Сквозь дремоту Хельга почувствовала, как под боком завозилось тёплое и родное. Послышался лёгкий шорох — это босые ступни коснулись прохладного пола, а затем тихий стук удаляющихся шагов.

Хельга недовольно нахмурилась во сне и потянулась к опустевшей подушке, на которой всё ещё хранился запах волос Агаты — ваниль и утренний туман. Прошло всего пару минут, показавшиеся вечностью, как вдруг край кровати прогнулся под тяжестью тела, и знакомое тепло снова прижалось к боку.

— Просыпайся, солнце моё, — раздался над ухом заботливый, чуть хрипловатый со сна голос Принцессы. Он пробуждал окончательно, разливаясь внутри приятным жаром. Ну как можно спать, когда она так просит? Тратить минуту на сон казалось кощунством.

Хельга приоткрыла один глаз.

В окошко уже пробивался утренний свет. Он золотил пылинки в воздухе и очерчивал фигуру Агаты, держащей на коленях поднос. Тёмные взлохмаченные волосы ото сна, чёткий контур плеч делали её неземной, почти магической.

— Доброе утро, — улыбнулась Принцесса, и от этой улыбки в комнате стало ещё светлее и уютней. Она протянула поднос, на котором дымилась кружка с травяным чаем и лежала стопка ещё тёплых, румяных булочек.

Хельга приподнялась, сонная ухмылка тронула её губы.

— А что это за романтика с утра пораньше?

— А нужен повод? — Агата склонила голову набок, и в её глазах заплясали смешинки. — Я люблю завтраки в постель.

— Да, я знаю, — Хельга приняла поднос, поставив его рядом, и свободной рукой потянулась к любимой, поглаживая её по прохладному бедру.

— И тебе спасибо за это. Но делать их самой, оказывается, чертовски приятно. Есть в этом что-то такое... домашнее и простое.
Давай, пей чай, откушивай чудные булочки, — Агата кивнула на угощение, — и помчимся на охоту. Сегодня хочу завалить кого-то покрупнее мираджиков (мирадж — заяц-единорог из арабской мифологии) Вепря? А, как думаешь?

Хельга не стала отвечать сразу. Вместо этого она ловко потянула Принцессу за собой, усадив на колени. Агата тихо ойкнула оказавшись в кольце крепких рук Вдовы. Хельга наклонилась и быстро, но очень нежно чмокнула её в кончик носа. Принцесса зажмурилась и мило сморщила носик, а Хельга, улыбнувшись, прикоснулась губами к её лбу, задержавшись там на сладкие мгновения.

— Мне нравится твой настрой, — шепнула Вдова, отстраняясь, но не выпуская Агату из объятий. Она смотрела на неё с такой теплотой, от которой у самой Принцессы сердце начинало биться чаще. — Боевой.

Хельга провела ладонью по обнажённой спине Агаты, чувствуя, как та инстинктивно жмётся ближе, наслаждаясь прикосновениями. Агата положила голову на плечо, вдыхая родной запах, смешанный с ароматом сна и нагретой за ночь постелью.

— Только допей чай, а то остынет, — пробормотала Агата, касаясь губами ключицы Хельги.

— Хорошо, моя королева, — усмехнулась Вдова, беря кружку и делая глоток тёплого напитка. Агата тем временем взяла булочку, отломила кусочек и, поймав взгляд Хельги, протянула ей.

— Ешь, охотница. Силы понадобятся.

Хельга послушно приоткрыла рот, принимая сладкие угощение и вместе с ним — кончики тонких пальцев Агаты, заставив ту тихо рассмеяться.

— Вкусно, — сказала Хельга глядя в сияющие глаза Принцессы.

День определённо обещал быть интересным, солнечным и наполненным этой тихой, всепоглощающей нежностью, от которой утро становилось в сто раз прекраснее.
Хельга поставила пустую кружку и, притянув Агату к себе для долгого поцелуя, подумала, что, пожалуй, вепрь может и подождать. Пять минут. Хотя бы десять.

#коноплотниковы
Пьяненький Костя
Народ после выхода сериала превратился в безумное полчище зомби, жаждущих свежего мяса. Влад нервно пыхает айкосом, спрятавшись за трубой в какой-то нише, благо клуб, где они сегодня с Костей будут развлекать публику, переоборудован из старого цеха и подобных потаенных уголков в нём предостаточно. Есть куда заныкаться, выдохнуть и собрать стремящееся развалиться на части сознание. С Костей они пока так и не поговорили: сперва неприятная весть, что Плотников из Питера на встречу внезапно решил полететь, предав верный "Сапсан", потом срочная гримёрка, перекус на бегу и уже пора под свет софитов. Только и успели скомканно поздороваться, на секунду обняться, как снова их раскидало в разные стороны.
Влад выходит на сцену вторым, замерев у кулис, глядя, как Константин уже балагурит, улыбается пищащим девчонкам, ёрзая на неудобном барном стуле. Он, судя по всему, вошёл в рабочий режим, а ещё он уже поддатый. Коноплёв покачивает головой, забирается на стул, включаясь в беседу. Время бежит быстро, фанаты радуются говорливости Кости, Влад - его тактильности, ведь зараза Плотников всё норовит то приобнять, то пристроить ладонь на колено, да там и оставить. Жди новых артов. Влад криво усмехается и механически отвечает на очередной вопрос, с тревогой поглядывая на Костю: тот, войдя в раж, раз за разом подзывает девочку-администратора, требуя новый бокал.
- Костян, ты не в Там-Таме - полушутливо говорит Влад, но смотрит серьёзно, на мгновение задержав руку на костином плече.
Плотников, красный, со взором горящим, как нашкодивший зверь изображает покаяние, успев всё-таки глотнуть цветного коктейля.
В отель они едут вместе, наконец-то сцепившись вместе всеми конечностями.
- Владь, ну я дурак - бормочет Костя в шею Коноплёва - Переволновался.
От Кости пахнет выпивкой, лёгким цитрусовым парфюмом и домашним уютом. Влад улыбается, треплет своего дурика по волосам, возится, чтобы Константину было удобнее пристроить бедовую любимую головушку у него на плече и сам прикрывает глаза. Следующие два дня будут принадлежать только им.

Грешник. 1

Звать того беса Мнихой, или проще — Мишей. Рожки у него вверх вздёрнуты, острые, черные, из-под косм волос выглядывают, а ноги и вовсе козлиные — шерсть на них густая, смолью отливает, мягкая, поди, на ощупь, да кто ж погладит? Хвостик длинненький, куцый, тоже в шерсти, хлещет себя по бокам, когда злится или когда нетерпение его распирает. Живет он в лесу, в овражке, где даже днем солнце — редкость, и повадился появляться в селе: люд простой пугать да шалости творить. И как-то раз в избе крайней очутился.

В избе той живет Андрей, парень лет осьмнадцати, ладный, кудри русые, глаза голубые, как васильки во ржи. Батюшка у него — поп сельский, муж суровый, Бога боится и других стращает. Спать ложились рано, чтоб греха меньше в голову лезло. Да только грех сам в избу полез.

В тот вечер отец Сергий уже задремал на печи, как вдруг видит сквозь дремоту: в красном углу, где лампадка теплится, тень колыхнулась. Рогатая, тощая, с хвостом, что змеей вьется.

— Чур меня, чур! — зашептал отец, хватаясь за нательный крест. — Сгинь, нечистая сила! «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!»

Читает молитву, а у самого голос дрожит, борода трясется.

Миша-бес стоял, голову склонив набок, зачесался — от святых стишков у него зуд противный начался. Из темноты ухмылка показалась — пасть полна острых зубов, да щель спереди, десной голой блестит. Поднял руку, потер свое козлиное ушко, из-под пальцев шерсть черная, мягкая. Оскалился — и пропал, будто его и не было. Только лампадка мигнула да Андрей на полатях вздохнул во сне.

Отец Сергий всю ночь не спал, псалмы шептал. А наутро наставил сына:

— Видел я беса, Андрей! Упыря лохматого! Видать, чует мою святость, боится, а тебя, неокрепшего, уловить может. Читай на ночь «Отче наш» трижды и «Богородицу» пять раз. Крест на груди держи, не снимай.

Андрей батюшке перечить не смел, кивал. Только в душе было ему не страшно, а любопытно. Бес... рогатый... И в окошко, говорят, такие лазают, к девицам пригожим. А он не девица.

Днем он работал, отцовское слово старался слушать, по хозяйству помогал, умаялся, а ночью, в темноте, когда отец захрапел на печи так, что стекла дрожали, мысли текли сами собой. Тепло под одеялом, рука сама тянется... Грех это, ох, грех. Батюшка говорит — скверна, за такое по рукам надо бить. А рука помнит, как приятно по коже гладить, как жарко становится, когда до самого... дойдешь.

В ту ночь он молитвы прочел, как велено, да наскоро, языком, без души. Лег, укрылся с головой, чтоб тепло было, и дал волю рукам. Дышит часто, глаза зажмурил, представляет, будто не сам себя ласкает, а кто-то другой, с руками горячими, губами жадными...

Открыл глаза.

В углу, на лавке, где лампадка чуть теплится, сидит он. Тот самый. Бес.

Но не страшный, как отец описывал, а... красивый, если слово такое к нечисти применимо. Лицо бледное, глаза горят. Рожки черные из волос торчат. Ножки козлиные: одну поджал под себя, другую вытянул — черная шерсть лоснится, так и хочется тронуть. Хвост свесил с лавки, кончиком поигрывает. Сидит и смотрит прямо на Андрея. Спокойно так смотрит, не мигая.

У Андрея душа в пятки ушла, а телу хоть бы хны. Наоборот, кровь прилила, жарко стало, и рука, что под одеялом срам деяла, где не следует, сжала покрепче.

— Чё, попович? — голос у беса низкий, с хрипотцой, словно смолой по дереву мазнули. — Молиться будешь?

Андрей молчит, только глотает часто.

Бес наблюдает, не мигает даже.

— Я смотрю, ты не очень-то меня гнать хочешь, — бес улыбнулся одними уголками губ, хищно так. — Вон как старался, пока я не предстал перед тобой. Душу молитвой спасти хочешь, а сам... замарался, меня призывал. Зачем звал-то, а?

— Не звал я, — прошептал Андрей, но голос сорвался, и вышло это совсем не убедительно.

— Не звал? — чёртик легко, по-кошачьи, спрыгнул с лавки. Копытца его стукнули тихо. Подошел ближе. — А это что? — Он кивнул на одеяло, что колом стояло в районе паха Андрюшиного. — На меня, что ли, так восстает?

— Это... я... — Андрей залился краской, стыдно до слез, а унять дрожь в теле не может.

Миша встал на колени, опираясь руками о край полатей. Лицо его оказалось так близко, и пот холодной лавиной ухнул меж лопаток, в нос ударил запах — лесной, горькой полыни и сладкого дикого меда.

— Погладь, — вдруг тихо сказал бес, беря руку Андрея и кладя себе на голову, к основанию рогов. — Ты же хотел.

Рука Андрея дрожала, но пальцы сами, против воли, погрузились в мягкие волосы, коснулись шершавого рога. Странно, но до дрожи приятно. Миша прикрыл глаза, хвост его дернулся.

— Хорошо-то как, — выдохнул бес. — А ты говоришь, не звал.

Он открыл глаза, и в них плескалась тьма, но и что-то еще — голодное, неутоленное, одинокое.

— Знаешь, попович, мне там, в лесу, скучно. Лягушки квакают, лешие бродят, тоска зеленая. А тут, в селе, ты вон какой... горячий. И молитвы твои — шелуха одна. Веришь ты не в Бога, веришь ты в тепло, в плоть, в жар. В меня веришь.

— Неправда! — пискнул Андрей.

— Правда, — Миша склонился еще ниже, коснулся губами его уха, шепнул, обжигая дыханием: — Хочешь, я тебе греху помогу придаться?

И не дожидаясь ответа, поцеловал в шею, прямо туда, где билась жилка. Зубы — острые, как иголочки — легонько царапнули кожу.

Андрей охнул и выгнулся, забыв, где он, кто он и что батюшка храпит в двух шагах.

А дальше — сказка сказывается не быстро, а дело делается скоро. Темнота скрыла многое и стоны поглатила в устах горячих, в шепоте откровенном. Стонал Андрей, вцепившись в черные кудри беса, царапая ему спину, пока тот целовал его, к груди спускаясь ниже,крести обходя, оставляя следы — метки острых зубов. На шее, на ключицах, но к жару, что распирало под животом, не лез, лишь ладонь большую, когтистую на руку человека положил, да пальцем к плоти смазкой искрящейся приложился, дразня. Миша был везде, но будто бы нигде. Хотелось сильнее, плотнее, резче. Лишь укусы были такими, что очи открыть от удовольствия сил мочи не хватало. Везде жалил зубами, оставляя алеющие полумесяцы.

— Мое теперь, мой человек, — шептал бес, сжимая Андрея в объятиях, когда тот излился в крепкую общую хватку ладоней. Всё кончилось. Прижимался черт лбом к лбу.

Андрей молчал, обессиленный, счастливый и перепуганный до чертиков. На теле горели укусы, внизу живота сладко ныло и влага греховная подсыхала.

— А батюшка? — прошептал он.

Миша фыркнул, приподнялся на локте. В темноте глаза горели, как у кота.

— А батюшка твой крепко спит. Молитвы его — стена, да только я к нему и не ломился, я к тебе шёл, Андрюш.

И поцеловал в нос.

— Я каждую ночь приходить буду. Хочешь? Чую, хочешь.

— Ты знаешь, как меня зовут? — одними губами спросил Андрей, поднимаясь на постели.

— Так я же бес. Нам положено.

— А тебя как звать?

— Можешь называть: «эй ты, черт» или «бес окаянный», или...

Андрей глаза закатил, растеряв робость, видя, как бесёнок бесится.

— Просто Миша, — серьёзно ответил чертик.

И пропал, только холодок остался да следы укусов на теле, которые к утру стали ярче на белой коже.

Утром отец Сергий глянул на сына, что сидел за столом, кутаясь в рубаху с длинным рукавом, и нахмурился:

— Чего моргаешь, как сыч? И рубаху зачем застегнул, жара ведь?

— Простыл, батюшка, — хрипло ответил Андрей, пряча глаза.

А в груди уже запело, заныло сладко: придет ли сегодня?

Придет. Куда ж он денется. У Андрея теперь метки есть, и в душе поселилась такая сладкая, запретная тоска по черным рогам и пушистым ножкам, что бесёнок прятал, что все святые отцы мира с ней не сладят. Ибо там, где плоть, и, кажется, не только она, говорит громче молитв, — бесу всегда найдется место.

Они шли по набережной. Солнце и правда грело — слабо, по-мартовски неуверенно, но грело. С Невы тянуло сыростью и холодом. Сосульки на карнизах плакали, птицы без умолку кричали свои серенады.

Миша задрал голову и довольно протянул:
— Весна, бл-и-иин.

— Весна, — согласился Андрей.

Они шли медленно, не разбирая дороги. Миша то и дело останавливался, рассматривал проталины, пинал ногой ледышки, подставлял лицо солнцу. Андрей шёл рядом и смотрел на него. На то, как лучи играют на тёмных волосах, как порозовевший нос смешно морщится и шумно хлюпает.

— Ну застегнись. Дитя солнца. Болеешь!

Миша лишь махнул рукой и наклонился к тёмной, едва показавшейся воде. Он щурился и улыбался, поглядывая на Андрея, и тут же отводил взгляд.

— Чего лыбишься? — Андрей встал рядом, опираясь о парапет.

— На тебя смотрю, — честно ответил Миша. — Красивый. Как этот день.

Андрей, переборов дурацкое смущение, взял Мишкину холодную руку и сунул в карман своей куртки — незаметно для прохожих.

Миша сжал его пальцы в ответ.

Грешник 2.

После той ночи жизнь превратилась в пытку.
Отец Сергий словно чуял неладное. Спал чутко, как пёс цепной, то и дело просыпался, крестил углы, бормотал молитвы. А под утро и вовсе вставал на колени перед образами и вычитывал акафисты с таким усердием, будто сам в грехе тяжком увяз. Андрей лежал на полатях, стискивая зубы, и чувствовал, как укусы на теле чешутся, горят, требуют прикосновений — не его собственных, а тех, бесовских, острых и сладких. Порукоблудить — и то нельзя. Отец всё время рядом: то храпит, то ворочается, то молится. Андрей пробовал раз, под одеялом, тихо-тихо, но рука не слушалась, мысль улетала к чёрным рожкам да к козлиным ножкам, и от этого становилось только горше. Бес обещал прийти. И не шёл.

Две ночи промучался Андрей, на третью повезло — отец, уставший после тяжёлого дня, завалился на печь и захрапел почти сразу, крепко, как убитый. Андрей полежал, подождал, прислушался — храп ровный, глубокий. Можно бы и рукой себе помочь, да не хочется. Не то. Не так. Не он.

Ныло, тянуло. Парень глянул в окно. Там, за мутным стеклом, чернел двор, а дальше — лес. Тёмный, страшный, манящий.

И вдруг Андрей понял: самому идти надо.

Решилось всё в один миг. Резко сел, нашарил в темноте порты, натянул рубаху и тихо пошлёпал босыми ногами по полу. Половицы предательски скрипнули, Андрей замер. Отец всхрапнул, перевернулся на другой бок и затих.

Юнец выскользнул за дверь.

Двор встретил прохладой, сырой травой под босыми ступнями, свежестью ночи. И Андрей выдохнул — жалостливо, вымученно. Всё нутро тянуло туда, в черноту леса, где, он знал, ждёт его тот, без кого уже жить не хотелось.

Месяц светил ярко, будто дорогу указывал. Андрей шёл и сам удивлялся своей смелости: в этом лесу кто только не водился — и волки, и лешие, и всякая нечисть. Но страха не было. Только дрожь — от нетерпения.

Овражек будто вырос перед ним. Юноша легко нырнул в гущу леса. Глаза, привыкшие к ночной мгле, разглядели дрогнувший силуэт. Из темноты шагнул он. Андрей замер, не дыша.

Месяц выловил беса, всё ещё пугающего, но такого притягательного: высокого, со стройным станом, с покатыми плечами. Кожа в ночи лунной будто серебрится, манит, и глаза огнём горят.

— Пришёл, — усмехнулся чёрт, и голос его дрогнул. — Сам пришёл.

— Ты не приходил, — шагнул Андрей к нему, чувствуя, как колени подгибаются, как в паху всё пылает. — Я ждал. Я... А ты не шёл.

— Не мог, — чертёнок схватил за плечи, притянул к себе. — Изба твоя молитвами пропахла, дышать нечем. — Знаю, ждал...

Андрей вжался в грудь, довольно щурясь. Вдруг дрогнуло тело бесово и отстранилось.

— Ай. Вот же!

— Что такое? — взволновался Андрей, сокращая такое ненужное расстояние.

Миша почесал грудь и потянул юношу за собой, на мягкий мох.

— Кто к бесу с крестиком идёт, Андрюш? Жжётся.

Андрей кинул быстрый взгляд на крестик и замер.

— Снять? — не решаясь, потянул за верёвочку.

Миша остановил:

— Андрюш, хоть и приглянулся ты мне, но если для тебя это важно — ты не снимай. Просто не буду тебя трогать там.

Андрей подумал. Это подарок последний от матушки почившей, отцовский наказ — не снимать! От греха и злобы отвадит. Но... какое же Миша зло? Эх, не устоял Андрей. Правда, грех, но чего уж? Не воротишь. До конца так до конца. Сорвал он крестик и в сторону, подальше, отложил.

— Смелый! Не боишься бесов? — игриво рявкнул Миша, мотнув хвостом в сторону.

— Тебя нет, — выдохнул Андрей, прося поцелуй.

Умилённо и долго рассматривал парнишку бесёнок. Глаза шальные на шее остановились: из-под ворота показались следы укусов — его метки.

— Больно? — спросил роготый и пальцем тронул самую распухшую и болезненную.

Выдох шумный, но Андрей молча помотал головой.

— Не ври. Вижу, что больно. Ноют, чешутся. Вот такой я бедовый. А ты, человек, ко мне сам идёшь, будто мало тебе.

Андрей стянул рубаху.

— Мало. Ой как мало. Ты сам меня заколдовал, покоя лишил.