Он убил и её — прекрасную Ловетт. Ту, которую, как он считал, любил.
Но кого он обманывает? Он, кроме отчаяния и жажды мести, давно ничего не чувствует.

Бритва упала в лужу остывающей крови. Только сейчас в нос ударил запах мяса.Человеческого мяса.

Тодд сглотнул подступающий ком в горле. Этот чертов подвал, проклятый дом и вечно серый город — он ненавидит всё и всех.

Он убил их: скотину Судью, разрушившего его жизнь. Лицемерного священника, двух пустоголовых франтов и еще много много, много никчёмных пустышек, отравляющих жизнь... Но среди них была и его жена, пришедшая призраком прошлого, оказавшись — горячая слеза покатилась по щеке — доченькой. Его доченькой, в которой он души не чаял.

И последней его жертвой стала Ловетт. Девушка, любившая его с юных лет, готовая скрывать страшную тайну и заметать следы. Она жила с надеждой, наивной на самом деле,надеждой укрыться, спрятаться от несправедливости мира далеко-далеко, на острове. Найти своё счастье, родить ему детишек и жить как нормальные люди.

Тодд ступил к мясорубке. Жерло манило обещая закончить страдания. Шаг и перед глазами темнота. Он не успел понять: это смерть так стремительно приходит или последние остатки сознания покидают его?

Но желанного хруста костей и ужасной освобождающей боли не последовало. Лишь тьма, тотальная и непроглядная.

–––

Голоса потревожили его забытьё. Он с удивлением почувствовал своё отяжелевшее тело. Разлепив веки, в глаза ударил свет — широкое окно с цветастым витражом впускало лучи тёплого солнца. Над ним склонялись две фигуры, о чём-то споря:

— ...А я вам говорю, что это просто человек и незачем его окроплять мёртвой водой!
— Да посмотрите на него, бледный, как мертвец. Щёки впали, ещё чуть-чуть — и кости просочатся.
— Вы его добьёте! Вы вообще магистр врачебных дел или кто?
— Ещё какой! А вот вы неуч и балабол, не можете отличить упыря от человека, да от него веет могильным духом. И я понимаю! Что нужно выполнять приказы. А вы знаете, что бывает с теми, кто ослушивается Господина Барона де Ателье?

Скрип тяжёлых дверей заставил спорщиков умолкнуть. Вплывший в комнату силуэт никак не желал собраться в чёткий образ.

— Ну что, работнички? Как мой гость? Сумели привести в чувства?
— Господин, этот бездарь хотел его убить!
— Ты что несёшь? Не слушайте его, Ваша Светлость, этот дилетант — жулик

Широкий силуэт дёрнулся, приказывая замолчать.
С уст Тодда сорвался страдальческий стон. Голова раскалывалась. Врачевателей оттолкнули и над Тоддом навис тот, кого так раболепно назвали Господином.

— Живой! Как себя чувствуешь?

Замученный цирюльник проморгавшись, с тяжёлой головой сел, опираясь на мягкую спинку. Наконец мир перед глазами принял чёткие черты, и цирюльник узрел любопытные голубые глаза. Тодд отстранился, глядя по сторонам. Хорошо обставленная комната кичилась богатым убранством в стиле средневековья или чего-то похожего, он не особо разбирался в тонкостях интерьеров — как-то не до этого было в жизни. На каменных стенах висели гобелены с мордастыми чудовищами, деревянный стол с золотым кувшином и раскиданными яблоками. Двое болтунов жались в углу, пихая друг друга, а близко-близко нависал мужчина, благоухая ароматом хвои и немного костра.

— Это... ад? — пересохшими губами выдавил из себя цирюльник.

Хозяин удивлённо округлил глаза и расплылся в улыбке:
— Для кого как, — рассмеявшись, он грозно посмотрел на шушукающуюся парочку в углу.

— Ты кто?

— Ко мне обращаются исключительно на «Вы». Но так и быть, тебе, мой гость, пока прощаю такую оплошность, — мужчина выпрямился, раскинув руки, и громко произнёс: — Ты, неверный, в обители Барона Анри де Ателье!

— А чё я тут забыл?.. Бетти... Ловетт... — вернувшиеся воспоминания больно резанули по сердцу.

— Ах, женщины. От них одни беды и кругом голова. Это из-за них ты ступил на путь смерти. Ещё бы чуть-чуть — и тебя бы погладила неведанная мне машина, а я тебя спас, — Барон щёлкнул пальцами, приказывая подать кубки.

— Спас? Ты вообще откуда там взялся?

Барон протянул кубок и жестом указал выпить:

— Магия, друг мой нездешний. Давай выпьем за тебя! Мой трофей!
Отпив два жадных глотка предложенного вина, Тодд подавился:
— Чего несёшь?

— Колдун, жадный хмырь, потратил десяток душ, чтобы открыть трещину меж мирами, но всё у этого колдуна через… не портал, а так — узкий проход, не продержавшийся и пары минут. Ни денег, ни добычи. Вот только тебя и нашли.

У Тодда начало звенеть в ушах, он залил в себя остатки вина и, зажмурившись, пытался сложить всё сказанное в голове. Какой колдун, какие порталы?

— Ну что, — вскакивая неподходяще резко для его статуса, Барон откинул кубок, — поднимайся, будем смотреть, что ты из себя представляешь.

Тодд, ощутив в себе наконец кое-какие силы, горой навис над Бароном:
— Слушай ты, сэр, пэр, князь или как там тебя! Я не просил меня спасать и в ваших сектантских игрищах не намерен участвовать.

Суини поплёлся к двери. Пред ним предстал длинный коридор, из распахнутых окон доносился шум скотного двора. Пошатываясь, Тодд облокотился о каменную стену, соически перенося головокружение и слабость в коленях.

За спиной распахнулась дверь.Тодд, не оборачиваясь, понял, кто сзади.

— Я же разозлиться могу, — тихо, но грозно проговорил Барон.

Кровавый цирюльник машинально потянулся к бритве, но обнаружил, что её нет.

— Этого ищешь? — Барон блеснул перед ним бритвой. — Можешь не утруждаться. Если я захочу, тебя вмиг порубят, впрочем, ты этого и хотел — стать фаршем.

Тишина коридора угнетала. Тодд молчал. Барон молчал.

Наконец хозяин дома, что-то решая, поравнялся с гостем. Их взоры устремились к горизонту заходящего солнца.

— Ты это... Расскажи хоть, кто таков и откуда, — дружелюбно начал Барон, но, не дав ему и слова сказать, перебил: — Но прежде — трапезничать. Эй, Короткий, накрывай на стол!

Маленький человечек выглянул из-за двери и, кланяясь, скрылся.

— Как тебя звать?
— Тодд. Суини Тодд.
— Будем знакомы, Тодд.

За ужином, слушая рассказы болтливого хозяина дома, Тодд начал понимать, что он либо окончательно сошёл с ума, либо правда попал в иной мир. Маленьких человечков, что бегали с подносами, можно было принять — видал он таких на грязных улицах Лондона. Но большого двуголового, трёхногого то ли пса, то ли кота с единственным на каждой головке блестящим глазом он не видел — слишком сюрреалистична была зверюшка.

— Нравится? — Барон довольно проследил за его взглядом. — Я её для смеха держу. Она ни на что не годная, кроме как съедать нерадивых слуг. Тех, кто плохо выполняет свою работу, — грозно обратился он к старику с дрожащими руками, разливающему вино— Опять квасил, Генрих? Старый ты забулдыга. С глаз моих!

Топнув ногой, Барон выхватил графин и подошёл к гостю.

— Значит, в заключении томился двадцать лет? И всё из-за подонка Судьи, — наливая напиток со странно отдающим голубым цветом, Барон, явно довольный оказанной услугой, продолжил: — Таких надо колесовать, или на дыбочку.

— Я убил его.
— Полагаю, вот этим? — крутя в руке бритву, Барон спрятал её вновь в карман и сел на хозяйское место.

Цирюльник недовольно кивнул и опустошил предложенный бокал того, что было вином.

---

Закончив плотную трапезу, хозяин потащил Суини в сад.

Небо, озарённое красным закатом, отлично отражало состояние Тодда. Он слушал болтуна вполуха, мысленно пребывая в том подвале, и видя перед глазами кровь, красную, такую красную, весь мир навсегда останется красным. Никогда не отмоешь.

— ...Что ж, будешь мне служить. Завтра поедем на охоту, там тебя и проверим в деле.
— Я к тебе не нанимался. И я тебе не вещь и не твой раб.
— А это мы ещё посмотрим. Ты отпил моего вина, ты откушал моей баранины, ты был спасён МНОЙ из жерла, как ты её назвал, мясорубки. Хорошее название, надо будет застолбить за собой. Так что, друг мой хмурый, ты заплатишь мне.
— Да. Я заплачу.

На миг Тодд замер, готовясь напасть, и аки зверь, налетал на шедшего впереди Барона. Рука, обтянутая перчаткой, юркнула в карман, желая достать верную бритву, но там было пусто. Тодд, не теряясь, сдавил толстую шею.

— Я придушу тебя голыми руками и не посмотрю на то, что ты рожа знатная.

Острая боль и горячая полоса расцвела на бедре. Тодд стиснул зубы, но хватку не ослабил.

Блеснул заточенный нож.

— Силёнок не хватит.

Лезвие взметнулось, но нового удара не последовало — Тодд остановил тяжёлую руку, а Барон змеёй вывернулся из хвата и со всей силы ударил лбом в лоб обидчика. Оба пошатнулись, расцепляя хватку.

Блестя хищными глазами, они испепеляли друг друга взглядом.

Смех Барона пронзил округу. Он спрятал нож, гордо выпрямляясь.

— Силён. Такие мне нужны.

Тодд, держался за кровоточащее бедро стискивая зубы.

— Пошли, воин. Прикажу омыть рану и приложить подорожник. Это всего лишь царапина. Будешь как новенький.

Зарисовочка по юному семейству Горше-Князевым.
Идею подкинула @Dusha_Knzv

–––

Пельмешки на ужин

Кухня ещё пахла табаком — горьковатым, въедливым, несмотря на распахнутые окна, в которые проникал ещё тёплый сентябрьский воздух. Миша, забывшись, закурил на кухне, пока Андрей купал Влада, а потом спохватился и быстрее стал проветривать. Теперь окно прикрыли, оставив узкую щель, но в кухне продолжал витать запах, не совсем подходящий для детского организма.
Но даже так на небольшой кухне воцарился уют, который бывает только поздним вечером, когда город стихает, а здесь под жёлтым светом готовиться запоздалый ужин.

Миша стоял у плиты, оперевшись тощим задом о край кухонного гарнитура, и горячо жестикулировал. Ложка в его руке то и дело размахивала, будто помогая подбирать слова.

— Ну пойми, Андрюх, без тяжеляка никак! По-настоящему хочется, серьёзно. Ну?

Андрей сидел за столом, привалившись спиной к стене. Высветленные волосы торчали в разные стороны, жёлтые прядки падали на лицо, и он то и дело сдувал их с глаз, одновременно кивая тому, что уже слышал не раз. Губы у него при этом чуть заметно подрагивали, пряча усмешку в уголках.

— Ага, — с чувством сказал Андрей и, не удержавшись, скорчил гримасу.

— Ты зубоскалишь, а я о серьёзном! Понимаешь, да?!

— Пони-и-имаю, — нараспев отозвался Андрей. Он скосил глаза на Влада, сидевшего у него на коленях, и тихонько высунул язык и издал странный звук.

Маленький Влад, до этого с величайшей сосредоточенностью следивший то за папой Андреем, то за папой Мишей, вздрогнул от неожиданности, сморщил носик и звонко, заливисто рассмеялся.

— Да, Владюш, и я так думаю, — ухмыльнулся Андрей, наклоняясь и прижимая светлую макушку малыша к губам. От мягких волосиков пахло детским мылом и молоком. У Андрея на долю секунды перехватило дыхание — то самое, знакомое, острое чувство, которое он испытывал каждый раз, когда особенно явственно осознавал: этот маленький человек — их. Его и Мишин. Родной каждым пальчиком и волоском.

— Ну и иди ты, — Миша обиженно осёкся на полуслове, задохнувшись негодованием. Миша уже набрал в лёгкие воздуха для новой пламенной тирады, но взгляд его упал на розовощёкого карапуза, так трогательно похожего на Андрюшу — и вся злоба утихла.

— Папка наш хороший, правда, сынок? — Андрей перевёл тему, подхватывая Влада поудобнее. Он начал легонько покачивать его на колене — вверх-вниз, вверх-вниз, — а Влад, тут же забыв о смехе, замер, как маленький важный вельможа, восседающий на коне. — Ужин нам достал и готовит сам. Настоящий добытчик.

В кастрюле одобрительно побулькивала свежекупленная пачка пельменей, которую Миша купил в гастрономе ещё утром. Теперь они всплывали один за другим, толкаясь белыми сытыми боками в мутноватом кипятке, приправленном лавровым листом.

— Мих, — Андрей задумчиво почесал кончик носа, — может, пора выключать? Мне кажется, они уже давно сварились.

Миша повернулся к кастрюле, хмыкнул и потыкал ложкой во всплывшие пельмешки.

— Да нет, гляди, там на дне ещё есть. Не готово.

— Так они у тебя приклеятся, — Андрей привстал, не переставая качать Влада, и заглянул в кастрюлю. — Ты их ложкой подцепи, лож-кой.

Миша, пыхтя от усердия, погрузил ложку по самую ручку и принялся выковыривать пищу богов из недр горячей кастрюли.

— Блин.

— Что? — Андрей чуть подавился смешком.

— Порвались, — Миша с трагическим видом выудил на поверхность то, что когда-то было пельменем, а теперь превратилось в комок мясной начинки, сиротливо плавающий среди обрывков теста.

— Ну тогда это твои, Мих, — великодушно заключил Андрей, снова садясь на скрипучий табурет. — А нам дай, пожалуйста, целенькие. Правда, Владюш? Мы целенькие заслужили.

Влад, которому решительно надоело сидеть без дела, вдруг требовательно забарабанил ножками по папиным коленям — коротенькими ножками в вязаных носочках.

— Побежал! Куда бежим?

Ещё на нетвёрдых ножках малыш оказался на уровне папиной головы и тут же запустил маленькие пальчики в копну волос. Ухватил туго, основательно, всей ладошкой и потянул — не со зла, а с тем исследовательским рвением годовалого человечка, который только открывает для себя удивительный мир.

— Ты чего делаешь, разбойник?! — Андрей зашипел, наклоняя голову вслед за тянущими ладошками.

— Правильно, сынок, покажи папе! — подал голос Горшок, раскладывая по двум тарелкам сегодняшний ужин. В одной — с горкой, пельмени лежали аккуратные, один к одному, гладкие  бочка. В другой — поменьше, и там ютились те самые раненые, слипшиеся герои, которых Михаил честно предназначил себе.

Он поставил тарелки на стол, достал из гудящего холодильника остатки сметаны и уселся на табурет.

Влад, увидев, что папа Миша теперь рядом, требовательно протянул к нему обе ручки, перебирая пальчиками — жест, в котором читалось больше повелительного, чем просительного.

— Соскучился? — умилённо спросил Миша, и голос его, минуту назад резкий и решительный, вдруг сделался мягким, почти бархатным. Он принял тёплого, пахнущего молоком и мылом карапуза на руки с осторожной, неуклюжей нежностью, на которую способны только недавно ставшие отцами альфы.

— Конечно, соскучился, — Андрей уселся обратно, закинул ногу на ногу и поморщился, почёсывая ноющие корни волос. — Скажи, Влад, устал с бабушками время коротать.

Вчерашний день они провели на репточке, а Влад героически выдержал сюсюканье и плотные приёмы пищи. Домой вернулся перекормленный и капризный, зато с новыми носочками.

— Ладно, давай кормить, — Андрей потёр руки. — Мих, посади его смирно, полетел самолётик.

Легче было сказать, чем сделать.
Андрей аккуратно взял на ложку кусочек пельмешка, подул и повёл «самолётик» к маленькому рту. Но Влад, распознав манёвр, решительно замотал головой, оплёл цепкими пальчиками Мишину шею и прижался к его щеке, спрятав лицо от коварной ложки.

— Влад, а ну-ка посмотри сюда, — Миха попытался одной рукой оторвать сына от себя, но тот вцепился ещё крепче и, недолго думая, точно так же, как только что мучил Андрея, впился в отросшие Мишкины пряди. Да так сильно, что Мишка взвыл и прекратил попытки отцепить от себя ребёнка.

— Твоя хватка, Андрюх, — просипел он, косясь на парня.

Князь улыбнулся.

Они замолчали. Не специально — просто слова вдруг кончились, оставив после себя ту невесомую, наполненную пониманием тишину, какая бывает между очень близкими людьми. Кастрюля на плите ещё шипела, остывая. Андрей смотрел на Мишу — на его острые плечи под их общей футболкой, на то, как бережно большие, с обломанными ногтями руки придерживают хрупкое тельце ребёнка. Миша смотрел на Андрея — на тени под глазами, на острые черты лица, на то, как пальцы сами собой крошат хлебную корочку на столе. Два года назад они и представить не могли, что будут вот так сидеть на кухне с тарелками пельменей и сыном на руках. Два года назад жизнь поделилась, сделала кульбит и собралась заново — концерты, большие залы и внезапная ошеломляющая правда о том, что их двое стало трое. Андрей не верил. Миша не понимал. А потом Андрюша округлился — и тут до них дошло. Но было поздно. Но если бы сейчас им сказали: можно отмотать всё назад, стереть ту пьяную ночь, месяцы непонимания и тот самый запоздалый поход к врачу, — ни один, ни второй не смогли бы совершить этого предательства по отношению к тому, кто сейчас гугукал, возился и требовал.

Андрей тронул лежащую на столе Мишину руку. Легонько сжал холодные длинные пальцы, задержал.

То, что предназначалось для сына — остывший, но всё ещё аппетитный кусочек пельмешка на ложке, — Миша вкусно сжевал.

— Совесть есть? — наигранно закатил глаза Андрей.

— Нету, — пробубнил Миша с набитым ртом.

Наступившая тишина насторожила мальчика. Влад перестал прятаться, повернулся, заерзал, усаживаясь поудобнее на тощих Мишиных коленях, и решительно потянулся к горячей тарелке прямо перед собой.

Андрей, опережая катастрофу, быстро отодвинул её.

— Ну что, бунтарь? — он приподнял бровь, и в голосе его прорезалась та же мягкая, непреклонная интонация, с которой он порой утихомиривал разбушевавшегося Горшка. — Теперь готовы кушать? Без захвата заложников и штурма наших старых плешивых голов?

Влад, прищурившись, посмотрел на отодвинутую добычу, потом на папу Андрея, потом снова на тарелку. Вздохнул — совсем как взрослый — и открыл рот.

За окном чернела сентябрьская ночь, а на прокуренной кухне семьи Горшенёвых-Князевых наконец прошёл сытный ужин с редкими уговорами «ещё ложечку за папу Мишу, за папу Андрея и за бабушек, и за панк-рок»

Из старенького про пищевые изыскания и прочие забавы))

Влад хладнокровно расстреливает Миху фруктовым пюре из ложечной катапульты. Белая футболка MadSin расцветает хаотичной пестротой рыже-зеленоватых пятен.
- Живописно, Владос, ё-моё, весь в папку пошёл, скоро начнёшь голых женщин рисовать и мертвечин кракозяберных - приговаривает Михаил, не теряя надежды накормить развеселившееся чадо.
Пацанёнок гудит согласно, засовывает руку в баночку, выскребая остатки сладкой массы, и облизывает пальцы, болтая ножками. Миха снимает изгвазданную футболку и варварски вытирает ею стол и пол под детским стульчиком.
- Вот так, мелочь, мы должны выглядеть прилично, а то батька твой нас грохнет, понимаешь, да? - объясняет он сыну, мимоходом сгружая в мусорное ведро утопленное в молоке печенье, точнее, казнённого по приказу капитана Владислава Свирепого клятвопреступника-пирата Овсяна Сдобного; выбрасывает опустевшую банку и тычет пальцем в сторону окна:
- Смотри красота какая, ё-моё!
Влад заинтересованно лупит глаза: за стёклами крупные снежинки, словно белые рыцари на ристалище, сталкиваются друг с другом в поединке, заводят коней на второй круг, гарцуют и падают в изнеможении, пушистой шалью укутывая подоконник.
- Ооо - восхищается дитя, а коварный отец, воспользовавшись секундной заминкой маленького шкоды, нападает на него с салфеткой в руках, возвращая лицу исходную чистоту, несмотря на недовольное уханье попавшего в ловушку Влада.
Андрей ушился за продуктами, ему непременно потребовался определённый сорт груш и ядрёной квашеной капусты с багровыми капельками брусники. Миха приглаживает Владиковы светлые лохмы и валится на стул, потягиваясь - сын дал ему жару за эти пару часов. Погрузившись в дремоту, он вздрагивает, услышав как хлопает входная дверь.
- Я пришёл! - кричит Андрюха, сгружая на пол шуршащие пакеты, и идёт на кухню.
- Ля, лю, ля! Й, й! - голосит радостно Влад и тянет к родителю ручки.
Андрей вынимает пацана из оков креслица, чмокает в щёку и подозрительно смотрит на Миху.
- Мишань, это чего тут за люля такие?
Жаль, что петербургские синоптики не могут запечатлеть редчайшее атмосферное явление: покрасневшего как маков цвет Михаила Юрьевича.
- Ну это, Дюх, ё-моё, мы тут, ну вступление «Лесника» учили, думали, придёшь, а мы тебе споём - бормочет Миха, отводя глаза от пытливого взгляда супруга.
- Горшенёв, ну какой Лесник-то к чёртовой тётушке, ему рано такое ещё слушать - бухтит Князь, поправляя резинку шортиков, от души натянутых Владом едва не до подмышек.
- Ничего не рано! - горячится Миха, размахивая руками - С детства вкус к хорошей музыке прививать надо, понимаешь, да?
- Няешь, дя? Няешь, дя?