На плите тихо булькал бульон, разнося по кухне запах лаврового листа и овощей. За окном густел февральский вечер — мокрый, по-питерски промозглый, но в квартире Андрея было тепло и светло. Большая кухня с деревянными столешницами, с живыми растениями на подоконнике, с тёплым светом — она всё ещё казалась Мише чужой. Будто он здесь не взаправду, временно, и скоро всё это исчезнет.

Андрей сидел у окна, обхватив ладонями большую кружку с чаем. Чай с мёдом — Миша сам заварил, сам размешал, сам принёс. Андрей начинал заболевать — говорил носом, с хрипотцой, и под глазами залегли тени. А через неделю у него юбилейный концерт. Сорок пять лет. Целая жизнь. Миша никак не мог перестать об этом думать: «Сорок пять. Я даже половины не прожил, а он уже столько всего повидал». И от этой мысли одновременно становилось и жутко, и трепетно.

Миша стоял у разделочной доски и крошил картошку. Вообще-то суп — это была его идея. Глупая, детская, как он сам считал, но идея. Андрей ведь заболевает, а перед концертом это совсем нельзя, и Миша вспомнил, как мама в детстве варила ему куриный суп, когда он в том году в марте шатался по Питеру в кожанке и потом валялся с температурой. Захотелось позаботиться. Андрей столько делает для него, неужели Миша не способен на такую малость?

Картофельные ломтики под ножом скользили, и мысли под стать им так же двигались и сменяли друг друга.

Тот день. То утро.
Это была одна из первых их ночей. Миша тогда впервые остался у Андрея до утра, а не сбежал в ночь. Они почти ничего такого не делали — лежали в темноте, Миша попросил не включать свет. Андрей Сергеевич не настаивал. Он вообще никогда не настаивал. И от этого было ещё страшнее, ещё слаще, ещё волнительнее. В темноте его руки заботливо касались Миши сквозь одежду. Миша дрожал, как осиновый лист. Он вспотел, несмотря на прохладу в спальне, и тогда неторопливо, Андрей впервые ему подрочил — осторожно, почти благоговейно, шепча что-то успокаивающее и хвалебное. Мише казалось, что он сейчас умрёт. От стыда. От счастья. От того, что никто и никогда не прикасался к нему так — с заботой и желанием.

Утром он проснулся от разговоров, доносившихся из прихожей. Он — мятый, в трусах, надетых задом наперёд, и в широкой футболке, пахнущей Андреем, — потирая слипшиеся глаза, вышел на голоса и столкнулся с ней. Темноволосая, красивая, бойкая женщина с острым взглядом и какой-то слишком понимающей улыбкой. Бывшая жена Андрея Сергеевича. Она увидела его — заспанного мальчишку, выплывающего из спальни бывшего мужа, — и её бровь чуть изогнулась. Она перевела многозначительный взгляд на Андрея, и в этом взгляде читалось: «Ну ты даёшь, Андрей». Но не было в этом ни злобы, ни насмешки. И от этого Мише стало ещё дурнее. Он чувствовал себя уликой. Доказательством своего и чужого извращения. И одновременно — какой-то нелепой заменой.

До сих пор, спустя полгода, ему иногда казалось, что та женщина незримо присутствует в этой квартире. Что её пальцы касались этой кружки. Что её отражение живёт в зеркале в ванной. Что Андрей, может быть, всё ещё сравнивает.

Нож скользнул, и острое лезвие чиркнуло по указательному пальцу. Красные капли упали на доску, на бледно-жёлтые ломтики, на столешницу.

— Блядь — выдохнул Миша, зажимая палец. Плечи его задрожали — то ли от неожиданности и яркой боли, то ли от подступившей обиды на самого себя.

Андрей отставил кружку и повернулся. Увидел напряжённого, застывшего Мишу, алые капли на дереве, сжатые в щепоть пальцы. Поднялся быстро, но без суеты.

— Порезался?

— Нет! — буркнул Миша, вырывая порезанный палец из собственного захвата, пряча за спину, будто надеясь спрятать его от Андрея. — Ничего. Фигня.

Внутри у него всё закипало. Обида на себя — глупая, жгучая. Вот такой криворукий достался Андрею. Ничего толком сделать не может. Суп сварить — и то проблема. А ведь Андрей… Андрей такой… У Миши дыхание перехватывало каждый раз, когда он думал об Андрее Сергеевиче.
Влюбился, как девчонка.

Но признаться — прямо сказать словами — это было равносильно самоубийству. Потому что если сказать словами — это станет началом конца. Если это сказать то кто-нибудь обязательно узнает. И это рано или поздно дойдёт до отца. И тогда — конец света.

Андрей видел смятение на красивом лице. Он подошёл ближе и мягко, не боясь бурной реакции, положил ладонь на отчетливую ключицу, чуть погладил большим пальцем — жест простой, успокаивающий.

— Ничего страшного.Сейчас промоем.

Он повёл его к раковине — не тащил, а именно повёл. Включил воду — теплую, почти прохладную, чтобы не щипало так сильно.

— Покажи.

Миша нехотя разжал пальцы. Рана оказалась неглубокой, но широкой — нож содрал кожу и задел ноготь указательного, и кровь всё ещё сочилась, размываясь под струёй воды. Миша зашипел, сморщил нос. Больно, но не от воды. От стыда. От того, что Андрей смотрит на его дурацкую ранку, не стоящую внимания.

— Молодец, Мишка. Всё уже закончилось, — проговорил Андрей, перекрывая воду и беря чистое полотенце. — Сейчас помажу мазью, она не будет щипать. И перевяжем. Ну чего нос повесил? С каждым бывает. Я вон как-то раз руку так порезал, что думал — никогда карандаш в руке не удержу. Помнишь, рассказывал?

Миша не помнил. Вернее, помнил — сквозь пелену обожания, которое он испытывал всякий раз, когда Андрей говорил о себе. Он мог бы слушать его часами. Мог бы записывать каждое слово. Но сейчас не мог ничего ответить — в горле стоял ком.

Андрей, легко и привычно забалтывая Мишку, усадил его на широкую кровать в спальне. Та самая кровать. Те самые ощущения — мягкость, полумрак, запах. Андрей зашуршал в шкафчике — в его возрасте всё самое нужное под рукой, целая аптека на все случаи жизни. Достал хлоргексидин, мазь с каким-то сложным названием, пластырь.

— Ну-ка, дай сюда руку.

Миша молча протянул ладонь. Андрей сел рядом, положил тощую кисть на свои колени — осторожно, как диковинную птицу. Кровь снова проступила, норовя запачкать всё вокруг. Андрей тихонько промокнул её смоченной ваткой.

— Щиплет? — спросил он, поднимая глаза.

Миша мотнул головой. Щипало, но это было неважно. Важно было другое — как Андрей на него смотрит. Участливый взгляд голубых глаз грел и заставлял сердце трепетать. Серьга в ухе игриво блеснула от тёплого света прикроватной тумбочки.

Андрей нанёс щедрый слой мази. Пахло растениями, чем-то свежим. Миша смотрел, как его собственный палец исчезает в тёплых ладонях, и чувствовал, как отступает, отпускает сначала злость на себя, потом — страх, а потом и вовсе остаётся только это: тепло, запах, близость.

Андрей заклеил ранку пластырем и вдруг — поднёс Мишину кисть к губам и поцеловал костяшку раненого пальца. Легко и так интимно, что у Миши внутри всё оборвалось.

— Умница, Мишка. Вот и всё. Всё хорошо? Кружится голова? — спросил Андрей, всё ещё удерживая Мишину руку в своих.

Миша опустил глаза, захлопал длинными ресницами. Ему хотелось провалиться сквозь землю. И одновременно — остаться в этом моменте навсегда.

— Дурак — едва слышно выдохнул он.

Андрей поднял бровь, но ничего не сказал — ждал.

Миша понял, как это прозвучало, и заторопился, краснея. Слова полетели, спотыкаясь друг о друга:

— Я. Я дурак. Это я про себя. Не про тебя. Просто я…

Он попытался убрать руку с коленей, но не тут-то было — Андрей мягко, но уверенно заключил его кисть в свои ладони.

— Почему? Из-за пореза, картошки? Да забей, Миш. Ты старался. Всё получилось. Для меня старался. Это… — Андрей запнулся, подбирая слово, — это бесценно, слышишь?

Миша засопел, почесал нос здоровой рукой.

— Зачем я тебе такой… — пробормотал он. — Ничего не умею. Даже суп сварить.

— Действительно, — хмыкнул Андрей, но в голосе его не было и тени насмешки, только тепло. — Я же держу тебя исключительно ради картошки.

Миша фыркнул — неожиданно для самого себя. Получилось что-то среднее между смехом и всхлипом.

Андрей улыбнулся, отпустил его руку и легонько провёл ладонью по Мишиной щеке, чуть задержавшись на скуле.

— Всё, боец. Идём доваривать твой суп. Вместе. И научу тебя картошку резать — пальцы останутся целы.

Он поднялся смешно кряхтя, больше для юмора чем из-за физического неудобства и протянул Мише обе руки. Миша, всё ещё красный и смущённый, вложил в них свои ладони. Князь легко потянул его наверх, а когда парень оказался на ногах, не отпустил, а притянул к себе и поцеловал в подбородок — звонко и влажно. 

— Пойдём, глазастик.

Андрей уезжал надолго — больше чем на месяц. Гастроли, переезды, города, в которых Миша никогда не был. И перед самым отъездом, когда такси уже ждало у подъезда, он просто взял Мишину руку и вложил в ладонь связку ключей. Протянул — и сказал буднично, словно речь шла о какой-то мелочи:

— Живи, Мишка.

Парень уставился на него. Связка была тёплой от Андреевой ладони. Ключи — два от дверей, один от почтового ящика, брелок в виде гитары — лежали на Мишиной, в ссадинах, ладони. Он, растерявшись, ляпнул:

— Смотри, Андрей Сергеич, я тут такой балаган устрою — весь дом потом только сносить.

Улыбка вышла нахальная, дерзкая — Миша сам почти поверил в неё. Но Андрей не поддержал игру. Слова были не нужны — в голубых глазах мелькнуло что-то острое, как предупредительный выстрел. Взмывшая вверх бровь добила. Дразнящая улыбка сползла сама собой. Парень подсобрался, вытянулся, будто перед отцом.

— Чтобы, когда я вернулся, всё было на своих местах, — сказал Андрей. Помолчал и ласково добавил: — И ты тоже, Мишут.

И поцеловал его. Крепко, в губы. А потом обнял, ощупывая все позвонки на тощей сгорбленной спине, успокаивая. Миша замер в этом объятии, чувствуя, как краска заливает щёки, а в груди разрастается что-то огромное и поглощающее. Потом упёрся ладонями Андрею в грудь и кивнул на дверь: мол, иди уже.

Дверь закрылась. Шаги стихли. Ключи остались у Миши в кулаке — тёплые и чужие.

Первое время он в квартиру не совался. Боялся. Боялся тишины — той особенной, густой, какая бывает только в покинутых жилищах. Боялся остаться наедине с собой и с этой ноющей пустотой, которая поселилась в нём и росла где-то под рёбрами. Поэтому он ездил к Сашкам: репетиции, попойки, бренчание на гитаре до рассвета. Там было шумно, привычно, пьяно — и можно притвориться, что ничего внутри не скребётся.

Прошла неделя. За ней — другая. И еще… И на одном из «культурных» вечеров, окопавшись рядом с Шуркой, Мишина выдержка дала трещину. Он сполз со стула, обнял колени и привалился плечом к Шуре, развалившемуся на полу и задумчиво ковырявшему этикетку на пивной банке. И тут слёзы сами собой стали наворачиваться. Тихо, беззвучно, скупыми мокрыми дорожками по мягким щекам. Шура заметил сразу.

Из всех друзей и знакомых о маленьком тайном романе знал только он. Мишу это парило, но Шурик как-то раз, видя, как он мучается и мнётся, сказал прямо: «Слушай, Мих. Мне нет никакого резона обмусоливать эту тему с кем-либо. И я не хотел бы, чтобы ваши отношения прекратились. Ясно?» Миша тогда благодарно хлопнул его по плечу и быстро перевёл разговор. А в этот вечер поплывшее сознание — от пива и какой-то гадкой настойки, отдающейся болью в затылке, — не теряясь, помнило: Шура — единственный, кто поймёт. И поэтому позволил себе откровение.

— Его нет, — голос звучал жалобно, слова налезали друг на друга. — Я-то тут, а он где-то там… А мне чё делать? Всё как-то не то, понимаешь? Шур, я не могу перестать о нём думать. Закрою глаза — и он, да даже открою — и всё равно о нём… Ну как — что делать? Прям мучает, ноет и болит.

Он стукнул себя кулаком в грудь — сильно, отчаянно. Пьяная речь лилась рекой, сумбурной, но искренней. Шура не перебивал, а когда Мишка взял долгую паузу, положил ладонь на костлявые плечи и прижался щекой к спутанным, давно не видавшим шампуня волосам.

— Ты соскучился, Мих, — сказал он тихо и просто. — Вот тебе и тяжело.

— Соскучился?

Миша так удивился этому простому слову — будто впервые его услышал, — что замотал головой, не веря. Потом прикончил банку пива, смял её и с грохотом отшвырнул в угол. Закрыл лицо руками — и, кажется, снова развёл недостойную сырость.

Идти домой не хотелось. Тянуло туда, где последние полгода была забота и безопасность, тепло и сытость, и ещё объятия, в которых хотелось расслабить всё тело, и поцелуи — трепетные и заботливые, а с недавних пор жаркие и откровенные.

Меся ногами мартовскую грязь, Миша глядел перед собой, ничего не разбирая. Сейчас он был ощущениями там, в прошлом, с Андреем и новыми поцелуями. В животе ухнуло, сладко потянув ниже.

Шатаясь, почти протрезвевший от холода, Мишка добрался до знакомой парадной. Ключи приятно грели мозолистые пальцы.

Он долго не мог попасть в замок. Наконец дверь поддалась, и Миша шагнул в коридор.

Распахнутая дверь ударилась о стену. У соседей залаяла шавка. Миша криво ухмыльнулся, радуясь своему бунтарству, и закрыл за собой с таким же шумом. А потом выдохнул и прислонился спиной к косяку.

Полутёмный коридор встретил его осуждающей тишиной. Бледный предрассветный сумрак сочился сквозь кухонное окно. Воздух был плотным, тёплым и пах Андреем — тем самым запахом: древесина, табак, едва уловимая горчинка, которой Миша так и не нашёл названия. Уют. Безопасность.

В груди снова сжалось, а потом будто резанули прямо по сердцу. Миша пьяно всхлипнул, и к горлу подступил ком. Его замутило. Не разуваясь, он прошёл в ванную и склонился над раковиной, судорожно глотая воздух. Вымыл лицо — долго зачерпывая холодную воду пригоршнями и прижимая мокрые ладони к глазам. Хотелось смыть не только похмельную испарину, но и что-то ещё — липкое, тяжёлое, что скопилось внутри за эти недели. Потом замер, упёршись руками в края раковины, и застыл, приоткрыв рот, — ждал, пока отпустит.

Из зеркала на него смотрел «глазастик». Так называл его Андрей. На зеленоватом, осунувшемся лице глаза и правда сейчас казались огромными. Миша медленно провёл ладонью по прохладной глади, оставляя серый отпечаток. Секунду смотрел на него, потом сплюнул в раковину и вышел прочь.

На кухне, не включая свет, он налил себе воды из графина — жадно, до ломоты в горле, выпил. А потом опустился на стул. Уронил голову на скрещённые руки и закрыл глаза.

Он клевал носом, проваливаясь в пьяную дрёму, и где-то на грани сна и яви подумал — коротко, обрывочно, но с удивительной ясностью: «Дом Андрея… он же тоже, получается, мой». Мысль была пьяной, но отчего-то согревала.

Сколько он так просидел, Миша не знал. Очнулся, когда отсиженные ноги нещадно закололо. Он заморгал, нахмурился. В комнату пробивался слабый свет. И Миша увидел грязные следы на полу. Дорожка от прихожей до кухни — разводы, отпечатки подошв, грязь. Серые пятна на спинке стула — от его косухи, которую он так и не снял. Внутри что-то перевернулось — стало гадко и совестно. Андрей просил всего ничего: чтобы всё было на своих местах, и, скорее всего, чистота его гнёздышка входила в это пожелание.

Миша встал — резко, так что закружилась голова. Вернулся в прихожую по собственным засохшим следам и разулся, взял тряпку и, превозмогая лёгкое головокружение, опустился на корточки. Тёр старательно, яростно, вглядываясь в каждую половицу, пока паркет не стал чистым — таким же, каким был до его прихода. Справившись, выпрямился и перевёл дух. И только теперь ощутил, до чего грязен сам.

Он стянул косуху, пропахшую табаком, чужими квартирами и вчерашней попойкой. Стащил футболку — не первой свежести, джинсы, бельё грустного вида — всё полетело в кучу на пол. Миша поёжился от холода и залез в ванну. Повернул вентиль — вода пошла тёплая, потом горячая, почти обжигающая. Он встал под струи и закрыл глаза.

И мысли потекли сами.

Как только Андрей уехал, Миша скатился обратно. В прошлое. В грязь. В полное забивание на себя. Скитания по чужим хатам, бессонные ночи, дешёвое пиво и ощущение, что всё напрасно. А ведь Андрей за эти несколько месяцев — осторожных, странных, совместных — привил ему совсем другое. Заботу. И до смешного нужную.
Научил пользоваться феном, потому что «на улице февраль, ты с ума сошёл». Покоя ладонь на затылок, умудрялся успокоить бурю тревог. Смотреть — не оценивающе, а так, будто Миша был самым важным и нужным на всей планете, для него, Андрея, в первую очередь.

Щёки порозовели от горячей воды. Миша прикрыл глаза — и увидел Андрея. Заботливого, такого взрослого, с игривыми и одновременно спокойными голубыми глазами.

Скучал. Правда скучал. Привязался к его теплу, к голосу, к ласкам. И руки — собственные Мишины руки — сами потянулись к отощавшему, бледному телу.

Пальцы (Миша чётко осознал, что повторяет Андреевы движения — те самые, их первой ночи) погладили живот. Щекотнули пупок.

Прошлись ниже, по дорожке лобковых волос, и Миша, будто наяву, услышал тёплое, низкое: «Мишут, какой ты пушистый. Плюшевый совсем».

Он вспыхнул. Щёки залило краской, во рту пересохло. Такие слова Андрей и правда говорил. В самый первый раз, когда черта была пересечена, — когда Миша лежал рядом, дрожащий, как заяц, а Андрей шептал это в темноту. Не грязно, не для того, чтобы соблазнить. А потому что правда так думал. И от этого стало ещё приятнее.

Миша выдохнул сквозь зубы, откинул голову. Пальцы дразняще погладили член, отяжелевший за недели без внимания. Он быстро наливался кровью, креп. Ноги не держали. Миша чувствовал, как подкашиваются колени, как слабость разливается по телу тягучей, горячей волной. Удовольствие от воспоминаний накрыло его с головой, и он провалился в них, как в омут.

Он бережно трогал, рассматривал то, чего потом долго стеснялся, боясь вспоминать и обдумывать. Воспоминания о той ночи. Андрей не принуждал, не настаивал. Миша ведь сам захотел. Сам пришёл, лёг под тёплый бок, так бы они и уснули, но…

Миша попросил выключить свет, теряя уверенность в секунду, видя тёплый взгляд внимательных глаз.
Андрей не стал спорить, не стал уговаривать. Он был так близко и так, как желалось на самом деле. Сначала просто гладил — по плечам, по спине, по выступающим позвонкам. Шептал успокаивающее, тёплое. А потом ладонь скользнула ниже — на живот, на бедро, — и Миша восхищённо и пугливо вздохнул, вцепился в плечи.

«Хорошо, Мих. Не будем. Не трогаю», — сказал тогда Андрей, а он, Мишка, продолжая держаться за крепкие предплечья, потянул — и пальцы Андрея впервые коснулись Миши там. Впервые обхватили его член — осторожно, почти благоговейно. Миша помнил, как в тот момент всё его тело выгнулось, как из горла вырвался какой-то жалкий, сдавленный звук. Андрей двигал рукой медленно, давая привыкнуть, и одновременно шептал на ухо слова, от которых у Миши и сейчас, спустя месяцы, всё сжималось внутри: «Мишка, хороший мой. Всё хорошо. Я не сделаю того, что ты сам не захочешь». Миша помнил его дыхание, участившееся и такое горячее. Значит, и ему было хорошо и не противно. И кажется, по мере этой близости, Мише в бедро все отчетливее и отчетливее упиралось возбуждение Андрея,но он так и не решился проверить. «Какой ты горячий. Какой ты… большой. Мой Мишка» — восхищенно шептал Князь в горячее ушко.

Миша всхлипнул, отплёвываясь от воды, тёкшей по волосам, прислонился спиной к холодному кафелю, мазохистски кайфуя.

— Андрей… — несмело вырвалось у Миши хриплым шёпотом.

Он кончил быстро, почти болезненно, и сперма растеклась по мокрой ладони, тут же смытая водой. Но легче не стало. Только хуже. Пустота внутри стала ещё звонче, ещё невыносимее.

Миша выключил воду и выбрался из ванны, наспех вытираясь. Тело ныло, прося горизонтального положения. Он прошёл в спальню — голый, мокрый, дрожащий. Робкий солнечный свет пробивался сквозь задёрнутые шторы, и кровать — их кровать — стояла нетронутой с тех пор, как Андрей уехал. Миша лёг на его половину. Подушка хранила присутствие Андрея. Миша зарылся в неё лицом, вжался всем телом в прохладное одеяло, и его накрыло. Слёзы потекли сами — не тихие, как у Шуры на плече, а жгучие, с всхлипами. Сначала он тёрся щекой о наволочку, хватая ртом воздух, пропитанный любимым запахом, и чувствовал себя самым жалким существом на свете.

— Андрей… Андрей… — шептал он в подушку, и голос дрожал.

Но ниже падать было куда. Подушка оказалась меж бёдер. Жмурясь, Миша заставлял себя не анализировать, было лишь желание, переплетённое с отчаянием и… страхом.

Страх пришёл внезапно — острый, ледяной. А вдруг он не вернётся? Вдруг что-то случится? Вдруг он решит, что Миша ему не нужен — такой никчёмный, такой проблемный, такой жалкий. С чего Миша решил, что это серьёзно? С того, что Андрей сказал: «Можешь пожить у меня». Нет, Миша не верит…

Головка приятно прижалась к нежной ткани наволочки, выделяя смазку. Миша заткнул себя рукой, вгрызаясь в и так настрадавшуюся кисть. А ещё было больно, что он так и не попробовал с Андреем по-настоящему. Так и не набрался смелости. Что сам для него ничего не сделал.

Рука потянулась вниз. Отчаянно сдавила себя до звёзд под веками. Бёдра взметнулись и яростнее вжались в настрадавшуюся подушку. Он ласкал себя и одновременно наказывая. Мысли потекли дальше, глубже, туда, куда он раньше боялся заходить.

Он думал о теле Андрея. О тех частях, которые видел лишь мельком и никогда не осмеливался тронуть. Миша помнил, как одним утром Андрей вышел из ванной в распахнутом халате, и у Миши перехватило дыхание. Но он тогда отвернулся — трусливо, стыдливо, — и Андрей, конечно, заметил, отшутился, но толком ничего не сказал. Просто запахнул халат.

Живот — не плоский, как у самого Миши, с торчащими по бокам рёбрами, а мягкий, но с угадывающимися сильными мышцами. Миша почти не видел его, но чувствовал много раз — когда прижимался к Андрею в постели, когда тот обнимал его со спины. Тёплый, надёжный.

А ниже… Миша застонал и запрокинул голову. Он никогда не видел член Андрея. Только чувствовал — через одежду, через простыню, в темноте, когда они тёрлись друг о друга, ещё не раздеваясь до конца. Он помнил ощущение: твёрдый, тяжёлый.

Он представил, что Андрей стоит перед ним. Что Миша наконец не отворачивается. Что он тянется рукой и касается — сначала живота, потом ниже, по дорожке волос, ведущей к паху.

Миша всхлипнул и сжал себя крепче. Он представил, как берёт в рот. Вкус — он не знал его, но пытался вообразить. Как Андрей застонал бы, запустив пальцы ему в волосы. Как прошептал бы своё неизменное «Мишут», но уже не нежно, а хрипло, с желанием.

— Пожалуйста… — выдохнул Миша в подушку. — Андрей… пожалуйста…

Он не знал, о чём просит. Чтобы вернулся. Чтобы не бросал. Чтобы взял его по-настоящему. Чтобы просто был.

Разум мутился. Похмелье, недосып, жар от душа, возбуждение — всё смешалось в полубреду. Миша лежал, уткнувшись лицом в постель Андрея, одной рукой сжимал скомкавшуюся простынь, другой придерживал подушку, и с губ срывались только обрывки слов:

— Андрей… верни-ись… я хочу… хочу… Андрю-юш, хочу…

Он не услышал, как открылась входная дверь. Не услышал шагов. Не услышал, как Андрей вошёл в спальню и замер на пороге.

Андрей увидел Мишу со спрятанным лицом — только красное ушко игриво блестело сквозь влажные волосы. Увидел, как его член вжимается в любимую подушку — быстро, отчаянно. Услышал своё имя — хриплое, с мольбой. И сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Он хотел окликнуть. Но не сумел, не пожелал прерывать всё это непотребство, свидетелем которого он стать не должен был.
Миша выгнулся и застонал в голос, достигнув пика. Он кончил на подушку, на поджавшийся живот, на простыню, и замер, дрожа всем телом. Показалось лицо с мило нахмуренными бровями, трепетными ресницами и искусанными губами.

И тогда Андрей шагнул в комнату.

— Мишут, — позвал он тихо, но отчётливо.

Миша вздрогнул и распахнул глаза. Увидел Андрея — настоящего, в куртке и с сумкой у ног, глядящего со смесью вины и удовольствия. Красное лицо Михи стало ещё краснее, глаза с поволокой опьянения и усталости смотрели с испугом и нарастающей паникой.

— Ты звал меня, Мишка? Я здесь.

Костик почти, как кошка-девочка, но собака-мальчик.
–––
Влад любил Костю. Любил так сильно, что порой самому становилось страшно — страшно от того, насколько этот лохматый, местами дикий, но бесконечно родной пёсик оказался ему дорог.
Но при всей этой любовной эйфории Влад оставался собой. И ему нужно личное пространство.

Особенно по утрам.

Он просто не привык, не умел принять тот факт, что в его жизни появился кто-то, кому он нравится любым — и даже утренним, мятым после сна.
Он в целом считал себя недостаточно красивым, недостаточно стройным, недостаточно… ну с чего вдруг он удосужился такого всепоглощающего обожания.
А бурные, совершенно неконтролируемые Костины порывы — зацеловать, обкусать, вылизать, кажется, саму душу — порою пугали его и смущали.
–
Сквозь неплотно задвинутые шторы в спальню пробивался мягкий, золотистый свет. Оба сопели, уткнувшись в подушки, прячась от света. Влад поерзал, вытянул ноги, сладко потягиваясь, и повернулся, тяжело пробуждаясь.
Костя, навострив ушко, быстро пробудился в невероятно ласковом настроении и полез обниматься. Его мир сейчас — это тёплый, родной, пахнущий сном и чуть-чуть потом Влад. Ну как тут удержаться?

Костя прижался щекой к плечу и блаженно заурчал. Нос прочертил дорожку от плеча к шее, шумно втягивая запах. Влад поморщился от щекочущего прикосновения и шума над ухом. А Костика несло. Язык, горячий и немного шершавый, прошёлся по шее — от ключицы до самого уха, широко, с чувством, оставляя мокрый след. Нога оказалась на любимом сонном человечке. Язык дотянулся до щеки, мазнул по носу, лизнул веко. Хвост ходил ходуном, откидывая одеяло, обнажая тело.
Ну не мог Влад приучить спать Костю в одежде. Слышались лишь жалобы: хвосту тесно, и жарко, и дурацкая трата времени — надеть, потом снять…
Влад махнул на это рукой, и спали, как придётся.

Влад погладил спутанные пряди, чуть оттаскивая неспокойную голову, но Костя, разыгравшись, усилил напор.
Влада совсем задушили, и он жалобно охнул:
— Кость, ну хорош… — парень упёрся ладонями в широкую грудь, без шуток пытаясь отпихнуть разошедшегося пса. Недовольство пробилось в слова, и получилось грубое:
— Да прекращай!! Фу! Хватит. Я же даже в душ не сходил, блин!

Костя замер, не находя шутки. Хвост вяло шлёпнулся на кровать и спрятался между ног. Тёмные глаза уставились на Влада с таким вселенским непониманием, что тут же стало совестно. Злясь и смущаясь своей бурной реакции, парень вскочил, оправляя футболку, и скрылся в ванной, лишь бы Костю не видеть.

–

И пошёл день как-то смазанно и неуютно. Завтрак прошёл порознь. Потом Влад ушёл по делам, радуясь, что можно побыть наедине. Но к вечеру тоска и вина его замучили. «Почему я так по-дурацки отреагировал?» — спрашивал он сам себя.

В доме было темно. Влад нашёл Костю на кровати, свернувшегося клубочком. Яркий свет разбудил Костика; он, жмурясь, спрятал лицо, отвернувшись.

Влад подошёл и осторожно протянул ладонь. Костя обернулся, наморщил брови и отстранился, будто его хотят ударить, а не приласкать.

— Кость… ну Кость… не дуйся, — залепетал Влад. — Хочешь, погуляем? А хочешь, тортик куплю, шоколадный?

Но Костя молчал.
Влад пробовал снова, но ничего.
Отчаявшись, он с досадой готов был уйти, но в этот момент Костя прижал его к себе, трепля по голове и устраивая бедлам на макушке.

А потом началась атака. Горячие, сухие губы принялись жадно, исступлённо целовать всё, до чего могли дотянуться. Но Костя заставил себя отстраниться. Большие глаза блестели в полумраке спальни, и Влад никак не мог понять, блестят они от обиды или от какого-то дикого, первобытного собственничества.

Парень расстроенно вдохнул, и его хвостик, только начавший робко подавать признаки жизни, снова поджался. Голос прозвучал хрипло, тихо и так обречённо:
— Нельзя… да?

Сердце Влада сжалось от вида этой расстроенной, поникшей псины. Его Костик, такой большой и сильный, сейчас выглядел как нашкодивший щенок. Влад решительно притянул его к себе и в ответ широко, чувственно лизнул прямо в колючую щёчку.
— Можно… просто иногда мне нужно больше личного пространства, понимаешь? — последнее слово совсем получилось раздавленным.

Костя закивал, отводя глаза. Да, он и сам сегодня размышлял об этом, понимал, что его слишком много. Но ради Влада он постарается не борщить. Всё это понимание выразилось на лице — смущённом, но полном облегчения.
Влад усиленно и благодарно почесал своего пёсика за ушком.
— Спасибо.

Костя улыбнулся и спешно встал.
— Ты куда? — спросил сбитый с толку Влад таким резким телодвижением.
— Ну так… гулять. Сам же сказал.

Хитрый прищур глаз осадил Костю.
— Гулять? Это хорошо, но может…

Влад обхватил его за талию, вжался лицом в живот, пободался немного и поднял на Костю глаза. Его собакен весь напрягся — не знал, что сейчас можно-то, а что нет. Тут сам Влад изъявил то, что изъявил. Или Костя — помешанная псина и в каждом движении своего человека видит намёк?

— Сейчас тебе не нужно личное пространство? — спросил Костя, то ли передразнивая, то ли спрашивая на полном серьёзе.

— Сейчас мне нужен ты — И Влад приподнял его футболку и укусил торчащую из-под домашних штанов тазовую кость.

Эффект был мгновенным. Пушистый хвост, торчащий из штанов, ожил и начал нетерпеливо вилять. Влад перехватил его и потянул — не сильно, но уверенно. Костя издал странный звук и залез на Влада. Тут же потянулся облизываться и целоваться, чередуя невесомые прикосновья губ с осторожными укусами. Влад зарылся в лохматую голову, нащупав основание ушей. Стон потерялся в одном из их поцелуев. Костик мотнул головой, опустился вниз, пролез под футболку и стал кусаться. Влад ухмыльнулся игривой натуре любимого. Клычок прикусил чувствительный сосок. Влад ахнул. И ещё долго Костя там ёрзал, щекоча грудь.

— … да вылезь ты оттуда и помоги снять…
Костя тут же послушался, раздел Влада, снова припадая к изласканной груди. Он облизывал, облизывал и ещё раз облизывал — сухого места не осталось.

Обвёл каждый сосок по очереди, заставляя Влада выгибаться и хватать ртом воздух. Уши стояли торчком, улавливая каждый всхлип, каждый стон.

Он спускался ниже — целовал рёбра, обводил языком пупок, зарывался носом в аккуратные завитки на лобке.
Влад тянул тёмные волосы, накручивая на пальцы и уже не сдерживал стоны.
Костя подхватил его под колени, закинул ноги себе на плечи и наклонился, чтобы вылизать Влада в самых сладких местах. Язык скользнул по промежности, по нежной коже мошонки, спустился ниже. Влад вскрикнул, когда горячий, влажный язык коснулся нежного колечка мышц.

— Расслабься, малыш, — прошептал Костя, и от этого низкого голоса Влад задрожал ещё сильнее.

Костя лакал его, проникая языком чуть внутрь, расслабляя, увлажняя. Пальцы легли на член и начали медленно, тягуче двигаться в такт движениям языка. Влад скулил, комкая простыню. А Костя всё лизался, всё ласкал, пока тело Влада не выгнулось дугой и он не кончил — с громким, сорванным стоном, заливая собственный живот и Костины пальцы.

Разморенный, обессиленный Влад лежал на спине, тяжело дыша и глядя в потолок затуманенным взглядом. Костя же не спешил заканчивать. Он вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на своего человека — раскрасневшегося, влажного. Его собственный член ныл, требовал внимания.
Он стащил с себя мешающуюся одежду и осторожно, почти нежно, перевернул Влада на бок. Тот даже не сопротивлялся — только что-то промычал неразборчивое, позволяя делать с собой что угодно. Костя пристроился сзади, поднял его ногу, шире раскрывая для себя Влада. Влажная, растянутая после языка дырочка маняще блеснула, и Костя, направив головку, вошёл — медленно, плавно, сантиметр за сантиметром.

— Ах… — выдохнул Влад, и его пальцы вцепились в подушку.