на носу. Дрожащей рукой протягивал карточку с персонажами Андрея, смущённо почёсывая свой страдающий нос. Ойкнул — глупыш от волнения ранку расковырял и теперь стоял, не зная, как остановить кровь. Андрей протянул салфетку, их пальцы на миг соприкоснулись, пацан дрогнул, чуть не выронил спасительную тряпочку и быстро исчез, оставив то, за чем пришёл, — автограф. Андрей сохранил карточку в кармашке жилетки, сам не зная, какая муха его укусила. Почему-то он был уверен: они ещё встретятся.

Так и случилось. У входа, спустя два часа непрерывного общения с фанатами, вереницы восхищённых взглядов и смеха, Андрей вышел на перекур, ругая себя: он вроде планировал бросить. Но отвлёкся от самоедства, заметив сгорбленную, знакомую спину.

И вот всё и закрутилось. Отданный автограф, взволнованное знакомство, быстрая беседа, брошенное Мишкино: «У меня тоже группа, панк-рок, ё-мае», — потом следующий концерт, снова они столкнулись в курилке, и так будто каждый искал встречи, пока не оказались здесь. Миша — пьяненький и голый, Андрей — настороженный и возбуждённый.

Во взрослой рокерской груди заворочалось то, что он запретил себе чувствовать. Усталость как рукой сняло. Забота, трепетная и нежная, никуда не делась, но рядом с ней поднялось другое — голод и желание.

Он шагнул к кровати. Миша всхлипнул, поджимая ноги-спички. Князя снова посетило сравнение Мишки с телёнком. В далёком детстве, когда он пацаном бегал по полям, ему встречались маленькие телятки, жмущиеся к мамам, на длинных дрожащих ножках. Андрей ухмыльнулся такому сравнению и тяжело осел на край кровати.

— Ну чего, Мишут. Чем занимался?

Миша обнял испорченную подушку, отводя нетрезвый взгляд. Начиналась паника. Шершавая ладонь тронула пылающую щёку. Миша дрогнул от прикосновения.

— Я думал, ты не вернёшься, — прошептал он глухо.

— Ну куда я денусь? Тут же мой дом и ты. Как я мог не вернуться, если ты меня ждал?

А Мишка словно не слышал, бубнил своё: — Думал, всё. Думал, я так и не…

— Что — не? — Андрей погладил его по мокрым волосам.

— Не попробую. С тобой. По-настоящему, Андрюх.

Мишка накинулся с поцелуями — пьяными, рваными, больше похожими на укусы. Подушка полетела в сторону, Мишка сделал усилие и подполз к сбитому с толку Андрею, цеплялся за плечи, за шею, тыкался мокрым ртом в щёку, в подбородок, в губы. Пахло от него остаточным перегаром, Андреевым шампунем и отчаянием. И Андрей — он же видел. Видел, как дрожат его руки. Как плывёт взгляд, ещё затянутый хмелем. Как он заплетается языком и твердит такое, чего Андрей не ожидал услышать: «Возьми меня, Андрюш, по-взрослому, ну пожалуйста…»

Надо было признать, и такой Миша возбуждал, в голубых глазах блеснул жадный огонёк, но тут же его поглотили усталость и снисходительность.

— Мих… Да погоди… Да ты пьян. Весь дрожишь. Давай сходи умойся и ложись спать.

Миша не слушал, только продолжал повторять пошлые словечки, которые понахватал из порно или ещё откуда.

Миха повис и потянул Андрея на бок, а потом на спину. Парень притёрся боком, его член уже снова крепко стоял. Андрей успел подивиться нехилому размеру — до этого дня он только по ощущениям мог понять, что его скромный Мишка — счастливый обладатель выдающихся размеров.

Дрожащие руки стащили с Андрея куртку и подняли футболку, оголяя живот. Миша юркнул вниз, поцеловал мягкий животик, прошёлся выше пупка и впился в бледный бок, желая оставить засос.

— Мих… — охнул Андрей от ощущений и вида этого быстрого тёмного затылка.

Насилу Князь оторвал Мишку, сжал красные щёки между пальцев. Но пацан, жмурясь, вырвался из хватки, оседлав бёдра. Грубая ткань джинсов больно задела нежную, отяжелевшую мошонку. Миша выдохнул сквозь зубы и снова повторил движение. От этого его возбуждение болезненно дрогнул, темнея головкой.

Мишка стиснул белую широкую грудь, осторожно ткнул пальцем в тёмный сосок, повёл по кругу. Андрей дёрнулся от этих страстных, но несмелых ласк. Миша припал к груди, дунул и взял в рот. Князь вскинул бёдра, плотнее прижимаясь к Михе.

Парень взвыл от нового грубого соприкосновения. Князь, найдя момент, перевернулся, поправил футболку, не давая этому юному любителю мужской груди и шанса, и прижал тощее тело под собой, утихомиривая. Миша от обиды клацнул полупустой челюстью.

Андрей мягко перехватил его запястья. Не грубо — но уверенно. Отвёл от себя, заглянул в лицо. Миша дышал часто, загнанно, и в уголке глаза — одна-единственная слезинка, которую он, кажется, сам не замечал.

— Миш, — сказал Андрей тихо. — Нет. Перестань.

— Почему? — голос сорвался почти в плач. — Ты не хочешь… я же… я для тебя…

— Хочу, — перебил Князь. — Очень хочу. Но не когда ты едва соображаешь, что творишь. Ты завтра проснёшься и, может, пожалеешь.

Миша лихорадочно вскинул бёдра, почти не понимая, о чём тут вещают.
Да, в таком состоянии он не уснёт. Андрей лёг, удобно положил Мишу под бок, устраивая беспокойную голову себе на руку, а другой обхватил Мишкин член, обнимая его ладонью в уже знакомой им ласке. Андрей залюбовался тем, как в кулаке исчезает и появляется большая головка его мальчика, но напомнил себе, что сейчас ещё не время. Помочь Мише достичь разрядки — и на боковую, а всё остальное, если Миша всё так же захочет, но по трезвяку, они сделают позже. Его пальцы прошлись по всей длине — от основания до головки, — и Миша застыл, а потом застонал.

— Мой хороший, — прошептал Андрей и прижал Мишину голову к своей ключице, зарываясь носом в его мокрые волосы.

Андрей всё двигал и двигал ладонью. Его большой палец обвёл головку, размазывая выступившую смазку. Пальцы пробежались по стволу, сжались у основания, потом ослабли и скользнули ниже — к мошонке. Миша всхлипнул, когда Андрей бережно перекатил его яички в ладони.

— Чувствительный какой, — прошептал Андрей с тихим восхищением. — Скучал, Миш? И я скучал…

Миша чувствовал, как у Андрея стоит — твёрдо, горячо, — и потянулся рукой вниз. Но Андрей перехватил его ладонь и поднёс к губам, поцеловал костяшки — туда, где ещё не сошли старые ссадины.

Миша всхлипнул и уткнулся ему в плечо. Плечи дрожали, но не от отчаяния — от облегчения. От того, что его не оттолкнули, но и не воспользовались. От того, что взрослый, сильный Андрей взял и остановился. Ради него.

Андрей снова вернулся к члену, теперь двигая ладонью быстрее, доводя Мишку. Возбуждение скользил в плотном кольце пальцев. Андрей смотрел вниз, и его собственное дыхание стало тяжёлым, с хрипотцой.

— Какой ты большой, — тихо прошептал он сам себе, закусывая губу.

— Андрей… я сейчас…

И Миша кончил — с громким стоном, выгибаясь дугой, вжимаясь затылком в заботливо придерживающую ладонь. Сперма толчками выплеснулась на живот, на подбородок, на ладонь. Он дрожал всем телом, а Андрей держал его и гладил  рёбра, целовал в висок.

— Вот так, — шептал он. — Хороший мой. Давай приведём тебя в порядок и спать.

Бережно, по-отцовски, вытер Мише лицо и живот, убирая следы недавнего оргазма.

И Миша, вымотанный, опустошённый, пьяный и счастливый одновременно, заснул почти мгновенно, согревая бок Андрея. Тот лежал неподвижно ещё несколько минут, слушая его дыхание. Потом осторожно выбрался из-под одеяла и пошёл в душ.

Вода была почти холодной — чтобы охладить пыл. Князь стоял под струями, упираясь руками в кафель, и думал. Думал о том, как близко был к тому, чтобы сорваться. Как этот тощий, колючий пацан пробрался ему под рёбра и теперь жил там. Как он скучал. Как волновался, вспоминая о доме и о нём, юном сорвиголове. И как приятно был удивлён, нет, ошарашен, увидев Мишу в своей постели — такого уязвимого и безумно красивого. И как теперь внутри всё улеглось, встало на свои места: он дома, Миша рядом, и всё у них будет хорошо.

Вытерся, натянул чистое бельё, взял мокрое  полотенце и вернулся в спальню. Вытер Мишку повторно, не боясь потревожить пьяный крепкий сон. Лёг рядом, укрыл себя и Миху одеялом до подбородка, обнял — и почти сразу провалился в сон.

---

Они проспали до вечера. За окном жёг своим рыжим светом закат, освещая комнату огненно-красным. Миша зажмурился, нырнул под одеяло и ощутил, как задубели ноги, он подтянул их ближе и вдруг столкнулся с крепкими ногами Андрея. Они пылали жаром, Мишка воровато сунул одну ногу между ними и, согреваясь, опять провалился в сон. Вскоре он услышал шум закрывающихся штор и ощутил остывающее место пустотой постели. А потом почувствовал прикосновение к своим оголённым пяткам. Мягкое. Тёплое. Что-то скользнуло по подъёму стопы, обхватило пятку.

Он разлепил глаза.

Мучающее солнце спряталось за шторами, но в комнате было ещё светло. И Миша увидел Андрея.

Тот сидел в ногах, на краю кровати, в одних трусах. А в руках он держал белый носочек и натягивал его — осторожно, бережно — на Мишину ступню.

Пальцы Андрея расправили резинку, щекотнули.

— У тебя ноги замёрзли, — сказал Андрей, заметив, что Миша проснулся. Голос был сонный, с хрипотцой. — Ты своими лягушачьими лапками мне ноги отморозил. — Хохотнул Андрей, наклонился, целуя стык кожи и носка.

Миша не ответил. Только смотрел. Его взгляд скользнул вниз по своему телу — и он осознал, что лежит на кровати абсолютно голый. Одеяло сползло, открывая всё: бледную грудь, выступающие рёбра, тёмные соски, плоский живот с дорожкой волос, уходящей ниже. И член — уже наливающийся утренней эрекцией. Миша машинально дёрнулся, но Андрей, словно предвидя это, мягко положил ладонь ему на колено.

— Я… — начал Миша, но осёкся. Вспомнил вчерашнее. Как набрасывался. Как ныл… Краска залила лицо.

— Андрей… я вчера… — прошептал он.

— Был пьяный и немного расстроен, — шутя отозвался Андрей. — Ничего такого, за что тебе должно быть стыдно. А теперь давай сюда вторую лапу.

Он взял голую Мишину ступню, положил себе на бедро и начал натягивать второй носок. Миша чувствовал тепло ткани — и тепло Андреева тела под своей пяткой. И то, как его ступня лежит в каких-то сантиметрах от Андреева члена, который под тонкой тканью боксеров уже заметно напрягся, — это ощущалось так остро, что Миша закусил губу.

— Вот, — Андрей расправил последнюю складочку и провёл ладонями по Мишиным стопам, уже укутанным в белое. — Теперь не холодно.

— Спасибо, — выдохнул Миша.

— Как ты себя чувствуешь? Голова не болит, может, рассольчику?

— Андрей… — выдохнул Миша, и его голос дрогнул.

— Что, Мишут?

Миша зажмурился. Его щёки уже пошли пятнами, и он знал, что это видно. Знал, что его член встал, выгибаясь к животу, что головка блестит от смазки. Знал, что Андрей смотрит. От этого знания становилось ещё хуже и приятнее.

— Я… — начал он и осёкся.

— Ты хочешь себя потрогать? — спросил Андрей тихо, и его голос был низким, грудным. — Прямо сейчас? При мне?

Миша всхлипнул. Это «при мне» прозвучало так, будто он уже не принадлежал себе. Будто его тело было не только его — но и Андрея. Миша сел, но, ощутив лёгкое головокружение, откинулся на единственную уцелевшую на этой кровати подушку. Он медленно, дрожащей рукой опустил ладонь на живот. Пальцы коснулись дорожки тёмных волос, потянули слегка. Он услышал, как Андрей выдохнул — длинно, с присвистом.

— Не останавливайся, — попросил Андрей.

Миша обхватил себя. Ладонь легла на ствол — такой твёрдый, такой горячий, что он сам вздрогнул. Медленно повёл вверх. Головка скользнула в кольце пальцев, и Миша застонал сквозь зубы. Он двигал рукой медленно, почти лениво, размазывая смазку по всей длине, и чувствовал на себе взгляд. Влюблённый. Жадный. Пожирающий.

— Смотри на меня, — попросил Андрей.

Миша не мог. Он хмурился, кусал губы, вжимался затылком в подушку, но глаза не поднимал. Боялся. Боялся увидеть в этом взгляде что-то, что разобьёт его окончательно — насмешку, или брезгливость, или, наоборот, такое откровенное желание, перед которым он чувствовал себя маленьким, неготовым.

— Миш, — снова позвал Андрей. — Я здесь. И ты красивый. Ты слышишь?

Миша всхлипнул и наконец поднял глаза. Андрей смотрел на него — и во взгляде не было ни тени того, чего он боялся. Только восхищение. Только голод. Только нежность, которая каким-то образом уживалась с откровенной похотью.

— Вот так, — выдохнул Андрей. — Продолжай.

Миша ускорился. Его ладонь задвигалась быстрее, с влажным звуком, и он уже не мог сдерживать стоны. Ноги в белых носочках скользили по простыне, разъезжаясь в стороны. Эта картина — он, тощий, голый, в одних носках, мастурбирующий под взглядом взрослого мужчины — казалась ему такой стыдной и такой возбуждающей одновременно.

— Я сейчас… — предупредил он срывающимся шёпотом. — Не, а-ах, не могу…

— Можешь, — сказал Андрей. — Кончи. Для меня.

И Мишка с громким стоном, выгнувшись дугой, зажмурившись до искр, бурно кончил. Он дрожал всем телом, и его свободная рука вцепилась в простыню. Когда он открыл глаза, Андрей всё ещё смотрел на него — его рука была на собственных трусах, не скрывающих возбуждение.

— Иди ко мне, — выдохнул Андрей.

И Мишка рванул к нему.