К середине стихотворения Маша оказалась ближе, а к концу почти прижалась к плечу, рассматривая картинки. Влад чувствовал тепло её маленького тела, слышал ровное дыхание и думал о том, что, возможно, он не так уж плох в этом деле.

Когда Влад закрыл книгу, Маша спросила:

— А ты умеешь рисовать?

— Немного, порисуем? — Влад вспомнил, что в комнате где-то завалялся альбом для набросков и карандаши.

Они устроились на полу в гостиной. Малышка рисовала дом с трубой и дымом — сосредоточенно выводя линии. Влад сидел рядом, рисуя цветочки.

— А ты нарисуй себя

Парень быстрыми, уверенными штрихами нарисовал человека.

— Ты настоящий художник.

Влад улыбнулся — ему было приятно, что его неказистый рисунок так впечатляет.

Они рисовали, болтали, и постепенно Влад перестал чувствовать себя самозванцем, который не имеет права находиться рядом с этим ребёнком. Она задавала вопросы — иногда неожиданные, иногда смешные, а иногда такие, на которые трудно было ответить.

— Теперь я к папе в Москву буду ездить… Влад, а твои папа с мамой в разных городах живут?

— Нет, в одном.

— А мои нет, — Маша покрутила карандаш в руках. — Моего папу все узнают и любят. Хоть мама и говорит, что он не хороший, я думаю, что он хороший. Он мне всегда игрушки дарит, и вкусно кормит, и гуляем мы с ним и…

Она умолкла на полуслове. По лицу пробежало волнение, она оглянулась, будто только что очнулась и поняла, что находится в незнакомом месте.

— Я хочу к папе, — голос её дрогнул.

Влад взволнованно сел, чувствуя, как веет предстоящей бурей. Он знал, что это должно было случиться, но всё равно не был готов.

— Он скоро придет, обязательно придет. А мы пока ещё можем порисовать или погулять, на улице тепло…

— Я к папе хочу, — повторила малышка, не слушая его слов. Голос становился тоньше, прозрачнее, как будто вот-вот треснет.

Влад осторожно приблизился.

Плечики задрожали. Кулачки сжали карандаш. Первая слеза скатилась с рямяной щеки.

— Домой хочу, с папой… домой…

Всхлип. Ещё один. Парнем овладела паника.

Девочка закрыла лицо руками и заплакала. Жалобно, покинуто. Так плачут дети, когда мир становится слишком большим, а они в нём — слишком маленькими.

Влад глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться, и тихонько, чтобы не вспугнуть и не расстроить сильнее, положил руку на сгорбленную спинку. Погладил. Медленно, заботливо, как гладила его мама в детстве, когда ему было страшно.

Он понимал, что слова сейчас по большей части будут лишними. Ребёнок устал и хочет к папе, ничего не попишешь. Отвлекать, объяснять… Влад не знал как, да и у него это вышло бы, скорее всего, глупо и плохо.

Он видел, что его не отталкивают, и осторожно заключил ребёнка в объятия. Маша вжалась в грудь, слёзы стремительно пропитали футболку.

— Придет, — Влад старался чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Он не бросит тебя.

Он начал раскачиваться из стороны в сторону, баюкая и себя, и ребёнка.

— Я тоже скучаю. Мне тоже грустно без него.

Она плакала, но постепенно плач стихал. Всхлипы становились реже, дыхание глубже. Влад продолжал гладить. Маленькое тело стало расслабляться в его руках.

Наконец розовое мокрое личико посмотрело вверх. Глаза покраснели, носик распух, но в этом взгляде уже не было страха — только усталость и что-то ещё, похожее на доверие.

— Ты любишь моего папу?

Влад замер. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и важный. Он мог бы сказать что-то уклончивое, мог бы перевести тему, но глядя в эти глаза, полные слёз и надежды, понял, что врать нельзя.

— Да, — сказал он просто. — Люблю. И очень скучаю.

Малышка кивнула, как будто это было самым очевидным ответом в мире, и снова спрятала лицо.

Кажется, буря утихла. И можно было попробовать предложить что-нибудь ещё, чтобы скоротать время.

Влад осторожно поднялся, держа девочку на руках и отнёс в ванную. Тёплой водой умыл лицо, протёр щёки мягким полотенцем. Она не сопротивлялась, только смотрела печальными, доверчивыми глазами.

— Хочешь, пойдём в парк? — предложил Влад. — Погода хорошая, солнце светит.

Маша подумала и кивнула.

---

Майское солнце согревало, и город пах свежей листвой и чем-то сладким.

Они пошли в ближайший парк. Ночью прошёл дождь, и теперь повсюду были лужи — большие и маленькие, отражающие небо и облака.

Влад шёл и думал, о том чтобы добраться без переключений до детской площадки. Но у Маши были иные планы.

Она останавливалась у каждой лужи, кидала камешки, тыкала палочкой, проверяя глубину. Влад сначала пытался её торопить, но потом сдался и просто стоял рядом, наблюдая, как она исследует мир.

В одной из луж она нашла дождевого червячка.

— Смотри! — закричала она, приседая на корточки. — Он живой! Он тонет!

Червячок извивался в мутной воде, и малышка уже потянула к нему руку, чтобы выловить.

— Не надо, — просяще взмолил Влад, подходя ближе. — Он не тоне. Все с ним хорошо. Давай лучше на качели пойдём.

Девочка коварно улыбнулась, и Влад узнал эту улыбку. Хищную, желающую довести его. Прям мини-версия Кости, но с хвостиками.

— Ты боишься червячка? — рассмеялась она и подцепив червячка палочкой, ткнула им в сторону Влада.

Парня передёрнуло. Он отшатнулся, и Маша рассмеялась — звонко, заливисто, счастливо.

— Не боюсь, — соврал Влад, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Просто уважаю личное пространство, особенно таких существ.

Но ребёнок сжалился, оставляя палочку на тропинке и побежал вперёд.

Оставшаяся часть прогулки прошла без происшествий. Малышка раскачивалась на качелях, запрокинув голову, смеялась, когда Влад толкал её сильнее, и кричала: «Выше! Ещё выше!» Её хвостики распустились, резиночки сбились, но на лице было чистое, ничем не омрачённое счастье.

Влад, который в жизни был почти перфекционистом, не дал ей и шагу ступить с хаосом на голове. Посадил девочку на колени и как умел собрал волосы в первоначальные хвостики. Получилось не дурно, хотя один торчал чуть выше другого.

Возвращаясь домой, Маша открыто и радостно рассказывала про садик, про подружек, про то, что больше всего на свете боится темноты, и любит собачек — маленьких и пушистых. Она смеялась, когда Влад стал рассказывать свои истории из детства, приправляя их буффонадой. И серьёзно слушала, когда он объяснял, почему у божьих коровок такая раскраска. Вобщем говорили обо всем, легко и просто.


---

Вернувшись, они пообедали, хотя день уже клонился к вечеру. Маша притихла, занялась куклами, которые нашла в рюкзачке, — расчёсывала их, переодевала, укладывала спать. Влад убирал со стола и краем глаза наблюдал за ней, чувствуя, как усталость медленно, но верно накатывает.

— Влад, на! — девочка протянула ему одну из кукол.

Он покрутил красотку в руках — у неё были длинные розовые волосы и блестящее платье — и, оставив кухню в чистоте, пошёл играть с Машей.

То, что началось как милое чаепитие с подружками, быстро превратилось в космическую войну. Маша смеялась и рычала, изображая трицератопса — покорителя галактики. Влад не припоминал, чтобы играл в куклы, но с Машей эта игра вышла занятной.

Они развалились на полу у дивана. Маша положила голову на плечо Влада и тихо рассказывала, куда они завтра с папой пойдут, держа куколок в руках.

Голос становился тише. Куколки остались лежать на груди Влада. Голова стала тяжёлой.

Девочка тихо засопела, прижимаясь ближе.

Влад замер, боясь пошевелиться и разбудить. Он смотрел на её расслабленное лицо, на растрёпанные хвостики, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и чувствовал, как что-то большое и тёплое заполняет его изнутри.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, он взял ребёнка на руки и отнёс в свою комнату. Уложил на широкую кровать, сделав на всякий случай барьер из подушек с одной стороны, а с другой притаился сам. Накрыл лёгким одеялом.

Достал телефон и увидел сообщение от Кости:

«Прости. Скоро буду. Надеюсь, всё хорошо? Ты мне не звонил? Не видел пропущенных».

Влад улыбнулся и написал:

«Всё хорошо, мы не поубивали друг друга».

И немного погодя добавил:

«Ждём папочку».

Отложил телефон и зевнул. Да, он же почти сегодня не спал. Комната погружалась в тьму, и Влад, пересиливая напавший сон, потянулся к ночнику и включил. Тёплый, слабый свет осветил комнату. Он запомнил, что Маша боится темноты, и если вдруг проснётся — не испугается.

Стоило положить голову на подушку, как Морфей утянул в свои объятия.

---

Влад проснулся.

Не от звука — от ощущения. За ним наблюдаю. Он посмотрел на ребёнка — она спала крепко, раскинув ручки, её дыхание было ровным и спокойным.

Влад повернулся и встретился глазами с Костей.

Тот стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на них. В тусклом свете его лицо казалось усталым, но в глазах было что-то такое… что-то, от чего у Влада перехватило дыхание. Благодарность? Любовь? Или просто облегчение от того, что дома всё хорошо?

— Кость, — шепнул Влад, боясь, что это сонное наваждение сейчас рассеется.

Но это был не сон. Костя шагнул в комнату, подошёл к кровати и сел. Матрас прогнулся под его весом, и Влад почувствовал знакомый запах — сигареты, одеколон, усталость.

— Влад, Влад, Влад, — прошептал Костя, наклоняясь и обнимая его. — Ты ж мой спаситель.

Влад попытался сесть, но Костя придавил его, не желая расцепляться, продолжая обнимать. Влад положил руки на Костину голову, чувствуя под пальцами мягкие волосы.

— Задушишь, — как можно тише попытался сказать Влад.

Костя нехотя отстранился, но руки не убрал — одной продолжал обнимать за плечи, другой взял его ладонь, переплетая пальцы.

— Ну рассказывай, — улыбнулся Костя, и в этой улыбке было столько тепла.— Сколько раз она тебя чуть до слёз не довела?

— М-м, дай подумать...Один раз. Хныкал как ребёнок, заливался слезами… А если без шуток, то она милая, не капризничала, помогала мне. Мы погуляли, книжку читали, рисовали, да немножко поплакали, но мы не виноваты, что наш папа пропадает на работе…

Костя ухмыльнувшись потянулся за ушком Влада, схватил сережку и легонько потянул.

— Ваш папа… Дорогая, не драматизируй, — тихо пробасил Костя.

Влад нахмурил брови, но улыбка не пропала. От присутствия Кости по телу разливалось тепло и бодрило.

— Она очень по тебе скучала, — серьёзно сказал Влад, смотря на девочку, ворочающуюся во сне.

Костя тяжело вздохнул, перевёл взгляд на дочь и погладил её по голове — нежно, осторожно, как самую большую драгоценность.

— Знаю, — тихо сказал он. — Завтра что захочет — то и сделаю. Всё куплю, что попросит.

Влад посмотрел на Костю, и ему стало немного грустно от этих слов.

— Это хорошо, — сказал он. — Но мне кажется, она в первую очередь хочет заботы и любви. Не только игрушек.

Костя умилённо взглянул на Влада, пригладил его волосы и быстро поцеловал в нос.

— Какой ты у меня мудрый, — прошептал он. — Тебе своих детей надо.

— Не-ет, — посмеялся Влад, откидываясь на подушку. — Мне сегодня хватило.

Костя залез на кровать поверх одеяла, обнял Влада со спины, ногу закинул сверху — как обезьянка на дереве.

Влад гладил Костину ладонь у себя на груди, смотря на спящую девочку. Да, неожиданный денёк. Но была приятная усталость и странная, непривычная радость от того, что этот день случился. Что он сумел. Что Маша доверилась ему. И что Костя пришёл.

Костя притих, и Влад понял, что он спит. Дыхание стало ровным, глубоким, рука расслабленно лежала на груди Влада.

Парень закрыл глаза и сам легко провалился в сон.

---

Утреннее солнце пробилось в окна, золотистое и тёплое. Влад чувствовал сильный жар от двух печек с двух сторон — Костя прижимался к нему со спины, а Ева, кажется, за ночь переползла поближе и теперь сопела где-то у плеча.

Он открыл глаза и оказался нос к носу с Костей. Тот уже не спал — лежал, подперев голову рукой, и наблюдал за Владом с задумчивой улыбкой.

— Доброе утро, — прошептал Костя.

Влад ткнул пальцем в его нос и улыбнулся.

Сзади послышалось копошение.

— Папа! — радостный оклик разнёсся по комнате.

Маша села, её ручки потянулись к отцу. Костя тут же взял доченьку на руки обнимая.

— Принцесса ты моя, — сказал он, целуя её в макушку. — Как спала? Не мучила дядю Влада?

— Хорошо, — Маша смахнула прядку с лица и прижалась к отцу. — Нет, я была хорошей. Правда, Влад?

Влад кивнул, любуясь этой картиной.

— Ну что, Машульчик, — Костя пощекотал дочь, и она запищала от смеха. — Куда сегодня пойдём?

Девочка затараторила, перечисляя всё, что успела придумать: парк, карусели, мороженое, зоопарк, ещё парк. Потом вдруг притихла и посмотрела на Влада.

— А ты пойдёшь с нами гулять?

Влад пожал плечами, чувствуя лёгкую неловкость. Он не хотел навязываться, не хотел быть третьим лишним.

— Влад, если хочешь, присоединяйся, — Костя подялся с малышкой на руках — Если мы тебя, конечно, не достали.

— Пойдём, Влад, — протянула Маша ручку. — Пап, он сказал, что тоже по тебе скучает, и что очень сильно любит. Давай его возьмём с собой, а то ему грустно.

Костя посмотрел на Влада. Долгим, изучающим взглядом, в котором было столько всего — и благодарность за вчерашний день, и нежность, и обещание, и что-то ещё, что они оба уже давно не говорили вслух, но что всегда было мьтежду ними.

А потом он расплылся в улыбке и сел с дочкой на руках рядом с Владом.

— И я скучаю, — тихо сказал Костя.

Маша забрыкалась, высвобождаясь из папиных объятий, встала перед ними и захлопала в ладоши.

— Я сейчас кукол соберу и буду готова, сейчас!

И резво выбежала из комнаты.

Костя проводил её взглядом, а потом повернулся к Владу. Провёл пальцем по его щеке — там, где остался лёгкий отпечаток складки от подушки — и поцеловал. Быстро и нежно, по утреннему, когда ещё не хочется говорить громкие слова, но хочется, чтобы другой знал.

— Спасибо, — прошептал Костя, закидывая руку на плечо Владу. — Я очень ценю.

Влад вжался в Костину грудь, наслаждаясь теплом, его запахом, его присутствием. Он закрыл глаза на секунду, позволяя себе просто быть здесь, в этом моменте.

Из коридора донёсся топот детских ног. Быстрый, нетерпеливый.

Влад открыл глаза и посмотрел на Костю. Тот улыбался — той самой улыбкой, которую Влад видел только наедине, когда мир принадлежал только им.

— Ну что, — сказал Костя. — Идём гулять?

В комнату влетела Маша, держа в руках двух кукол и сияя от счастья.

— Я готова!

Влад посмотрел на них — на Костю, на Машу — и почувствовал, как что-то встало на свои места.

— Идём.

Некомфортная тишина поселилась в домике писателя. Причиной стал недавно появившийся обитатель. Вернее, его отсутствие.

Последние два дня его не было видно: он не приходил даже под вечер, как уже делал до этого. Андрей ожидал увидеть любимую хтонь у причала — но и сейчас там было пусто.

Писатель взволновался и стал вспоминать, что тому предшествовало. Может, он что-то сказал или сделал? Вроде нет, всё было спокойно. Если только… писательская привычка подмечать мелочи подкинула мысль. Дагон в тот день почти не говорил, был задумчив и обеспокоен, а под вечер вообще позеленел. Не просто лёгкий оттенок на скулах, а целая сетка тёмной, изумрудной кожи, поднимающаяся из-под ворота любимого свитера к вискам. Человек просто и легко поинтересовался, прижавшись к Богу морей:

— Чего позеленел? Неужто от зависти?

Дагон вскочил, шарахнулся в сторону зеркала, что-то пробулькал и тихо исчез из дому. Неужели Андрей обидел самого Дагона сына, таким безобидной шуткой?

Ночь обещала быть долгой и плодотворной — Писатель всё равно не сможет быстро уснуть без сопения под боком. Он сам себе удивился, как же быстро он привык к Дагоше. Сколько они живут вместе? Как давно он встретил его на каменистом берегу в ту роковую бурю? Совсем недавно. И казалось, они прошли молчание и побеги, но, кажется, Андрей ошибся. Житель морской пучины всё ещё предпочитает уходить, а не говорить. Писатель тяжело вздохнул и прикрыл окошко.

Андрея увлекло. Звук пера по бумаге, шум печатной машинки успокаивали и вводили в подобие транса. Время шло. Когда стрелка перевалила за три, спина дала знать о себе. Андрей потянулся и лениво подошёл к кровати. Осел, кинул взгляд на слабо светлеющий горизонт и обратился к своему морскому Богу:

— Где ты сейчас?

Стоило голове коснуться подушки — он уснул.

——

Глухой удар по стеклу. Ставни распахнулись, впуская в комнату не только прохладу, но и опасность.

Андрей вскочил от грохота и замер.

Взмыленный силуэт вполз на подоконник, а потом рухнул на пол. Тёмные быстрые отростки поползли по стенам, потолку, мебели, как слепые, голодные змеи, исследуя пространство.

В первый миг Писатель его не узнал. В темноте комнаты было нечто которое на глазах сложилось в привычную человеческую форму. Волосы стояли дыбом, лицо исказил оскал, а два горящих глаза заставили замереть под хищным взглядом.

— Д… Дагош? — имя сорвалось с губ шёпотом, полным растерянности.

Раздался рык, щупальца, найдя цель, поползли к телу. Сам Дагон оказался сверху, движения были резкими и стремительными, лишёнными привычной неуклюжести.

Парня грубо придавили к матрасу. Сердце заколотилось, по спине побежал холодный пот. Присоски больно впились в кожу, оставляя алые круги. Писатель ощутил исходящий от морского бога невыносимый жар и дурманящий, сладко-озоновый запах. Крепкие руки стиснули запястья, тонкие нити царапин проступили на светлой коже. Дагон прижался лицом к груди, широко облизнув её через ткань футболки. Андрей вздрогнул пытаясь вырваться. Юркие отростки тут же проникли под ткань, опутывая и лаская влажными, яростными прикосновениями. Нежные ареолы сосков тронули присоски, заставив взвыть от неосторожных движений. Влага расползлась по телу.

Парень всхлипнул, в панике соображая.

— Дагош! Это же я…

Но стоило Андрею открыть рот, как его тут же заткнули: два толстых щупальца, опутав шею, юркнули по подбородку на язык. Шершавые, влажные, они заполнили рот, проникая в глотку. Писатель, захлёбываясь, беспомощно промычал, и этот звук, приглушённый, полный отчаяния, на миг заставил жёлтые глаза над ним дрогнуть. Но лишь на несчастный миг.

Бог тёмных вод, щурясь по-звериному, довольно смотрел на страдания человеческие, а после закатил глаза от приятной тесноты рта. Притянул Андрея за футболку — та с треском порвалась, обнажая желанное мягкое тело. Дагон облизнулся, прижался теснее. Весь живот покрылся красными пятнышками, которые начали распухать.

Щупальце щекотнуло пупок и юркнуло ниже, играясь с лобковыми волосами.

Защипало глаза, Писатель зажмурился и ощутил, как с него беспощадно стягивают бельё. Обнажённую кожу обдало прохладой ночи. Щупальца особенно глубоко толкнулись в глотку и горячее и вязкое плеснулось на язык — тело содрогнулось в приступе кашля, безжалостный Бог неторопливо вытащил щупальце. Мокрое и влажное, оно тронуло румяную щеку, оставляя блестящий след. Парню оставалось тяжело дышать, приводя в порядок сбитое дыхание.

Андрей с ужасом видел, что это не Дагон, не его Дагон. И кто сейчас смотрел на него этими чужими глазами? Жадно и требовательно. Андрей привык к любви, заботе, а сейчас получал грубость и боль. Морское чудовище впилось в мягкую кожу живота и боков, щупало, скручивало, дразнило, ползая по телу, подбираясь к нежной плоти. Писатель кинул взгляд на мокрый, окончательно порванный любимый свитер Дагона, и такая тоска овладела сердцем романтика. Дагоша относился к подаренному свитеру с любовью и трепетом, а сейчас оно, изодранное, демонстрировало крепкое преображённое тело. На коже проглядывались тёмные чешуйки, а меж рёбер голодно открывались жаберные зубастые щели.

Дагон легко избавился от остатков изорванной одежды и прижался к дрожащему человеческому телу. Притёрся, задевая мягкий орган и чувствительные соски. Клацнув зубами, прохрипел отдалённо похожее на человеческую речь:

— Моййй

И щупальца с новой силой сдавили ноги, раскрывая шире. Андрей инстинктивно сжался, но ему не дали сомкнуть бёдра. От пристального внимания Бога, от опасности член колыхнулся — тело предавало его, откликаясь на близость любимого даже в таком обличье.

Хищный Дагон улыбнулся и положил лохматую голову на бедро. Прикрыл глаза, широко раскрыл зубастый рот, демонстрируя длинный язык. Кончик языка дразняще прошёл в миллиметре от плоти, коснулся лобка, капая обильно прозрачной слюной. Язык шершавый и ребристый тронул закрытую головку и без ласки и подготовки юркнул под нежную плоть. Андрей стиснул зубы: боль тронула крепнущий орган, заставляя выгнуться. Существо облизалось и снова повторило экзекуцию, высвобождая головку от тканей. Когтистые пальцы оказались под мошонкой, царапая. Андрей простонал, кусая губы — ярко ощущался вкус соков морского Бога.

Андрей любил заниматься сексом, а с появлением в его жизни Дагона это вообще стало одним из любимых занятий. Он хорошо относился к обездвиживанию, но когда всё по согласию. Из-за этого он не торопил Дагона: после их первого поцелуя ему было важно, чтобы Дагоша сам пожелал и был готов открыться. Но сейчас дикий, необузданный монстр вытворял пытку без оглядки.

Дрожа от напряжения, Андрей сумел прохрипеть:

— П-пожалуйста… подожди…

Щупальце проникло в тугое колечко мышц. Остальные скрутили бёдра, красные полосы ныли и цвели. Андрей взмолил снова, но голос оборвался на жалостливый стон.

Кончик щупальца проник в уретру, входя глубоко, и Андрей вскрикнул — от остроты, от невыносимого смешения боли и удовольствия. Выкрутив руку, схватил Дагона за плечо и не оттолкнул, не ударил, а просто сжал так крепко и отчаянно, что Дагон, рычащий и дикий, поднял на него взгляд. По лицу пробежала рябь.

— Д-дагош…

Дагон замотал головой и отчаянно ударил себя по голове. Отшатнувшись, он распахнул глаза — они стали обычными, карими, какими привык видеть Андрей. Рука легла на щеку и погладила. На глазах Дагона навернулись слёзы. Он задрожал. Щупальца на миг остановились, но с новой силой вошли и Андрея.

— Ан-ндрюш… Не могу… Не могу-у… не уберёг…

Щупальца продолжали пульсировать глубоко и неутолимо. Человеческое тело яростно вдавили в постель.

Но Андрей после увиденного — любимого Дагона, пробивающегося сквозь безумие — вдруг медленно вздохнул и раскрылся насколько сумел. Тело расслабилось, и в него проникло ещё одно щупальце, толстое и тёмное. Шею сдавило, но Андрей не стал сопротивляться. Он тихо произнёс, так, чтобы Дагон мог услышать:

— Все хорошо… Я не боюсь тебя, Дагош. И ты больше не сделаешь мне больно.

Дагон закусил губу, до крови, прижался к влажному виску, пытаясь вложить в объятия заботу и раскаяние. Но древняя сущность сопротивлялась. В Андрея грубо вошла возбуждённая плоть, выбивая из лёгких кислород.

— Твой. Хочешь — бери. Только смотри на меня. Не отводи глаз.

Дагон всхлипнув кивнул и яростно толкнулся. Парень принимал тяжело и долго. Член стал больше и шире, да и полноценный секс у них был всего пару раз. Андрей напряг пальцы, стойко ожидая, когда боль утихнет. Дагон двигался, а точнее, сила двигала им. Ему выламывало кости в борьбе за свой разум, он старался двигаться нежнее, но сущность, тёмная и беспощадная, не желала уступать.

Андрей сумел вырвать другую руку из хвата и погладил Дагошу по спутанным, красивым волосам, сверкающим в предрассветной мгле.

— Красивый… такой красивый. Самый лучший мой Бог. Мой мальчик, самый любимый, Дагоша. Я скучал, я ждал. Я тебя обидел, да? Обидел… Ты очень ранимый, да…

Дагон слушал, и сердце кровью обливалось от силы Андрея. Он не понимал, как хрупкий человек может говорить такие слова такому монстру, как он. По его щекам текли слёзы, окропляя вздымающуюся истерзанную грудь.

— Нет, Андрюш… Я глупый, чудовище… Почему ты не гонишь меня?! Я не смог уйти, не сумел… Ты, ты-ы. Тянет… к тебе тянет… хочу.

— Вот я здесь. Никуда не денусь. Только твой.

— Я… — Дагон смутившись опустил голову, продолжая вбиваться в горячее тело.

Андрей вскрикнул. Не от боли — от наслаждения. Простата была задета, и возбуждение вкусно раскрылось, пуская мурашки по рукам.

— Андрюш… я хочу… То есть этот хочет — Дагон жестоко царапнул свою грудь — Но тебе плохо. Щас это утихнет и уходи, потому что это же ещё долго не кончится.

— Дагошечка, ты как? Всё хорошо — Писатель провёл подушечкой большого пальца по щечке, погладил чешуйки.
— Нет, не хорошо! — рявкнул Дагон ощетинившись. — Тебя. Мой! Заполнить. Желаю заполнить. — Брови страдальчески поползли вверх. — Это моя природа, я урод, знаю. Хотел избавить тебя от этой мерзости, от боли, но не сумел. Прости…

Андрей с удивлением посмотрел на скорбного вида Бога, а потом тепло-тепло улыбнулся, так как только умел он.

— Ты чего… Дагош, я же сам с тобой хочу быть и когда ты пропадаешь, каждый раз боюсь, что видел тебя в последний раз. Мой Бог, вы такой непостоянный. — Андрей ахнул от первой накатившей волны удовольствия — да и может это самый лучший комплимент моей персоне за все прожитые года. Поэтому… — на болезненном румянце проступила краска смущения.

Дагон глазам не верил, да и ушам тоже. Это самая странная и самая прекрасная особь человеческого вида, что Дагон наблюдал за все прожитые годы до вековой дрёмы. Андрей откинул голову и звонко простонал. Возбуждённый член задевал такие точки, которых Писатель никогда в себе не находил. Орган стал ребристым и очень влажным, он проникал, овладевая, пульсируя и распирая.

— Оплодотворить тебя хочу, — пробубнил Дагон в ключицу, сгорая от стыда и удовольствия.

Андрея прошибло волной возбуждения. Эти слова, эти желания, такие не подходящие для них, но такие возбуждающие.

Парень игриво улыбнулся и облизнул перепончатое ушко:

— Оплодотворить… С этим у нас будут проблемы, дорогой. Но наполни столько, сколько захочешь.

Дагон пристально посмотрел и робко коснулся губ. Писатель углубил поцелуй, вцепившись в плечи, лаская основания щупалец и острые позвонки. Анус трепетно сократился, и семя стремительно, горячо брызнуло внутрь. Парня выгнуло в оргазменной судороге тяжёлого наслаждения, и он затих.

Писатель потерял счёт времени. Он не мог сосчитать, сколько раз его орган становился крепким и сколько раз в него кончили. Его отяжелевшее тело крутили как пушинку: то приподнимут, то развернут и возьмут сзади, то положат на бок, и в нём оказывался не только крепкий член, но и пара щупалец, ласкающих снаружи и внутри, не забывая перебирать яйца и дотрагиваться до влажной головки.

Много становилось в Андрее Дагона. Щупальца были очень текучими и мокрыми, а натруженный член будто встал первый раз и брал с неутомимой силой.  Андрей откровенно дурел, это сладкая пытка сейчас закинула его на такие небеса, что он добровольно не спустится. Писателя понесло, он говорил много и бессвязно, о любви и желании, грязно и откровенно, красиво и романтично. Он называл Дагона своим, умолял кончить в него, шептал, что хочет носить его семя, чувствовать его внутри. И Дагон, слушая этот поток сознания и дрожал от удовольствия.

И вот наконец, когда солнечные лучи осветили их разные, но возбуждённые тела, Дагон дрогнул, мотнул головой и, рыча, кончил в последний раз внутрь.

Изнеможённое тело Андрея задрожало от количества семени: животик округлился, жар опалял стенки ануса и заливал простату. Он громко, на одной ноте стонал, закрывая от удовольствия глаза и тут же открыл, любуясь Дагоном, хмурящимся, трепетным, оргазмирующим всем собой.

Дагон рухнул рядом, не отпуская из живого кокона. Анус ещё долго принимал новые порции семени и сжимал возбуждающийся по новой орган Дагона.

Морской бог встрепенулся и вышел из Андрея. Тот громко простонал, закрыв глаза, не в силах пошевелиться. Горячее выплеснулось на ягодицы, на кровать, светясь в утренних лучах. Дагон спешно отвернулся, закрывая голову руками. Плечи вздрагивали. Андрей, охая, обрушил безвольную руку на укусы и засосы.

Он смотрел на широкую спину любимого, хотел протянуть руку, но не чувствовал в себе никаких сил. Лишь, уходя в беспамятный сон, попросил:

— Не уходи… пожалуйста, не уходи от меня…

Андрей засыпал и чувствовал холод одиночества.

———

Его разбудила облегчающая боль тела прохлада и близость. Вечернее солнце плыло по стене. Андрей открыл глаза и увидел лицо Дагона. Тот сосредоточенно мазал чем-то холодным и успокаивающим пострадавшую шею. И когда его глаза — тёплые, родные — встретились с сонными голубыми, Бог смутился, останавливая движение.

— Проснулся?..  Ты наверное пить хочешь  и есть и полностью вымыться? Глупые вопросы. Конечно хочешь. Я тебя сейчас  отнесу.Я тебе… я сейчас…

— Стой, — Андрей прижался губами к напряжённой ладони и поцеловал острые пальцы.

Дагон вздохнул, желая отстраниться, но Андрей не дал.

— Пока не скажешь, что всё это было, я тебя не отпущу.

Дагон страдальчески посмотрел на потолок и, взяв из баночки голубую мазь, принялся с новой силой и заботой мазать плечи. Его руки дрожали.

— Это была… и продолжается. Гон.

Андрей улыбнулся, но навострил уши.

— Когда мы находим… как у вас называют, половинку, то мы… В общем, всецелое поглощение друг другом. И это новый этап жизни, и это что-то похожее на ваше взросление и создание семьи. И… а ты, Андрюш, ты же человек, и это для тебя очень странно и тяжело. Да и я… — Он запнулся — Не могу тебя… с тобой, ну не могу построить семью, но моя сущность требует тебя. Прости, я теперь вижу, что с тобой сотворил. — Новая порция мази осторожно легла на грудь. — Ты весь в ссадинах Андрюш...

Андрей слушал, а сердце билось. Он не жалел, что связался с Дагоном, но понял, что недооценивал Бога, его тайную природу. И немного опечалился: ведь правда, он человек, мужчина, и не сможет дать то что желает Дагоша. Андрей немного взгрустнул, что не женщина.

Дагон вырвал его из дум:

— Повернись на живот. Надо помазать там, а то… плохо будет.

Андрей понял: между ягодиц саднило. Он долго не думая повернулся и раскинул ноги шире. От мазьи и тут же стало легче.

— Что это? — поинтересовался Андрей, отклячивая зад.

— Водоросли из глубин. Восстанавливают и успокаивают… Прости, Андрюш. Тебе… уходить надо. Я чувствую, скоро это вернётся, и опять я сделаю тебе больно. Уходи, Андрюш.

Обнажённый Андрей лежал рядом с таким же обнажённым Дагоном и ему казались эти слова такими лишними и глупыми. Куда он уйдёт.

— Я не уйду.

— Андрей…

— Я сказал: не уйду. Я с тобой хочу быть. От начала до конца.

— У нас это может продлиться долго.