Грешник. 1

Звать того беса Мнихой, или проще — Мишей. Рожки у него вверх вздёрнуты, острые, черные, из-под косм волос выглядывают, а ноги и вовсе козлиные — шерсть на них густая, смолью отливает, мягкая, поди, на ощупь, да кто ж погладит? Хвостик длинненький, куцый, тоже в шерсти, хлещет себя по бокам, когда злится или когда нетерпение его распирает. Живет он в лесу, в овражке, где даже днем солнце — редкость, и повадился появляться в селе: люд простой пугать да шалости творить. И как-то раз в избе крайней очутился.

В избе той живет Андрей, парень лет осьмнадцати, ладный, кудри русые, глаза голубые, как васильки во ржи. Батюшка у него — поп сельский, муж суровый, Бога боится и других стращает. Спать ложились рано, чтоб греха меньше в голову лезло. Да только грех сам в избу полез.

В тот вечер отец Сергий уже задремал на печи, как вдруг видит сквозь дремоту: в красном углу, где лампадка теплится, тень колыхнулась. Рогатая, тощая, с хвостом, что змеей вьется.

— Чур меня, чур! — зашептал отец, хватаясь за нательный крест. — Сгинь, нечистая сила! «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!»

Читает молитву, а у самого голос дрожит, борода трясется.

Миша-бес стоял, голову склонив набок, зачесался — от святых стишков у него зуд противный начался. Из темноты ухмылка показалась — пасть полна острых зубов, да щель спереди, десной голой блестит. Поднял руку, потер свое козлиное ушко, из-под пальцев шерсть черная, мягкая. Оскалился — и пропал, будто его и не было. Только лампадка мигнула да Андрей на полатях вздохнул во сне.

Отец Сергий всю ночь не спал, псалмы шептал. А наутро наставил сына:

— Видел я беса, Андрей! Упыря лохматого! Видать, чует мою святость, боится, а тебя, неокрепшего, уловить может. Читай на ночь «Отче наш» трижды и «Богородицу» пять раз. Крест на груди держи, не снимай.

Андрей батюшке перечить не смел, кивал. Только в душе было ему не страшно, а любопытно. Бес... рогатый... И в окошко, говорят, такие лазают, к девицам пригожим. А он не девица.

Днем он работал, отцовское слово старался слушать, по хозяйству помогал, умаялся, а ночью, в темноте, когда отец захрапел на печи так, что стекла дрожали, мысли текли сами собой. Тепло под одеялом, рука сама тянется... Грех это, ох, грех. Батюшка говорит — скверна, за такое по рукам надо бить. А рука помнит, как приятно по коже гладить, как жарко становится, когда до самого... дойдешь.

В ту ночь он молитвы прочел, как велено, да наскоро, языком, без души. Лег, укрылся с головой, чтоб тепло было, и дал волю рукам. Дышит часто, глаза зажмурил, представляет, будто не сам себя ласкает, а кто-то другой, с руками горячими, губами жадными...

Открыл глаза.

В углу, на лавке, где лампадка чуть теплится, сидит он. Тот самый. Бес.

Но не страшный, как отец описывал, а... красивый, если слово такое к нечисти применимо. Лицо бледное, глаза горят. Рожки черные из волос торчат. Ножки козлиные: одну поджал под себя, другую вытянул — черная шерсть лоснится, так и хочется тронуть. Хвост свесил с лавки, кончиком поигрывает. Сидит и смотрит прямо на Андрея. Спокойно так смотрит, не мигая.

У Андрея душа в пятки ушла, а телу хоть бы хны. Наоборот, кровь прилила, жарко стало, и рука, что под одеялом срам деяла, где не следует, сжала покрепче.

— Чё, попович? — голос у беса низкий, с хрипотцой, словно смолой по дереву мазнули. — Молиться будешь?

Андрей молчит, только глотает часто.

Бес наблюдает, не мигает даже.

— Я смотрю, ты не очень-то меня гнать хочешь, — бес улыбнулся одними уголками губ, хищно так. — Вон как старался, пока я не предстал перед тобой. Душу молитвой спасти хочешь, а сам... замарался, меня призывал. Зачем звал-то, а?

— Не звал я, — прошептал Андрей, но голос сорвался, и вышло это совсем не убедительно.

— Не звал? — чёртик легко, по-кошачьи, спрыгнул с лавки. Копытца его стукнули тихо. Подошел ближе. — А это что? — Он кивнул на одеяло, что колом стояло в районе паха Андрюшиного. — На меня, что ли, так восстает?

— Это... я... — Андрей залился краской, стыдно до слез, а унять дрожь в теле не может.

Миша встал на колени, опираясь руками о край полатей. Лицо его оказалось так близко, и пот холодной лавиной ухнул меж лопаток, в нос ударил запах — лесной, горькой полыни и сладкого дикого меда.

— Погладь, — вдруг тихо сказал бес, беря руку Андрея и кладя себе на голову, к основанию рогов. — Ты же хотел.

Рука Андрея дрожала, но пальцы сами, против воли, погрузились в мягкие волосы, коснулись шершавого рога. Странно, но до дрожи приятно. Миша прикрыл глаза, хвост его дернулся.

— Хорошо-то как, — выдохнул бес. — А ты говоришь, не звал.

Он открыл глаза, и в них плескалась тьма, но и что-то еще — голодное, неутоленное, одинокое.

— Знаешь, попович, мне там, в лесу, скучно. Лягушки квакают, лешие бродят, тоска зеленая. А тут, в селе, ты вон какой... горячий. И молитвы твои — шелуха одна. Веришь ты не в Бога, веришь ты в тепло, в плоть, в жар. В меня веришь.

— Неправда! — пискнул Андрей.

— Правда, — Миша склонился еще ниже, коснулся губами его уха, шепнул, обжигая дыханием: — Хочешь, я тебе греху помогу придаться?

И не дожидаясь ответа, поцеловал в шею, прямо туда, где билась жилка. Зубы — острые, как иголочки — легонько царапнули кожу.

Андрей охнул и выгнулся, забыв, где он, кто он и что батюшка храпит в двух шагах.

А дальше — сказка сказывается не быстро, а дело делается скоро. Темнота скрыла многое и стоны поглатила в устах горячих, в шепоте откровенном. Стонал Андрей, вцепившись в черные кудри беса, царапая ему спину, пока тот целовал его, к груди спускаясь ниже,крести обходя, оставляя следы — метки острых зубов. На шее, на ключицах, но к жару, что распирало под животом, не лез, лишь ладонь большую, когтистую на руку человека положил, да пальцем к плоти смазкой искрящейся приложился, дразня. Миша был везде, но будто бы нигде. Хотелось сильнее, плотнее, резче. Лишь укусы были такими, что очи открыть от удовольствия сил мочи не хватало. Везде жалил зубами, оставляя алеющие полумесяцы.

— Мое теперь, мой человек, — шептал бес, сжимая Андрея в объятиях, когда тот излился в крепкую общую хватку ладоней. Всё кончилось. Прижимался черт лбом к лбу.

Андрей молчал, обессиленный, счастливый и перепуганный до чертиков. На теле горели укусы, внизу живота сладко ныло и влага греховная подсыхала.

— А батюшка? — прошептал он.

Миша фыркнул, приподнялся на локте. В темноте глаза горели, как у кота.

— А батюшка твой крепко спит. Молитвы его — стена, да только я к нему и не ломился, я к тебе шёл, Андрюш.

И поцеловал в нос.

— Я каждую ночь приходить буду. Хочешь? Чую, хочешь.

— Ты знаешь, как меня зовут? — одними губами спросил Андрей, поднимаясь на постели.

— Так я же бес. Нам положено.

— А тебя как звать?

— Можешь называть: «эй ты, черт» или «бес окаянный», или...

Андрей глаза закатил, растеряв робость, видя, как бесёнок бесится.

— Просто Миша, — серьёзно ответил чертик.

И пропал, только холодок остался да следы укусов на теле, которые к утру стали ярче на белой коже.

Утром отец Сергий глянул на сына, что сидел за столом, кутаясь в рубаху с длинным рукавом, и нахмурился:

— Чего моргаешь, как сыч? И рубаху зачем застегнул, жара ведь?

— Простыл, батюшка, — хрипло ответил Андрей, пряча глаза.

А в груди уже запело, заныло сладко: придет ли сегодня?

Придет. Куда ж он денется. У Андрея теперь метки есть, и в душе поселилась такая сладкая, запретная тоска по черным рогам и пушистым ножкам, что бесёнок прятал, что все святые отцы мира с ней не сладят. Ибо там, где плоть, и, кажется, не только она, говорит громче молитв, — бесу всегда найдется место.

Они шли по набережной. Солнце и правда грело — слабо, по-мартовски неуверенно, но грело. С Невы тянуло сыростью и холодом. Сосульки на карнизах плакали, птицы без умолку кричали свои серенады.

Миша задрал голову и довольно протянул:
— Весна, бл-и-иин.

— Весна, — согласился Андрей.

Они шли медленно, не разбирая дороги. Миша то и дело останавливался, рассматривал проталины, пинал ногой ледышки, подставлял лицо солнцу. Андрей шёл рядом и смотрел на него. На то, как лучи играют на тёмных волосах, как порозовевший нос смешно морщится и шумно хлюпает.

— Ну застегнись. Дитя солнца. Болеешь!

Миша лишь махнул рукой и наклонился к тёмной, едва показавшейся воде. Он щурился и улыбался, поглядывая на Андрея, и тут же отводил взгляд.

— Чего лыбишься? — Андрей встал рядом, опираясь о парапет.

— На тебя смотрю, — честно ответил Миша. — Красивый. Как этот день.

Андрей, переборов дурацкое смущение, взял Мишкину холодную руку и сунул в карман своей куртки — незаметно для прохожих.

Миша сжал его пальцы в ответ.

Грешник 2.

После той ночи жизнь превратилась в пытку.
Отец Сергий словно чуял неладное. Спал чутко, как пёс цепной, то и дело просыпался, крестил углы, бормотал молитвы. А под утро и вовсе вставал на колени перед образами и вычитывал акафисты с таким усердием, будто сам в грехе тяжком увяз. Андрей лежал на полатях, стискивая зубы, и чувствовал, как укусы на теле чешутся, горят, требуют прикосновений — не его собственных, а тех, бесовских, острых и сладких. Порукоблудить — и то нельзя. Отец всё время рядом: то храпит, то ворочается, то молится. Андрей пробовал раз, под одеялом, тихо-тихо, но рука не слушалась, мысль улетала к чёрным рожкам да к козлиным ножкам, и от этого становилось только горше. Бес обещал прийти. И не шёл.

Две ночи промучался Андрей, на третью повезло — отец, уставший после тяжёлого дня, завалился на печь и захрапел почти сразу, крепко, как убитый. Андрей полежал, подождал, прислушался — храп ровный, глубокий. Можно бы и рукой себе помочь, да не хочется. Не то. Не так. Не он.

Ныло, тянуло. Парень глянул в окно. Там, за мутным стеклом, чернел двор, а дальше — лес. Тёмный, страшный, манящий.

И вдруг Андрей понял: самому идти надо.

Решилось всё в один миг. Резко сел, нашарил в темноте порты, натянул рубаху и тихо пошлёпал босыми ногами по полу. Половицы предательски скрипнули, Андрей замер. Отец всхрапнул, перевернулся на другой бок и затих.

Юнец выскользнул за дверь.

Двор встретил прохладой, сырой травой под босыми ступнями, свежестью ночи. И Андрей выдохнул — жалостливо, вымученно. Всё нутро тянуло туда, в черноту леса, где, он знал, ждёт его тот, без кого уже жить не хотелось.

Месяц светил ярко, будто дорогу указывал. Андрей шёл и сам удивлялся своей смелости: в этом лесу кто только не водился — и волки, и лешие, и всякая нечисть. Но страха не было. Только дрожь — от нетерпения.

Овражек будто вырос перед ним. Юноша легко нырнул в гущу леса. Глаза, привыкшие к ночной мгле, разглядели дрогнувший силуэт. Из темноты шагнул он. Андрей замер, не дыша.

Месяц выловил беса, всё ещё пугающего, но такого притягательного: высокого, со стройным станом, с покатыми плечами. Кожа в ночи лунной будто серебрится, манит, и глаза огнём горят.

— Пришёл, — усмехнулся чёрт, и голос его дрогнул. — Сам пришёл.

— Ты не приходил, — шагнул Андрей к нему, чувствуя, как колени подгибаются, как в паху всё пылает. — Я ждал. Я... А ты не шёл.

— Не мог, — чертёнок схватил за плечи, притянул к себе. — Изба твоя молитвами пропахла, дышать нечем. — Знаю, ждал...

Андрей вжался в грудь, довольно щурясь. Вдруг дрогнуло тело бесово и отстранилось.

— Ай. Вот же!

— Что такое? — взволновался Андрей, сокращая такое ненужное расстояние.

Миша почесал грудь и потянул юношу за собой, на мягкий мох.

— Кто к бесу с крестиком идёт, Андрюш? Жжётся.

Андрей кинул быстрый взгляд на крестик и замер.

— Снять? — не решаясь, потянул за верёвочку.

Миша остановил:

— Андрюш, хоть и приглянулся ты мне, но если для тебя это важно — ты не снимай. Просто не буду тебя трогать там.

Андрей подумал. Это подарок последний от матушки почившей, отцовский наказ — не снимать! От греха и злобы отвадит. Но... какое же Миша зло? Эх, не устоял Андрей. Правда, грех, но чего уж? Не воротишь. До конца так до конца. Сорвал он крестик и в сторону, подальше, отложил.

— Смелый! Не боишься бесов? — игриво рявкнул Миша, мотнув хвостом в сторону.

— Тебя нет, — выдохнул Андрей, прося поцелуй.

Умилённо и долго рассматривал парнишку бесёнок. Глаза шальные на шее остановились: из-под ворота показались следы укусов — его метки.

— Больно? — спросил роготый и пальцем тронул самую распухшую и болезненную.

Выдох шумный, но Андрей молча помотал головой.

— Не ври. Вижу, что больно. Ноют, чешутся. Вот такой я бедовый. А ты, человек, ко мне сам идёшь, будто мало тебе.

Андрей стянул рубаху.

— Мало. Ой как мало. Ты сам меня заколдовал, покоя лишил.

— Глупый. Я что, ведьма, по-твоему? Это их методы. Я просто пришёл на зов твой, на жажду. Напоить тебя, козлёночка, захотелось, — играя с вихром светлых волос, пропел Миша.

— Это я-то козлёночек? — прыснул смешком Андрей и за рожки острые схватился, к себе притягивая, целуя страстно.
Зубки острые языком щупая, дёсны голые зализывая. Язык Мишкин длинный глубоко залез и давай хозяйничать. Андрей от удовольствия крепко плечи обнажённые стискивает.

Руки по телу греховному побежали, до шёрстки бёдер добрались. Интересно Андрею поближе бесовскую сущность разглядеть, ощутить, а то в избе тогда всё упустил от страсти слепой.

— Покажи, — шепнул Андрей в ушко вислоухое. — Какой ты, козлёнок мой.

Миша нехотя поцелуй прервал, глаза потупил. Челюсть у Андрея чуть не отвисла — бесёнок что, смутился? Таким это странным показалось, милым.

— Вот народ. Покажи, да покажи! Да что вы там не видели!

Андрей личико горячее к себе повернул, в нос чмокнул, а сам руками бёдра пушистые гладит. Мягкие-мягкие, приятные такие. По колену поднялся, по бедру, и руку остановили. Андрей недовольно на месте поёрзал.

А Миша, будто не замечая, провёл по шее, по ключицам, по груди. Обвёл каждый укус, каждую метку. Андрей вздрагивал, закусывал губу, чтобы не застонать сразу.

— Здесь ноет, горит? — палец Миши надавил на синеву под ключицей.

— Да...

— А здесь? — палец спустился на розоватый сосок, сжал.

— А-ах... и здесь... Мишенька...

— А здесь? — Миша развязал порты, Андрея на себя потянул, чтобы привстал, и спустил тряпки вниз, оставляя его совсем нагим.

Плоть стояла крепко. Миша провёл пальцем по стволу, собрал влагу, поднёс к губам, облизывая.

— Сладкий, — выдохнул он.

И на травку опрокинул, обхватив Андрея за бёдра, притянул к себе и взял в рот.

Андрей вскрикнул — громко, не сдерживаясь. Голос разнёсся по чаще лесной, ударился о деревья, вернулся эхом. И плевать. Можно. Здесь можно.

Миша работал ртом умело, жадно, глубоко. Язык его, длинный, шершавый, облизывал головку, ствол, яйца, снова возвращался, вбирал почти до корня. Андрей звучал, запрокинув голову, вцепившись в чёрные рожки, и стонал не переставая.

— Миша... Мишенька... ещё... так хорошо... не останавливайся...

Миша только мычал довольно, и от этой вибрации вело ещё сильнее. Чувствовал, как по бедру течёт слюна бесовская, смешанная с его собственной влагой, как пальцы Миши мнут его ягодицы, гладят промежность, дразнят вход, но не проникают.

— Сейчас... — выдохнул Андрей. — Миша, сейчас...

Бес отпустил, с влажным чмоканьем. Губы его блестели, подбородок мокрый, глаза горят.

— Не сейчас, — выдохнул он. — Хочу по-другому.

— Давай... только скорее...

Миша развернул его, прижал спиной к себе, одной рукой обхватил за талию, другой направил свой уд ко входу. Андрей чувствовал, как головка упирается, дразнит, скользит по влажной коже. И только фантазировать мог, какой он там.

— Больно будет, — прошептал Миша на ушко красное. — Терпи. Потом сладко станет.

— Давай...

Миша вошёл. Медленно, но сразу глубоко, почти до упора. Вскрикнул парень — от боли, от растяжения, от невероятной полноты. Миша замер, давая привыкнуть, целовал его в шею, в плечо, в затылок.

— Терпи, родной, терпи... сейчас...

И правда — боль отступила, ушла куда-то вглубь, а на её место пришло жаркое, тягучее, нестерпимо сладкое чувство наполненности. Андрей выдохнул, расслабился, подался назад, насаживаясь глубже.

— Ещё, — попросил. — Миша, двигайся... Чё-ёрт...

Задвигался. Медленно сначала, плавно, потом быстрее, жёстче. Каждый толчок отдавался в Андрее вспышкой, от паха до макушки. Он был шумным, не стесняясь, и лес вторил ему эхом.

— Как же хорошо... — выдыхал Миша между толчками. — Какой ты узкий... горячий... как желалось, как представлялось...

— Я... — Андрей уже не говорил, только стонал. — Я... Миша...

Ускорился бес , вколачивался с силой, от которой Андрей едва держался на коленях. Хвост обвил бедро, щекоча.

— Кончу сейчас, — прохрипел Миша. — В тебя кончу.

— Да... да... хочу...

Миша выгнулся, замер, и Андрей почувствовал, как внутри него забилось горячее, густое, как наполняет его до краёв, течёт по напряжённому бедру. И от этого сам излился, не касаясь себя, просто от полноты, от счастья, от любви.

Завалился на бок, Миша опустился следом, всё ещё внутри, обняв со спины, прижал, дыша загнанно.

— Теперь ты ж мой, мой человек, — выдохнул Миша в затылок. — По-настоящему мой, понимаешь, да?

Андрей лишь согласно моргнул, язык будто отнялся.

Они лежали, глядя в небо сквозь ветви. Миша гладил любовно, заботливо — нравилось ему человеческое тело трогать, прикасаться к светлому и солнечному.

— Хочу ещё, — сказал Андрей.

— Сейчас? — Миша приподнялся на локте.

— Сейчас. Только теперь я... Я тебя.

— Хочешь? — голос сел почти до хрипа. — ...Давай. Только я, наверное, другой на вкус. Не пугайся.

— Не испугаюсь, — Андрей перевернулся, устраиваясь между его ножек пушистых, поцелуи быстрые оставляя, раздвинул шире.

Бесовская плоть выглядела... греховной. Крупная, блестящая от влаги, пахло от неё остро, пряно, мускусно, дразняще. Андрей наклонился, коснулся носом головки, вдохнул этот запах — и внутри всё перевернулось от желания.

Лизнул. Осторожно, кончиком языка. На вкус — солёное, горьковатое, острое, но такое возбуждающее, что рот тут же слюной наполнился.

Миша зашипел, выгнулся, хвостом забил по траве.

— Ещё, — выдохнул.

Андрей осмелел. Взял в рот — насколько хватило, длинный больно. Тогда стал работать языком, руками, облизывал ствол, играл с мошонкой, гладил шерсть вокруг, слушал, как стонет бес, как срывается его голос на самые высокие ноты.

— Сейчас... — прохрипел Миша, хватая Андрея за волосы, пытаясь оттащить.

Но Андрей, наоборот, взял глубже.
Горячо, густо, много. Андрей едва успевал глотать, старался, чувствуя, как по подбородку течёт, капает на грудь, на траву. Повела парня, будто опьянел.

Когда Миша обмяк, Андрей поднял голову, облизнулся, улыбнулся мокрыми губами.

— Хорош, — сказал хрипло. — Ты вкусный.

Миша смотрел на него безумными глазами, тяжело дыша. Потом рванул к себе, поцеловал, пробуя себя на его губах, не стесняясь.

— Совсем... — выдохнул бес в рот. — Совсем мой. Пропащий.

— Твой, — согласился Андрей, чувствуя, как по ногам стекают остатки Мишиного семени, смешанные со слюной.

Миша водил пальцем по впалому животу, царапки оставляя, сыто улыбаясь.

— С тобой как в раю, — мечтательно улыбнулся Андрей и к ягодицам притёрся. От выкрутасов ртом, от стонов звонких у Андрея вновь всё пылало.

— Мало чего общего у меня с райскими обитателями, Андрюх — шепнул Миша.

— А у нас свой рай!

Андрей входил медленно, боясь сделать больно, но Миша только подмахивал, постанывая, направлял его.

— Смелее, — похныкивая, просил чёртик разомлевший— Не бойся. Я не хрустальный.

И Андрей осмелел. Хвостик длинный на кулак намотал. Двигался всё быстрее, вбиваясь в беса, чувствуя, как тот сжимается вокруг, как стонет, как царапает спину острыми ногтями.

И долго содрогались они в оргазмах сладких, в  объятиях крепких и поцелуях страстных.

— Бесёнок, родной, — бубнил парень, в дрёму ускользая.

И отозвался он, отвечая, но не услышал Андрей. Тепло, сладко, спокойно стало.

---

Розовый рассвет занимался над оврагом робко, боясь помешать. Луна уже побледнела, истаяла в светлеющем небе.

Андрей открыл глаза и долго не мог понять, где он. Над ним — не низкий потолок избы, а высокое, бесконечное небо, подёрнутое акварельными облаками. Под ним — не жёсткие полати, а мягкий, пушистый мох, пахнущий лесом. А вокруг — тепло, тяжесть, нежность.

Миша обнимал его во сне, прижимая. Чёрная шерсть на его ножках щекотала Андреевы икры, тёрлась о кожу мягко, дразняще — даже сейчас отзываясь в паху сладкой истомой. Хвост обвился вокруг талии, будто во сне боялся отпустить. Голова на плече, чёрные волосы разметались по груди, тёплое дыхание касалось ключицы. В мурашках утопал паренёк в миг ленивого пробуждения.

Сказочно. Волшебно. Так, как, наверное, не бывает, а у них было...

Андрей улыбнулся, макушке, вдохнул запах леса, мёда и полыни. И вдруг внутри кольнуло.

Отец.

Он резко сел, чуть не сбросив с себя беса. Миша заворчал во сне, потянулся, обнял пустоту и приоткрыл один глаз.

— Ты чего? — голос сонный, хриплый, до невозможности родной.

— Домой надо, — Андрей уже шарил по траве в поисках одёжки разбросанной. — Отец хватится.

Миша сел, зевнул, сверкнув клыками. Смотрел, как Андрей спешно одевается, пряча следы.

— Убегаешь, — в голосе беса не обида, а какая-то щемящая нежность. — Боишься?

— ... — Андрей обернулся, подошёл, присел перед ним на корточки. — Когда ещё встретимся?

Миша потянулся, поцеловал  в уголок губ.

— Как захочешь, так и явлюсь, но не в избу. Туда уж не сунусь, не обессудь.

Андрей понимающе погладил чертёнка и кивнул.

— Как почувствуешь, что нужен я тебе, как будешь один — я тут как тут.

Поцелуй долгий, тягучий, не желающий отпускать. Андрей простонал в поцелуй, чувствуя, как снова закипает кровь.

— Иди, — выдохнул Миша, отрываясь первым. — Или не отпущу.

— Иду, — Андрей встал, поправил рубаху, шагнул прочь. Оглянулся.

Миша сидел, освещённый первыми лучами — а ведь Андрей первый раз видел своего беса при солнечном свете. Прекрасный. И смотрел чертёнок с такой любовью, что у Андрея сердце зашлось.

— Я люблю тебя, — вырвалось вдруг, само.

Миша вздрогнул, глаза его расширились, а потом засветились изнутри.

— И я тебя. Беги уже.

Андрей побежал вверх по склону, путаясь в мокрой траве, оглядываясь на каждом шагу. Миша всё сидел и смотрел вслед, пока его фигура не скрылась за деревьями.

На краю оврага Андрей выдохнул, перевёл дух и зашагал к селу. Сердце колотилось, в теле была приятная усталость, на губах — вкус Мишиных поцелуев. Он вышел к околице, когда небо уже совсем посветлело, и заторопился к избе.

Только у самого крыльца хлопнул себя по лбу и замер.

Креста не было. Так и лежит где-то на траве затерянный.

Может, вернуться?

Но было поздно. В избе слышались шаги — отец проснулся.

Грешник 3.

У самого крыльца он столкнулся с отцом.

Отец Сергий стоял на верхней ступеньке, хмурый. Андрей руки прижал к себе, в рубаху закутался, будто замёрз, хотя утро было тёплым. Спрятать бы укусы бесовы, что тело синевой покрыли.

— Где был, сын? — голос отца ровный, но в глазах — буря.

— На речке, батюшка, — Андрей сглотнул, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Душно было, не спалось, вот и пошёл.

Отец недовольно хмыкнул, но посторонился, давая дорогу в дом. Андрей юркнул мимо, почти бегом, но в тени крылечного козырька отец мельком увидел край шеи сына. Синее пятно. Укус.

Сергий замер. Померещилось? Дёрнул головой, пригляделся — но Андрей уже скрылся в избе. Поп перекрестился, отгоняя наваждение, и пошёл на скотный двор.

Андрей тем временем наспех обтёр себя, умылся, в чистые порты быстро залез, а с рубахой запутался. И тут за спиной голос отца раздался:

— Андрей, скотину сходи напои, да молитву прежде прочитай...

Андрей в рубаху нырнул, натянул быстро, следы пряча, и, солнечно улыбнувшись, кивнул отцу.

Перед глазами на миг предстала изодранная спина. У отца Сергия внутри всё оборвалось. Он стоял, лицо осталось неизменным, а сердце колотилось. «Бес вселился в Андрюшу, тело его истязает и душу мучает», — заключила поповская мудрость. Надо действовать слаженно и быстро. Нельзя пугать отрока неразумного и бесу дать понять, что раскрыли его задумку. Тварь может навредить Андрею ещё больше.

Он молча кивнул и вышел.

Андрей выдохнул, прижался лбом к косяку. Не заметил? Или заметил, но тогда точно не смолчал бы? Мысли путались, но одна была яснее других — Миша. Обязательно теперь свидимся.

Утро тянулось бесконечно. Дел невпроворот. Отец ходил хмурый, поглядывал на сына исподлобья, но молчал.

За обедом помолились, принялись за трапезу в тишине звонкой.

Наконец отец отодвинул миску, поднял глаза на сына.

— Сын, — сказал он глухо. — Мне в город нужно. По делам поповским. Новую книгу требников обещали, забрать надо.

Андрей кивнул, стараясь не выдать радости. В город — это надолго. День туда, день обратно — это два дня без отцовского глаза. Два дня с Мишей.

Отец собрался быстро. Уже на пороге обернулся, посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом.

— Молись, Андрей. Молись усердно.

И уехал.

Но не в город. А в соседнее село, за подмогой. За теми, кто знает, как изгонять бесов из отроков неразумных.

Андрей проводил взглядом телегу, скрывшуюся за поворотом, и едва дождался, когда пыль уляжется. Сердце колотилось от радости, от нетерпения, от предвкушения.

— Миша, — позвал он шёпотом, закрыв глаза. — Миша, ты слышишь? Я один. Приходи.

Он открыл глаза и ахнул.

Миша стоял под старой яблоней, прислонившись к стволу, и улыбался. Солнечные пятна играли на его бледной коже.

— Звал, попович? — голос его, низкий, с хрипотцой, обжёг Андрея сладким огнём. — Не думал, что так скоро свидимся!

— Звал, — выдохнул Андрей и бросился к нему. — Батюшка в город уехал. Два дня наши, оставайся.

Они обнялись посреди двора, прямо под солнцем, не боясь ничьих глаз. Миша вдохнул запах его волос, провёл рукой по спине, нащупывая укусы под рубахой.

— Целы мои меточки? — усмехнулся он.

— Целы. А что с ними станется, — прижался крепче. — Все горят... Приятно.

–––

Андрей, опьянённый свободой, бесёнка за собой тащит в сад — кислые яблочки поедать да спелые ягоды уплетать, бездельничая.

Под раскидистыми вишнями уселись. Спелые ягоды свисали гроздьями, тяжёлыми, тёмно-красными. Андрей сорвал одну, кинул в рот, сморщился от сладости. Сорвал ещё и, хитро улыбнувшись, запустил в Мишу.

Бесёнок, спокойно поедавший ягодки, не ожидал сладкой атаки:

— Ну держись!

Началась битва. Вишни летели во все стороны. Миша, хоть и бес, а в детской забаве оказался неуклюжее Андрея — промахивался, целил, снова промахивался, пока не получил ягодой прямо в открытый рот.

— Проглотил? — засмеялся Андрей, довольно сияя.

Миша оскалился, показав длинный язык с раздавленной вишенкой, а потом картинно сглотнул, глаза закатил и руку к груди прижал.

— Помер я!! Сразила ты меня, человек. Вишней в самое сердце.

— Врёшь, чёрт, тебя вишней не возьмёшь! — Андрей рассмеялся и запустил ещё одну в пасть зубастую.

— А ну, давай, кто дальше плюнет! — полетела косточка со свистом и упала далеко в траву, затерявшись среди одуванчиков.

Андрей старался изо всех сил, раздувал щёки, целился — но его косточки падали совсем рядом, будто назло.

— Нечестно! — возмутился он. — Ты же бес, у тебя сил больше!

— А ты человек — у тебя смекалка, — парировал Миша, довольно поигрывая бровями. — Вот и думай, как меня обхитрить.

Андрей фыркнул обиженно, а потом, недолго думая, подскочил к бесёнку, стиснул ладонями его щёки, сдавливая так, что губы сложились трубочкой, и в нос укусил — легонько, скорее щекотно, чем больно.

Миша от неожиданности дёрнулся, забил копытцем по земле и замычал что-то неразборчивое.

— Андрюш... — пробубнил он, смешно шевеля бровями. — Отпу-у-усти...

— Сдаёшься?! — веселился пацан, не разжимая пальцев.

Миша нахмурился, глаза его блеснули озорством, а потом щёлкнул пальцами — и на ладони появился маленький холщовый мешочек.

— Отпушшти, — снова пробубнил он сквозь щёки. — А то не полу-учишь свою вещицу... Совсем забыл про неё?

Андрей увидел мешочек и вмиг сделался серьёзным. Солнечная улыбка сползла с лица, руки разжались. Он потянулся к мешочку, но Миша, заметив перемену, дразняще отдёрнул руку, хихикнул и легонько ущипнул Андрея за бок.

— А ну отдай! — в голосе прорезалась такая тоска яростная, такая боль, что Миша замер, не ожидая.

Прекратилось баловство. Андрей смотрел на мешочек, а в глазах его застыло что-то такое, от чего у Миши внутри всё сжалось.

— Матушкин... — выдохнул Андрей, и губа его дрогнула. — Это матушкин крестик...

Стыд накрыл его волной, горячей и липкой. Вина придавила к земле. Он опустился на траву, обхватил колени руками, уткнулся в них лицом.

— Плохой я, — прошептал тихо. — Сын непутёвый... Человек плохой...

Миша не знал, что делать. Он, бес, видавший всякое, вдруг почувствовал себя маленьким и беспомощным рядом с этим мальчишкой, что сидел сейчас, сжавшись, и тихо страдал.

Миша опустился рядом, сел лицом к лицу, поджал под себя ножки, хвост нервно забил по траве. Не умел он утешать. Пугать мог, искушать, мучать — но не это. Не это щемящее чувство в груди, когда хочется забрать чужую боль себе.

— Плохой? — переспросил глупо.

Андрей не поднял головы.

— Забыл... Его забыл, снял и забыл... И её, выходит, тоже забыл... — голос прервался всхлипом.

Миша протянул руку, накрывая Андреев кулачок, сжал — бесстрашно, нежно, не боясь боли. И сидел так, молча, чувствуя, как дрожит рука.

— Андрюш, — позвал он. — Не грусти.

Андрей молчал.

Миша закусил губу, заёрзал на месте. Слова не шли.

— Ну хочешь... хочешь, я тебя поцелую?

Тишина. Только птички поют над головой.

Миша растерялся. Он перебирал в голове все известные ему способы утешения — бесовские, разумеется, — и понял, что ни один не подходит. Нельзя сейчас искушать, нельзя обещать. Надо что-то другое. Что-то, чему его никогда не учили. Он провёл свободной рукой по своей макушке, по рожкам, вздохнул тяжко.

— Тогда... Тогда я тебя забодаю! — выпалил он отчаянно и, не дожидаясь реакции, ткнулся Андрею в лоб, замотал головой.

Парень вздрогнул, дёрнулся — и вдруг пугливо улыбнулся сквозь слёзы.

Миша выдохнул с таким облегчением, будто гора с плеч упала. Он повалил Андрея на траву, навалился сверху, прижался всем телом, зарылся лицом в шею.

— Ты хороший, Андрюш, — зашептал он горячо, сбивчиво. — Хороший. Самый хороший. Меня вот не прогнал, не бранил за намерения нечистые. За то, что пришёл тогда, в избу, за то, что обещал, за то, что тебя к себе увлёк... Не прогнал.

Андрей под ним лежал тихо, почти не дыша.

— Это я во всём виноват, — отчаянно шептал Миша, и голос его дрожал. — Ты из-за меня... Из-за меня голову пеплом посыпаешь, да? За то, что связался со мной, с отродьем грязным... Прости меня.

Андрей приподнялся, заглянул в глаза, и в бесовских зрачках плескалась такая боль, такая неуверенность, каких Андрей никогда не видел.

— Я уйду, если хочешь, — выдохнул Миша. — Совсем уйду. Если из-за меня ты себя плохим считаешь...

Он почти слез, но Андрей вцепился мёртвой хваткой, впился пальцами в мягкие бёдра, другой рукой обхватил за шею, прижимая к себе, в грудь обнажённую вжался лицом.

— Нет, — выдохнул он глухо, в самое сердце тёмное. — Не смей. Не смей уходить. Я сам хотел, слышишь? Сам. Я тебя позвал. Я к тебе пошёл.

Миша замер.

Андрей поднял голову, посмотрел на него мокрыми от слёз, но уже светлыми глазами.

— Ты думаешь, ты один тут грешный? Нет! И я тоже.

Он провёл ладонью по Мишиной щеке, по острому подбородку.

— А ещё ты — самое лучшее, что со мной случилось. Что ты меня не заставлял, не силком брал, а как равного, как родного. Что ты меня не судишь, не за дело любишь, а просто... Так, как никто никогда не любил.

Миша сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт ком — странный, чужой, незнакомый. Бесы не плачут. Бесы не знают этой влаги.

— Я не уйду, — прошептал Миша хрипло. — Никогда не уйду. Только не гони.

— Не прогоню, — Андрей улыбнулся сквозь слёзы. — Куда ж я тебя прогоню, бесёнок мой? Ты теперь во мне, в сердце моём, в душе. Я без тебя уже не могу.

Миша наклонился, прижался губами к его губам — мягко, бережно, извиняясь за всё сразу. За неуклюжие слова, за неловкие попытки утешить, за то, что вообще появился в жизни и перевернул всё вверх дном.

Андрей ответил — так же нежно, так же прощая.

— Ты не грешный, — шепнул Миша в поцелуй. — Слышишь? Не смей себя так называть. Ты самый лучший. Самый светлый. Даже когда грешишь со мной.

Андрей рассмеялся тихо, счастливо.

— Значит, и светлый и грешный одновременно?

— Именно так!

Они лежали в траве, вишни шумели над головой, солнце золотило кожу, и крестик в мешочке лежал рядом.

Грешник 4.

Андрей аккуратно положил мешочек с крестиком за пазуху, прижал рукой, чувствуя сквозь ткань тепло маленького свёртка. Вылез из-под Мишки, поднялся, зажмурился и, как ни в чём не бывало, улыбнулся, руку протягивая:

— Мишка, пошли, я тебя с Фросей и Борисом познакомлю.

— С кем-кем? — удивился бесёнок, взволнованно озираясь по сторонам.

— Да не бойся, Фрося — это наша коровка, чёрно-белая, в точку, добрая, умно на всех глядит. А Борис — это козёл, глупый, конечно, но играть любит.

Миша глазами похлопал и улыбнулся, хватаясь за протянутую руку.

Стоило Мише на скотный двор ступить, как все рогатые взбудоражились. Та самая Фрося попятилась, телёнка укрывая. А Бориска оказался смелым — прыгать стал. Пришлось Андрею отгонять бодливого, а Миша рожи стал корчить — зверь чуть от страху на земь не рухнул. Смеялись они вслед козлу:

— Что же ты, Мишечка, родственников пугаешь?

Миша насупился, копытцем топнул:

— Нашёл блин кого с кем роднить!

Андрей на завалинке уселся, яблочко достал, потёр краем рубашки и откусил — вкусно. Мишка рядом сел, принюхиваясь: хоть яблочко и кислое, но слюны набежало. Да не один тут голодающий нашёлся. Из-за калитки нос чёрный показался — телёночек, чёрно-беленький, весь в мать, на ножках длинных, как спички, пугливо голову просунул в зазор, на яблоко взор устремляя.

— Мих, смотри. — Андрей стал подзывать малыша яблочком, маня, губами причмокивая. — Иди сюда, не бойся.

Телёнок остановился, глазами тёмными на беса пугливо поглядев.

— Иди, иди, — успокаивал Андрей. — Мих, скажи ему, что не тронешь его. — Парень бесову руку взял и к телёнку медленно стал подносить. — Не бойся, малыш, Мишка тебя не съест.

С укором Миша на Андрея глянул, ноздрями двигая. Гыгыкнул тот и яблоко в ладонь Мише вложил, продолжая подзывать телёнка.

Язык длинный руку тронул, до яблока добрался и стащил, оставляя влажный след. Миша заворожённо на зверька смотрел, а Андрей своим зверьком любовался.

— Как зовут? — негромко спросил Миша, мордочку поглаживая.

— Пока не дал имени. Вообще у них нет имён, отец говорит: нельзя скоту имена человеческие давать. Так они и без имён для него ходят. Козёл — Козёл, Корова — Корова, ну тёлкой называет порой.

Миша головой покачал:

— Давай имя придумаем, а?

— Давай! Может... — Андрей глаза к небу поднял, задумываясь. — Фёдор?

— Почему Фёдор?

— Не знаю. Просто в голову пришло. Или Сашка — был у меня один знакомый, тощий, высокий.

— Что за Саша? — подозрительно нахмурился чёрт.

— Ревнуешь?

Миша помолчал, неотрывно на Андрея весёлого глядя, и наконец серьёзно так ответил:

— Да.

Андрей смутился, к Федору-Сашке потянулся.

— Тогда... Тогда Мишей назовём!

Бесёнок фыркнул, улыбку пряча.

— Лучше тогда Андрей.

— Почему?

— На тебя похож. Такой же трусливый, но смелый. Посмотри на него: еле на ногах стоит, а вышел к нам.

Андрей рассмеялся, руку через плечо перекинул, Мишку к себе притягивая, виском к виску вплавившись :

— Кто трус? Я трус?! — Руку сжал, Мишку игриво придушивая. — Ладно, пусть будет Андрей. Дрюшкой будем кликать. — Телёнок глазками хлопает, с ножки на ножку переминается. — Да, Дрюшка?

---

Солнце к горизонту опускалось, духоту дневную с собой забирая. Хороший день. Они ягод насобирали, калитку на скотном дворе смазали, Андрей в избе прибрался, а Миша во дворе остался ждать, от скуки цыплят перепугал — пришлось ловить напуганные жёлтые комочки. Умаялись, вспотели.

---

Андрей утирая пот со лба, чувствовал, как рубаха к спине липнет, идеей хорошей был посещён.

— Слушай, Мих, — глаза его заблестели. — А ты в баньке русской был? Ох я тебя попарю! С веничком, с парком, как полагается!

Миша головой замотал, отодвинулся даже:

— Да какой там! На банях крестики мелком рисуют, мне путь туда закрыт.

— А если я сотру? — Андрей уже вскочил, потянул бесёнка. — Пойдём, пойдём!

Он бойко зашагал к маленькой бане, что утопала в зелени яблонь, подталкивая упирающегося, но любопытствующего Мишу. По пути у колодца прихватил ведёрко с водой — холодной, колодезной. Подошёл к двери, шлёпнул рукой в недра ведра и мокрой пятернёй решительно стёр три крестика, намалёванных на косяке.

— Путь открыт, — обернулся он, сияя. — Попарим кости, бесёнок?

———

Баню топили вместе. И, кажется, никогда ещё топка не была таким весёлым занятием. Детская радость обуяла их — носились взад-вперёд, таскали воду, таскали дрова, и при этом умудрялись постоянно тыкать друг друга, щипать и целовать.

В предбаннике пахло берёзовым и дубовым веником, размокшим деревом и жаром, который уже начинал просачиваться из парилки. Андрей сбился со счёту, сколько раз они целовались, пока топилась печка. Миша из игривого быстро страстным сделался — прижал Андрея к бревенчатой стенке, стянул рубаху, гладил плечи, слюнявил ключицы, зацеловывая.

— Успеем ещё, — шептал Андрей, задыхаясь от этих ласк и предвкушения. — Я ж совсем расплавлюсь сейчас и от меня ничего не останется.

— Не бойся, не дам расплавиться, — Миша красиво нахмурился и хитро сверкнув очами, хвостиком зацепил ковшик из ведра с ледяной водой — и плеснул Андрею прямо на грудь.

Парень весело вскрикнул, дёрнулся от неожиданности, а потом на Мишку навалился, повалил на лавку, на траву благоухающую, что они заблаговременно натаскали, чтобы мягко и приятно было. Целовались долго, страстно, но руки старались не распускать — оба хотели растянуть удовольствие, распалить друг друга, словно огонёк в печи, чтобы горело потом жарче.

Усадил Андрей Мишку на нижнюю лавку, сам забрался на верхнюю и давай длинные чёрные волосы расчёсывать, плести из них косички. Когда-то, давно, старшая девчонка в селе учила его венки да косы плести — просто так, от нечего делать, кто ж знал, что пригодится для беса. Травинки, ромашки Андрей вплетал в тёмные пряди и любовался — Миша сидел тихо, только хвост подрагивал от удовольствия.

— Андрюш, — вдруг обеспокоенно спросил Миша, поворачивая лицо в сумраке. Тени от свечей скакнули по его влажной скуле. — Не жарко? Ты там не задохнёшься?

Андрей прислушался к себе и удивился — жара он не чувствовал. Совсем. Будто и не было его, будто тело вдруг перестало замечать температуру.

— Всё хорошо, Мишут, — отозвался он, но сам задумался — странно это.

Миша встал во весь рост высокий, и Андрея под мышки потянул, с верхней полки стащил к себе на колени усаживая.

— Как ребёнок, — проворчал он ласково. — А если плохо станет? Посиди-ка лучше здесь, со мной.

— Ты хотел сказать — на тебе, — хитро улыбнулся Андрей и в беса всем собой вжался, бёдрами виляя.

Бесов уд уже крепко стоял, да и Андрей был возбуждён давно, но некуда было торопиться — так хорошо, так правильно сидеть и чувствовать друг друга.

Руки когтистые по плечам щекотнули, лопатки цапнули, ягодицы стиснули. Андрей вздохнул шумно, ноги шире раздвигая, чувствуя, как плоть упирается между ягодиц — снаружи, дразня. Притёрся, зажмурился от удовольствия.

Распалила баня, разнежила. Миша уложил Андрюшу на полати и пристроился к самому сокровенному месту. Губами. Андрей ахнул, грудью подавшись вперёд — язык длинный, шершавый ласкать стал, по колечку мышц широко прошёлся, слюны много набежало.

Вздрогнул Андрей от языка настойчивого. Сладко-то как. Никогда он такого не ощущал — это было интимнее и трогательнее всего, что он сам с собой вытворял. Миша лизал старательно, дышал шумно, и слышно было, как с ножки на ножку переступает, копытцами по мокрым половицам нетерпеливо постукивает.

— Хорошо тебе? — облизываясь, спросил Миша, ягодицы шире раздвигая.

— Очень... очень... — выдохнул Андрей. — Ты ещё делай... В жизни не остановлю... Гореть так гореть...

Но оборвалась его речь — Миша внутрь проник, языком в припухший анус вошёл, руками ягодицы размял, шлёпнул звонко, да мошонку пощекотал. Андрей бёдрами затряс — само как-то пошло. Миша руку к члену потянул, от крайней плоти избавил, головку открыл и ноготком легко щекотнул, уретру дразня.