В купчинской квартире пахло чесноком, малиновым вареньем и чем-то ещё — лекарственным и тоскливым. Мартовское солнце тускло пробивалось сквозь замёрзшие стёкла, но не грело. Андрей лежал на своей кровати, укутанный в два одеяла, и мелко дрожал.

Миша стоял в дверях комнаты, чувствуя себя лишним и неуклюжим. В одной руке он сжимал пузырёк с микстурой, в другой — стакан тёплой воды. Андреева матушка встретила его на лестничной площадке и с облегчением выдала инструкции по уходу за сыном, после чего умчалась на работу. «С работы не отпроситься, Мишенька, а он там один, горит весь, второй день. Ты уж побудь, если можешь». И он остался. Конечно, остался. Куда б он делся.

— На, пей. — Миша присел на край кровати, отчего пружины жалобно скрипнули.

Андрей приоткрыл глаза — мутные и уставшие. На бледных щеках горел лихорадочный румянец. Он выглядел беззащитно и одновременно странно красивым в своей беспомощности.

— Мих? — голос Андрея был сиплым, чужим. — Ты чего пришёл? Заразиться хочешь?

— Да меня ни одна зараза не берёт, — буркнул Миша, поднося стакан к его губам. — Пей давай. Мать просила.

Андрей послушно пил, морщась от горечи. Его горячая щека коснулась Мишиной руки, задержалась чуть дольше, чем нужно. Миша легонько отстранился.

— Горячий, как печка, — сказал он, скорее самому себе.

— М-да, — Андрей откинулся на подушку, закрыл глаза. — То жарко, то холодно. Сейчас жарко. Не могу.

Чертыхаясь, Андрей раскидал кокон одеял и, громко выдохнув, выгнулся на кровати. Влажная футболка облепила рёбра и грудь. Миша отвёл глаза от едва проступивших сквозь ткань горошин сосков. Андрей резко присел и яростно стянул футболку, откинув её мокрым комом куда-то в сторону.

— Ну чё ты делаешь? — заворчал Миша, почти как его собственная мать, когда он, Мишка, болел и капризничал.

Он сидел рядом, не зная, что делать дальше. Миша смотрел, как Андрей тяжело дышит, как грудь ходит ходуном. Пот стекал по вискам, терялся в волосах.

Он сходил на кухню, намочил полотенце холодной водой. Вернулся, осторожно положил Андрею на лоб. Тот вздрогнул, но тут же расслабился, вздохнул глубоко и шумно.

— Хорошо, — прошептал он. — Рука у тебя холодная. Дай руку.

Миша замер. Но Андрей, не открывая глаз, уже сам нашёл его руку, сжал её своими горячими, сухими пальцами.

Время тянулось. Миша то подносил воду, то менял полотенце. Андрей то проваливался в дремоту, то вдруг открывал глаза и смотрел на него долгим, изучающим взглядом.

Когда начало смеркаться, Миша уже сидел на полу, прислонившись спиной к кровати и листал тетрадь, пока Андрей не зашевелился.

— Миш, — позвал он. — Иди сюда.

Миша поднялся, навис над кроватью.

— Чего?

— Ложись рядом. — Андрей смотрел на него, и в его глазах, расширенных от жара, было что-то такое, от чего у Миши перехватило дыхание. — Холодно.

— Щас укутаем, — сказал Миша.

— Ага, — легко согласился Андрей. — Но ты всё равно иди.

Миша помялся и медленно лёг на самый край кровати, поверх одеяла. Андрей тут же придвинулся, прижался к нему всем телом. Жар от него шёл такой, что Миша почувствовал, как сам покрывается испариной.

— Тепло, — выдохнул Андрей, утыкаясь носом ему в шею. Его дыхание обжигало. Миша лежал как каменный, боясь дышать.

— Андрюх…

— Ты знаешь, — заговорил он тяжело выдавливая каждое слово, — ты знаешь, как я тебя жду? Всегда. А когда ты приходишь — я смотреть на тебя не могу…

— Ну сейчас же смотришь, — нервно хихикнул Миша. Почему-то сердце колотилось где-то в горле.

— Смотрю и… — повторил Андрей, но уже без прежней уверенности.

Он приподнялся, навис над Мишей, заглядывая ему в глаза. В полумраке комнаты его зрачки были огромными, чёрными, затягивающими.

— Не уходи, — по-детски обиженно прозвучало это.

Всё внутри трепетало и дрожало, всё было так глупо и неуместно. Но Миша не хотел, чтобы это кончалось.

— Куда уйти? — хрипло выдохнул он.

Андрей улыбнулся — странной, счастливой улыбкой. И поцеловал его. В уголок губ, неловко, горячо. А потом его мокрый, липкий лоб прижался к Мишиному виску, и он забормотал снова:

— Ну не смотри ты так.

— Как?

Но Андрей так и не ответил — прижался к груди и затих. Миша чувствовал под одеялом горячую кожу и вслушивался в сбивчивое дыхание.

Вдруг Андрей поморщился и закашлялся, отворачиваясь к подушке. Поднял голову и уставился на Мишу влажными глазами.

— Ты мне снишься? — спросил Андрей тихо.

— …Снюсь, Андрюх, снюсь, — ответил Миша и сам удивился, как легко у него это получилось.

Андрей прижался и засопел.

Миша, смущаясь и радуясь, спрятал от Андрея их общую глупую тайну. Ну зачем им это самое, ведь глупо получилось.

Он накрыл Андрея одеялом, поправил подушку. Потом наклонился, немного подумав, быстро поцеловал его в лоб.

— Спи.

— Гр-р... р-р-р... — с хрипом выдохнул зомби-Князь, но челюсть тут же подалась вниз, едва не рухнув на пол.

— Ну помолчи, Владь, — Горшок бережно придержал лицо ладонями, стараясь не смотреть в пустую глазницу. — Я всё равно тебя не понимаю, а зубки мне твои жалко. Понимаешь, да?

Горшок нервно крутанулся на табурете у стойки, куда наконец-то удалось усадить беспокойную нежить. Та сидела мешком, неестественно вывернув плечо, и тупо пялилась в полки бара с яркими бутылочками согревающего.

Верховный Маг Ягода и Барон напряжённо шептались в углу, то и дело поглядывая то на Горшка, то на племянника, сына.

Челюсть щёлкнула, вставая на место, и Костя, любуясь проделанной работой, вытащил застрявший клубок пыли меж зубов.

— Смотри, всю пыль собрал, — криво усмехнулся он, и улыбка тут же погасла.

Князь смотрел сквозь пространство единственным глазом без намёка на понимание хоть чего-то. Рваная и треснувшая кожа обтягивала когда-то красивое, жизнерадостное лицо. Горшок зажмурился и притянул Князя к себе, уткнувшись лбом в холодный лоб. Сердце заколотилось где-то в висках, голова закружилась от тоски и неверия. Больно, очень больно видеть его таким. Не хотелось верить, что это навсегда.

Горшок, не брезгуя, глубоко вдохнул сладкий запах разложения, пепла и земли, нашёл наощупь скрюченную руку и сжал её.

— Скучаю... — прошептал он, отчаянно желая, чтобы эти слова долетели до того, кого он так сильно любит, чтобы слова не ушли в пустоту. Хотелось верить: он слышит.

Князь, безучастно осевший на стуле, вдруг резко дёрнулся, с хрустом позвонков повернул голову.

— Г-г-г... р-р-шш-к... Го-оршок... — прохрипела нежить, с трудом выталкивая звуки.

Костя замер, не веря ушам. Придерживая челюсть Влада, он расплылся в беззубой, но счастливой улыбке.

— Да это я!! Твой Горшок. Ты меня видишь?

На его возгласы Барон с Ягодой обернулись, прекратив шептаться.

Глаз Влада на миг закрылся, а затем тяжело, с усилием распахнулся — и Костю продрало холодком: в мутной глубине мелькнуло что-то осмысленное, знакомое до боли.

— Я... я-а в-в-в... — проскрежетал голос, и костлявая рука слабо, но настойчиво сжала пальцы.

— Вижу!? Видит! — закричал Костя, не в силах сдержать счастливого вопля, и впился взглядом в любимое, пусть и искажённое смертью лицо.

Барон тяжело опустился рядом, глядя на сына с надеждой. Верховный Маг с деловым видом склонился, разглядывая бледное лицо.

— Ну-ка, ну-ка, — пробормотал Он, проводя рукой перед лицом Князя, тот моргнул, проводив её взглядом. — Так, так... Интересно...

— Что интересно? — Барон подался вперёд. — Ты же говорил, что не получилось. Что достали лишь оболочку и то покоцанную, недокомплект. А тут вон как... Смотрит как живой, осмысленно! — Барон, не сумев скрыть дрожи в голосе, осторожно положил ладонь на вывернутое плечо.

Ягода сочувствующе посмотрел на Анри и вновь сделался отстранённым:

— Магия, это вам не рецепт пирога, тут непредсказуемые вещи случаются. Стало быть, из-за того что при жизни Горшок с Князем были близки... Ну. Сложился эмоциональный якорь. Горшок сработал как катализатор.

Костя поднял на колдуна влажные глаза.

— Так он... он что, оживёт полностью?

— Боюсь что нет, — Ягода покачал головой. — Сознание фрагментарно. Это как бы наш Князь, но он всё равно не с нами. Слова с трудом, движения корявые. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к телу. Мы его из праха да зубка, что Анри сохранил на память, лепили, мало этого, как видишь. И много чего в нём нет, и нужно восстановить. Нужно время. Может и говорить сможет, и передвигаться самостоятельно.

Влад, слушая этот разговор, медленно переводил взгляд с одного на другого. Его пальцы слабо, но настойчиво сжали руку.

— Кос-ст...

— Я здесь, — Костя прижался щекой к холодной ладони. — Я здесь, Влад. Слышишь?

Маг продолжил:
— Главное — постоянный контакт с тобой, Горшок.

На лице Барона появилась редкая для этих печальных дней улыбка.
— Ты на него положительно влияешь.

Костя тоже ухмыльнулся, кинув взгляд на Барона.
В начале их отношений Барон был категорически против союза единственного и любимого сына с бедовым менестрелем и кричал, что «Горшок на тебя плохо влияет». А сейчас... Сейчас они в одной лодке, и если они что-нибудь не придумают, то оба пойдут ко дну. Вместе и бесповоротно.

Барон вздохнул и обратился к сыну:
— Влад, ты уж потерпи. Будем из тебя человека делать... А ты, — он ткнул пальцем в Горшка, — не реви. Делать дело надо.

Костя шмыгнул носом, но кивнул. Он всё ещё сжимал руку Влада, и впервые за последние долгие тяжёлые дни в его сердце затеплилась надежда.