ОГ начал "Чёрные тетради" Хайдеггера и как будто катается на американских горках: бросает от пошлости к мудрости, которые временами смешиваются до неразличения. МК прочитал настолько отвратительное фэнтези, что стыдится даже поделиться названием. Зато АТ пришёлся по нраву "Сон Бодлера" Роберта Калассо. ДБ дочитывает последние страницы первого издания "Истории психиатрии" Юрия Каннабиха (книга – с ума сойти).

«Историю психиатрии» Юрия Каннабиха в прошлом году переиздали охранительным тиражом 300 экземпляров, в дебильной цветастой обложке, за какую-то сумму денег, на которую неприхотливый читатель может покупать себе еды в течении недели. Каннабих, если коротко, изучал пограничные состояния и, в частности, слуховые галлюцинации. Вот когда человеку в таком состоянии чудится вдруг, как его зовут по имени неизвестно откуда незнакомым голосом, это и называется «синдром Каннабиха-Лиознер». Первое издание «Истории психиатрии» вышло в 1928-м году, и на то время казалось книгой со счастливым концом, а сейчас его читаешь с упавшим сердцем: вот советская психиатрия в передовой своей массе пришла к соглашению насчет полной отмены смирительных рубах, решёток на окнах больниц, отказалась от всяческого стеснения пациентов, всю фармакологию успешно заменила непринудительной трудотерапией («бодрящий коллективный труд», по выражению Каннабиха) и даже начала разговор об упразднении самого термина «психиатрия» и ввода более точного – «тропопатология» (наука о расстройствах поведения). Как промежуточный результат, ожидалось посрамление психофобов на всесоюзном уровне, строительство клиники неврозов при каждом (!) вузе, распространение широчайшей сети участковых психиатров-волонтёров, тесно, жадно, бесплатно, оперативно наблюдающих население по заветам Фрейда и под знаменем Бехтерева.
Ну а потом все эти завоевания и прожекты как-то сами собой вылились в карательную психиатрию, когда больных просто закалывают нахуй наркотой и хранят, как овощи, в палатах навечно. Положение в этой области ухудшилось, даже если для сравнения припомнить бедственные стандарты первой половины XIX века.

У Жан-Франсуа Лиотара в его уникальной кинематографической статье есть удивительный образ: ребёнок, чиркающий спичкой. Образ как образчик чистоты – кинематографа, конечно же. Стерильное действие – чирк, огонь, темнота. Чирк, огонь, снова темнота. Г. в своей замечательной статье могла бы найти здесь желание слабого аффицирования; китайцы, приверженцы фейерверкового действа, понимающе покачали бы головой; дед из юфитовского фильма "Папа, умер дед Мороз" сказал бы внучку "Играй".
АТ в детстве любил сильные аффекты: уж если чиркал спичками, то рядом с чем-то легковоспламеняющимся. Воспоминание почти кинематографическое: чирк, огонь, под грушей горит керосиновая палатка, люди бегут со всех сторон с вёдрами; впору бы включить дождь и густым голосом сказать "А Кланька? Кланька где?", но всё это будет позже. Тогда – спички, огонь, чистота кинематографического действа.

В финальных титрах неоскрюбола «Нецелованная» (Never Been Kissed, 1999), в котором фарсово обыгрываются, разумеется, чисто американские реалии школьной системы, фамилии создателей сопровождаются подростковыми фотографиями из выпускных альбомов. Дружную череду сочащихся слюнявыми улыбками физиономий янки внезапно коробит от появления сдержанного московского школьника – а это Алекс(ей) Непомнящий, оператор фильма. Непомнящий в США с 1974 года, а закончил школу всё-таки в Москве. Получается, что в титрах фильма с Дрю Берримор, одобренного Эбертом и собравшего в прокате 55 млн, мы видим фото из советского школьного альбома. И что там за значочек-ромбик на лацкане у Непомнящего? "Всегда готов!"? Или "За активную работу"?

Наутро приснился кошмар: участвую в программе «Стильный приговор», амфитеатр арбитров нависает надо мной, сжимает стальной хваткой, стремится раздавить. Лица не запомнились – вязкое месиво, сочащееся презрением. Судьи разбирают стиль моих текстов, но подсовывают мне какие-то чужие фрагменты. Говорю, что «стиль – это всё, что у меня есть» и не потерплю подлога. Начинается подробное разбирательство каждого обрывка текста, в ходе которого я – внутри сна и, как оказалось, въяве – устаю крайне. Со всех сторон сыплются советы «как правильно писать», лица пытаются проступить из онейрического варева, но разглаживаются, становятся проще, теряют свои черты. Просыпаюсь, чувствуя себя Джеки Чаном после тридцати лет выполнения трюков.

По утрам АТ ест кашу, пьёт чай и смотрит украинский музыкальный канал М1. Достаточно двух клипов, чтобы зарядиться низовой энергией на целый день.

http://cineticle.com/video-/1938-andriana-oy-mamo.html

Марголит — это не «киновед», это и есть само киноведение: марго-литература. Книга «Живые и мёртвое» для нас не настольная — нательная. Сегодня автору этой книги исполнилось 70 лет. Евгению Яковлевичу, как стало известно, собрали с помощью фейсбука денег на компьютер, а значит, новым книгам быть.
На фото: разомлевший малец из редакции Cineticle рядом с юбиляром.

Мартин Скорсезе почему-то решил отправить Полу Шредеру экземпляр книги Ким Чен Ира "О киноискусстве", которая занимает почётное место и на книжной полке одного из редакторов Cineticle. Озадаченный Шредер, полистав труды Великого руководителя КНДР, отмечает, что приблизительно тому же учат на большинстве кинокурсов.

Забавно, что не только грек (ок, греко-француз) Коста-Гаврас снял известный фильм про чилийские события 1973 года. Но и другой грек, Михалис Какояннис, через 5 лет после «Пропавшего без вести» Гавраса, снял аналогичное кино. Его «Милая страна» (Sweet Country, 1987) невообразимо несуразна. Уже только кастинг кажется причудой похмельного продюсера: греческая жрица Ирен Папас, канадская нимфа Кароль Лор, Франко «Джанго» Неро, реднек-дуболом Рэнди Куэйд, партнер Бюль Ожье в фильме Дюрас Жан-Пьер Омон among others. Неудивительно, что это пёстрое лоскутное одеяло плохо греет: фильм – как дурной сон действительно талантливого режиссёра. Однако именно эти неровности и нестыковки, кричащие интонации и неуместные ужимки при встрече с жесточайшим опытом насилия делают фильм Какоянниса не фантазийной историей, как у Гавраса, а какой-то занозой, которую не удаётся выцепить, – несмотря на всю её несомненную эстетическую бедность. Как писал Зебальд, "след правды лишь в тех текстах, что запинаются".